Сказка о последней совести

Глава 1

В некотором лесу, где ещё водились грибы и зайцы, но уже открылись пункты обмена, жил-был Ёжик. Был он не то чтобы святой, но совестливый: бабушкам-ежихам через дорогу переходить помогал, жуков не давил без нужды, а если находил чужой гриб — вешал на сук, чтоб хозяин увидел. Звери его уважали, но посматривали с недоумением: времена наступали такие, что совесть стала обузой.

А времена и впрямь стояли странные. В лесу открылся ломбард. Вывеска гласила: «Скупка души. Обмен на полноценное питание. Круглосуточно». За стойкой сидела Лиса — в очках, с пинцетом и весами. Она оценивала всё: заячью трусость, волчью злость, медвежью лень. Но самым ходовым товаром была совесть.

— Совесть нынче дешёвая, — говорила Лиса, взвешивая очередную порцию. — Вон, у Зайца вчера взяла за мешок моркови. Хорошая была совесть, пушистая. А сегодня уже никто не помнит, что Заяц когда-то заступался за мышь.

Звери кивали. Голод не тётка. А талон на обед — это вам не прошлогодняя кора.

Ёжик держался долго. Всё лето он таскал яблоки на колючках, сушил грибы, экономил. Но к осени запасы кончились. Зима надвигалась лютая. И вот, в один пасмурный день, Ёжик пришёл в ломбард.

— Здравствуйте, — сказал он, переступая порог. — Мне бы... обменять.

Лиса подняла очки:

— Совесть? Ну, показывай.

Ёжик вынул из-за пазухи нечто невидимое, но тяжёлое. Лиса взяла пинцетом, положила на весы. Стрелка дёрнулась и замерла.

— Так, — сказала Лиса. — Совесть чистая, неиспользованная. Даже странно. Ты что, ни разу не предал? Ни разу не промолчал, когда надо было сказать?

— Молчал, — признался Ёжик. — Но потом переживал.

— Переживал — это не считается, — отрезала Лиса. — Ладно, беру. Взамен — полноценное питание. Вот, держи. — Она протянула корзину: грибы, яблоки, орехи, даже сушёную рыбу. — На месяц хватит. Но помни: обратно не принимаем. Совесть — товар невозвратный.

Ёжик смотрел на полки. Там стояли банки. Много. С наклейками: «Трусость. Заячья», «Злость. Волчья, початая», «Честность. Барсучья, почти новая». А на самой верхней полке, отдельно, под стеклом — одна баночка. Без цены. С наклейкой, написанной от руки: «Материнская. Не вскрывать. Плачет».

— А это чья? — спросил Ёжик.

— Это не продаётся, — сказала Лиса, не оборачиваясь. — Это для настроения.

Ёжик взял корзину. Руки дрожали, но не от голода — от чего-то другого.

— А если я... передумаю? — спросил он.

— Передумаешь — приходи, — ухмыльнулась Лиса. — Только у нас уже будет другая акция. Например, «обмен любви на безлимитный буфет». Или «сдача стыда по себестоимости».

Ёжик ушёл. Зиму прожил сытно. Ел, спал, не мёрз. Но весной, когда пригрело солнце, с ним что-то случилось.

Он шёл по лесу и увидел, как Лиса обманывает Белку: будто бы орехи у той червивые, и вообще, за них много не дадут. Раньше Ёжик бы вмешался. А сейчас — посмотрел, подумал и пошёл дальше. И даже не заметил, что не заметил.

Потом Заяц попросил морковку. Ёжик отказал.

— Ты же всегда помогал!

— Я? — Ёжик нахмурился. — Не помню.

Внутри было тихо и пусто, как в выеденном орехе.

---

А на другой стороне леса Медведь, который сдал совесть ещё в позапрошлую зиму, сидел на пеньке и считал запасы. Запасы были хорошие. Настолько хорошие, что он решил расширяться.

— Лиса, — сказал он, зайдя в ломбард и заполнив собой половину помещения. — Давай франшизу. Я открою свой пункт. «Медведь-Ломбард». Слоган: «Не думай — ешь».

— А совесть у тебя где? — спросила Лиса. — Для солидности. Клиент должен видеть, что хозяин тоже... прошёл путь.

Медведь почесал затылок. Совести у него не было давно. Он даже не помнил, куда её дел.

— Слушай, — сказал он. — А можно я у тебя возьму? На витрину. Как экспонат. Для доверия.

Лиса задумалась. Потом достала с верхней полки баночку с наклейкой «Материнская. Не вскрывать. Плачет».

— Вот. Возьми. Но не открывай. И не вздумай примерять. Она чужая. Тебе не подойдёт. И уговор: если клиент спросит, чья — говори, что твоя. Мне репутация дорога.

— А если подойдёт? — спросил Медведь.

— Тогда тебе конец, — сказала Лиса. — Ты начнёшь переживать. А переживание — это убытки.

Медведь кивнул, взял баночку и ушёл. Открыл свой ломбард на той стороне леса, повесил вывеску: «Медведь-Ломбард. Не думай — ешь». Поставил баночку на витрину, под стекло. Для солидности.

Первым клиентом пришёл Волк. Сдал злость. Получил два обеда и добавку.

Вторым — Барсук. Сдал честность. Получил суп и компот.

Третьим — Заяц, который уже второй раз менял совесть, потому что первую обменял на морковь, а морковь оказалась червивая, и он не смог даже возмутиться.

— Слушай, Медведь, — сказал Заяц, — а чего это у тебя баночка под стеклом? Не продаётся?

— Это экспонат, — важно сказал Медведь. — Для доверия.

— А можно посмотреть?

— Нельзя. Она... того. Плачет.

Заяц пригляделся. И правда — в баночке что-то шевелилось. Будто кто-то маленький и очень уставший стучал изнутри по стеклу.

— Слушай, — сказал Заяц тихо, — а если она не хочет? Ну, там, внутри?

Медведь посмотрел на баночку. Потом на Зайца. Потом снова на баночку.

— Не хочет? — переспросил он. — А кто её спрашивает?

И засмеялся так громко, что с сосны упала шишка. Заяц вздрогнул. Но не ушёл. Стоял у витрины, смотрел на стекло. Долго. Медведь уже начал зевать, когда Заяц наконец повернулся и пошёл. К двери. Но перед тем, как выйти, обернулся. Один раз. Посмотрел на стекло. И вышел.

А Медведь, проводив его взглядом, выглянул в окно. Мимо, по той стороне леса, шёл Ёжик. Колючий, сосредоточенный, с пустыми лапами. Медведь посмотрел на него, потом на баночку, потом опять на Ёжика. И записал в книгу: «Клиент потенциальный. Сопротивляется. Придёт».

---

Летом Ёжик снова пришёл к Лисе.

— Что-то не так, — сказал он. — Я сыт, но... как-то всё равно. Такое чувство, будто я не я.

— Это нормально, — кивнула Лиса. — После обмена многие жалуются. Но у нас есть решение. — Она достала с полки баночку. — Вот, «Совесть облегчённая». Дешёвая, почти без угрызений. Всего за одну маленькую подлость в неделю. Хотите?

— А если я не хочу подлость? — спросил Ёжик.

— Тогда — каша, — сказала Лиса. — Без масла. И без соли. И без ничего.

Ёжик посмотрел на баночку. Потом на корзину с едой. Потом на свои колючки, которые вдруг показались ему мягкими и ненужными.

— А можно... вернуть старую? — прошептал он. — Я доплачу. Я согласен голодать.

Лиса вздохнула:

— Нельзя. Сказано же: невозвратный товар. Но могу предложить новую. С гарантией. Только она уже не твоя будет. Чужая. Согласен?

Ёжик долго молчал. В лесу пахло грибами и чем-то горелым. А где-то далеко Волк уже приценивался: свою злость он сдал у Медведя, теперь думал — нельзя ли сдать чужую.

— Нет, — сказал Ёжик. — Не согласен.

И ушёл. Без корзины. Без совести. Но и без новой.

---

По дороге домой Ёжик решил срезать через ту сторону леса — там раньше были хорошие грибные места. Но грибных мест не оказалось. Оказалась вывеска: «Медведь-Ломбард. Не думай — ешь». Под вывеской — витрина. В витрине — баночка. Стекло чистое, натёртое. Внутри что-то шевелилось.

Ёжик остановился. Подошёл ближе. Приложил ухо.

Тихо. Потом — стук. Маленький, упрямый, будто кто-то изнутри стучал по стеклу лапой. Или лбом.

Ёжик постоял. Посмотрел на вывеску. Потом на баночку. Потом опять на вывеску.

— Эй, — сказал он негромко. — Ты там это... держись.

И пошёл дальше. Быстрее, чем шёл до этого. Почти побежал. Но не от баночки — от себя.

А Медведь в окне за кассой проводил его взглядом и записал в книгу: «Приходил. Смотрел. Стучал по стеклу». Подумал. И дописал: «Не клиент».

Посмотрел на запись. Потом на баночку. Потом стёр «Не клиент» лапой. Написал: «Пока не клиент».

---

Вечером, когда Медведь закрыл кассу, к норе Ёжика пришёл Заяц. Худой, с рюкзаком.

— Я ухожу, — сказал он. — В город. На стройку.

Ёжик жевал чёрствый гриб. Не предложил. Знал: Заяц не возьмёт. Или возьмёт, но потом будет стыдно — а стыд у него теперь облегчённый, дешёвый.

— А зачем? — спросил Ёжик.

— Там совесть не нужна, — сказал Заяц. — Ни своя, ни чужая. Там просто работа. Утром — на работу, вечером — с работы. И никто не взвешивает.

— А есть?

— Есть, — сказал Заяц. — Полноценно.

Помолчали.

— Слушай, — сказал Заяц. — Я там был. У Медведя. Видел баночку. Она стучит. Изнутри. Ты знал?

— Знал, — сказал Ёжик.

— И что?

— Ничего. Стучит — значит, живая. Пока стучит — живая.

Заяц поёжился.

— Ну, бывай, — сказал он. — Если вернусь — грибы у тебя будут?

— Будут, — сказал Ёжик. — Чёрствые.

— Это ничего, — сказал Заяц. — Я привык.

И ушёл. Ёжик смотрел ему вслед и думал: вот ещё один. Не сдал — так ушёл. Разница есть? Или уже нет?

---

С тех пор Ёжик жил скромно. Иногда голодал. Иногда помогал бабушкам-ежихам переходить дорогу — просто так, без выгоды. Звери посматривали на него странно. Кто-то крутил у виска. Кто-то завидовал.

А Лиса в ломбарде всё взвешивала и взвешивала. И однажды повесила новую вывеску: «Совесть не принимается. Только обмен. Окончательный».

И никто не заметил, как в лесу стало тише. И как-то... сытнее.

А Медведь остался. Сидит, торгует. Баночка под стеклом стоит. По ночам Медведь подходит к витрине. Стоит. Ухо не прикладывает. Идёт спать. Завтра новый день, новые клиенты, новые совести.

---

Наутро под дверью ломбарда нашли письмо. Бумажка была мятая, чернила расплылись — то ли от дождя, то ли от чего-то ещё. Лиса прочитала его дважды. Потом сняла очки. Потом надела обратно.

Лисе. Лично. Не для вывески.

Здравствуйте, Лиса.

Пишу вам не для того, чтобы вернуть. Я знаю, что товар невозвратный. И не для того, чтобы попросить скидку. Скидок мне не надо.

Пишу, потому что ночью не спится, а грибы кончились. Не в смысле еды — в смысле слов. Хожу вокруг норы и думаю: вот, надо сказать. А кому? В лесу все либо уже сдали, либо собираются. Вы одна, кто говорит прямо. Пусть и прямо в кассу.

Вы мне тогда сказали: «Приходи, если передумаешь». Я не передумал. Я пришёл к другому. Я не хочу вашу облегчённую, чужую, с гарантией. Я хочу свою — ту, которую вы взвесили и убрали на полку. Но раз нельзя, то и не надо. Я, наверное, впервые в жизни понял, что такое «не надо». Это когда пусто, но не хочется заполнять.

Вы всё правильно считаете. У вас весы, очки, пинцет. У вас очередь до реки. У вас «не думай — ешь». А у меня другой учёт. У меня в норе чёрствые грибы, которые я забыл сдать. Я их жую и считаю: вот этот — за то, что промолчал тогда, весной. Вот этот — за бабушку-ежиху, которой я не помог в дождь, потому что спешил. Вот этот — просто так, потому что вкусно.

И знаете, Лиса, это тоже полноценное питание. Только талонов не выдаю. Совесть — как соль. Пока есть — не замечаешь. Нет — всё пресно. Я это теперь знаю.

Я не святой. Я боюсь. Очень боюсь. Не голода — голод я переживу. Боюсь, что однажды приду к вам и возьму. Просто так. Без слов. Потому что будет холодно, или одиноко, или просто захочется котлету. И тогда я перестану быть Ёжиком. Стану клиентом. У вас, наверное, это называется «рост».

Поэтому пишу. Пусть будет бумажка. Бумажка — это тоже колючка, только не на спине, а в столе. Если однажды я приду и промолчу — покажите мне это письмо. Не мне. Себе. Чтобы вы знали: один раз я сказал «нет». Не вам — себе. Вам-то что, у вас бизнес.

И ещё. Я видел баночку. У Медведя. Стоял, слушал. Она стучит. Я не знаю, правда ли она плачет. Но если правда — выпустите её. Не ради меня. Ради себя. Вы же всё равно не спите. Я по ночам хожу — и вы у себя в ломбарде свет не гасите. Я видел. Мы оба не спим. Только вы считаете, а я жую.

Вот и всё. Больше не приду. Не потому что гордый. Потому что боюсь. А страх — это тоже совесть, только с другой стороны.

Остаюсь с уважением, но без совести (пока).

Ёжик.

P.S. Заяц ушёл в город. Если вернётся — скажите, что грибы у меня ещё есть. Пусть заходит. Просто так. Без обмена.

P.P.S. Котлету я всё-таки попробовал. У вас в столовой, через дорогу. Вкусно. Не буду врать. Но больше не пойду. Не потому что нельзя. Потому что можно.

---

Лиса сложила письмо. Убрала в ящик стола. Под замок. Потом открыла кассу, пересчитала выручку, записала в книгу. Всё как обычно. Только в графе «расход» в тот день появилась странная запись, сделанная её собственной рукой: «Баночка. Выпустить. Убыток».

Она так и не решилась. Но и не вычеркнула.

---

Вы думаете, я не читала? Читала. Дважды. И знаете, что скажу — как на духу, а мне-то уж точно можно, совести у меня нет, мне не стыдно.

Вы думаете, я злодейка? Сижу в ломбарде, скупаю души, взвешиваю на весах, подписываю бумажки. Вы думаете, это я придумала?

Я вам так скажу: я — всего лишь бухгалтер. Пришла на готовое. Совесть начали сдавать задолго до того, как я повесила вывеску. Просто раньше это называлось красиво: «компромисс», «уступка», «жизнь такая». А я взяла и назвала это тем, что оно есть. Обмен. Товар-деньги-товар. Всё честно. Ну, то есть без чести. То есть — по правилам.

Вы спросите: а зачем мне самой совесть не нужна?

А зачем? Я сыта. Я в тепле. У меня весы, очки и пинцет. Меня уважают. Меня боятся. Меня не любят, но это необязательно. Ко мне идут. Идут, когда голодно. Идут, когда холодно. Идут, когда очень хочется — не совести, а котлету.

А Ёжик... Ходит, колючий, гордый. Грибы чёрствые жуёт. Бабушкам помогает. Я на него смотрю и думаю: вот чудак. Ему бы корзину — и жил бы как человек. То есть как зверь. То есть — сыто.

Но вы знаете, что самое интересное? Я иногда замечаю, что завидую. Не ему — нет. Завидовать совестливому — это как завидовать нищему: вроде и свобода у него есть, да только на что она? Я завидую тем, кто может просто так, без талона, взять и помочь. Взять и пожалеть. Взять и не взять деньги.

Я так не могу. У меня бизнес.

А впрочем — приходите. У нас новая акция: «Обмен совести на полноценное питание — второй обед в подарок». Только сегодня. Только для вас. Совесть принимаем любую: чистую, ношеную, чужую, детскую. Детская — дороже. Детская — по двойному тарифу.

И не думайте, что вы лучше меня. Вы просто ещё не пришли. Очередь — вон, до реки. Занимайте.

---

А баночка под стеклом всё стоит. И если очень сильно приложить ухо — слышно, как внутри кто-то плачет. Но никто не прикладывает. Все едят.