Сказка о пенсиях

Сказка о пенсиях

Расступись, народ честной, дай слово сказке молвить!

Перед царским теремом — площадь широкая, будто ладонь великанская: брусчатка из камня серого, да от времени гладенькая, словно отполированная слезами да надеждами людскими. По краям площади — столбы резные, в кружевах деревянных, а на них — флаги алые, что на ветру так и пляшут, будто живые. Сам терем стоит, горделиво голову задрав: крыши его — как шлемы богатырские, золочёные, солнце ловят да слепят глаза любопытным; окна — в наличниках узорчатых, будто в кокошниках расписных; крыльцо высокое, с перилами витыми, по которым будто жар‑птицы кружатся да хвостами машут.

А вокруг терема — толпа, гудит, как пчелиный улей, что потревожили палкой. Тут и стар, и млад, и купец в кафтане бархатном, и мужик в лаптях, и бабы в платках цветастых — все друг на друга напирают, чтобы хоть глазком глянуть на царские окна. Голоса сплетаются в один могучий гул: кто кричит, чтоб царь вышел да слово молвил, кто требует правды да суда скорого, кто просто шепчет, да и то слышно, как эхо по площади гуляет. В воздухе пахнет хлебом горячим, дегтем да тревожным ожиданием — будто сама земля затаила дыхание.

Над толпой то и дело взмывают шапки — то ли в знак горячности, то ли чтоб царь сверху заметил; кто‑то трясёт свитком, будто грамотой заветной, кто‑то кулаком в грудь себя бьёт, словно клятву даёт. А стража у ворот терема стоит, неподвижная, как каменные изваяния: бердыши наперевес, взгляды строгие, но и в их глазах мелькает то ли любопытство, то ли сочувствие — ведь и они из этого же народа вышли.

И стоит терем, величавый да неприступный, будто остров посреди бурного моря людского, а площадь перед ним дышит, волнуется, живёт своей особой, шумной и тревожной жизнью — и ждёт, затаив дыхание, что вот‑вот распахнутся царские двери, и выйдет сам государь, и скажет слово, что всю эту бурю утихомирит… или ещё сильнее раздует.

А сам царь-батюшка-ампиратор в светелке сидит, газету чинно и благородно читает, да новости международные одним глазом посматривает. А в светелке той потолки, в три сажени, не меньше, и расписаны так хитро, что и глазом не охватишь: по лазурному полю — звёзды золотые, а меж ними — птицы дивные, жар‑птицы да сирины, крыльями машут, будто вот‑вот сорвутся да полетят по комнате. Стены обиты атласом багряным, да не простым, а с шитьём серебряным: тут и виноградные гроздья, и львы с глазами из самоцветов, и травы узорчатые, что ни стебелёк — то чудо.

Окна в светелке — широкие, в три стекла слюдяных, прозрачных, как слеза девичья; сквозь них льётся свет ясный, играет на парче, на золоте, на узорчатых изразцах печи, что стоит в углу да греет ласково, будто солнышко зимнее. На полу — ковры персидские, толстые, мягкие: ступаешь — и нога не слышит собственного шага, будто по облаку идёшь. По стенам — полки резные, а на них — шкатулки да ларцы окованные, с замочками хитрыми, да книги в переплётах кожаных, с застёжками серебряными.

В центре светелки — стол дубовый, на точёных ножках, столешница малахитовая, зелёная, будто трава вешняя, а по краям — ободок золотой, да с камешками самоцветными: тут рубин горит, как уголёк, там сапфир синеет, словно небо в полночь. На столе — чернильница серебряная, перо павлинье да свитки шёлковые, перевязанные лентами алыми. У окна — кресло царское, высокое, с резьбой тонкой, будто кружево плетёное; спинка его — в виде солнца с лучами, а сиденье укрыто бархатом мягким, да подушкой пуховой, вышитой золотыми нитями.

По углам — сундуки дубовые, окованные железом узорным, а на сундуках — ковры да подушки пуховые, чтобы гостям было сидеть удобно. На стенах — зеркала в рамах резных, да такие чистые, что в них не только лицо своё видишь, а будто и душу разглядеть можно. А под потолком — лампады золотые, что горят ровным светом, не мигают, не коптят, будто сами собой светятся. И пахнет в светелке не дымом да золой, а мёдом да пряностями заморскими, да свежим хлебом, да травами душистыми — будто сама земля русская шепчет свои тайны. Тихо тут, спокойно.

Но тишина не весна даже в этих покоях. Вбегает взъерошенный служка Митька. Волосы растрепаны, глаза горят, со рта пена льется почище Ниагарского водопада, кафтан расстегнут.

- Не вели казнить царь-батюшка-ампиратор, вели слово молвить! - орет не переставая.

- Да угомонись ты окаянный, - откладывает газетку в сторону гарант справедливости, - что еще такого случилось в моей державе?

- Беда царь-батюшка-ампиратор, ой беда, люд перед теремом собрался, тебя требует, проблемы решать хочет.

- Шахтеры, али учителя со врачами? - прищурился гарант справедливости.

- Хуже, пенсионеры.

- Пенсионеры? - аж переспросил, опешив от такой новости государь.

- Угу, они самые.

- А они что хотят, мы же им недавно их пенсии повысили.

- Они кричат, что пенсии повысили на грош, а цены подняли на алтын, - развел руками Митька, - вот и требуют чтоб и пенсии на алтын подняли.

- Понятно, - вздыхает царь-батюшка-ампиратор, встает и идет к балкону, - сейчас я с ними поговорю.

Как вышел царь на балкон, так толпа замолчала, прищурившись и на его самое светлейшей величество уставилось.

- Здарова пенсионеров, - буркнул с балкона царь-батюшка-ампиратор, - вы говорят тут митингуете по поводу маленьких своих пенсий?

- Так точно царь-батюшка-ампиратор, митингуем.

Народ внизу зашушукался.

- Это мне что, теперь вас всех ха антигосударственную деятельность сажать, как предателей родины и ее устоев?

Народ замолчал, в непонимании.

- А чего это мы и предатели? - кто-то снизу набрался храбрости и спросил.

- А как же иначе? В нашей державе пенсии маленькие уже больше тридцати лет, а это значит что?

- Что? - спросили снизу.

- За тридцать лет это стало традицией, а мы традиции чтим, и людишек, спешу напомнить, не уважающих наши традиционные ценности в тюрьму сажаем, как предателей родины. Ну что, кто тут еще против традиций и ценностей выступает, оставайтесь на месте, сейчас охрана для ареста спуститься.

Не прошло и пары минут, как толпа перед теремом растворилась, словно сахар в чае, будто ее никогда тут и не было.

- Вот Митька, и ничего страшного, главное правильно статью уголовную для устрашения подобрать, для усмирения так сказать.