Сказка о мудрой Мулдахре и степных цветах

Часть 1

♪ Мелодия: KPM Music – Glacial Solitude ♪

Над замершим черным полем, чуть скованным морозцем, неслась печальная песнь. По краям холодных борозд торчали редкие сухие остовы сорных трав и цветов. Тихий ветер шелестел меж пустых веток и крон, напоминая о грядущей серой скуке зимы. Легкий мягкий снег падал на голую землю, покрывая ее пушистым ковром. У самого дальнего края поля, одетые в белые летящие платья с фиолетовой вышивкой, стояли женщины. Они воздевали руки к низкому, затянутому облаками небу, их распущенные волосы перепутались и смялись, а из уст доносились слова священной молитвы. Меж них стояли продрогшие дети. Им было приказано стоять смирно во время богослужения, но холодный щипучий ветер проникал сквозь тонкие рубашки, и ребятня то и дело украдкой растирала руки.

Среди этих эльфийских детей мерзли княжна Калалитэ́ль и ее подруга Ата́ри Ами́н. Девочки теперь считались достаточно взрослыми для того, чтобы впервые принять участие в Празднике встречи первого снега. Нянюшка, добрая гномиха А́лма уговаривала княгиню Зитаэ́ль разрешить юным эльфийкам надеть под белоснежные ритуальные платья хотя бы теплые штанишки, но мать и правительница была непреклонна. Дети должны привыкать к традициям и обрядам эльфийского народа, и чем раньше они постигнут тайные смыслы – тем лучше.

Поэтому Калалитэль и Атари стояли в первом ряду возносящих молитвенную песнь, рядом со своими родительницами, и бросали тоскливые взгляды через плечо. Там, позади остальных возле огромного облетевшего клена куталась в три разноцветных шали Алма. Ее встопорщенная рыжая борода явно указывала на то, что она – не эльф, а значит не имеет права участвовать священных ритуалах. Несмотря на дружеское отношение со стороны самих иста́ши.

Когда песнь смолкла, раздались редкие размеренные хлопки. Хлопали женщины, разгоняя кровь по замерзшим ладоням, аккомпанируя себе и настраивая присутствующих на нужный лад. Детишки встрепенулись, взбодрились, на заскучавших лицах появились робкие улыбки. И в момент, когда эльфийки снова запели в унисон, ребятня похватала ветки, сваленные в огромную кучу, и ринулась вперед – к другому концу поля. Калалитэль и Атари тоже старались бежать наравне со всеми, но детских сил едва хватало на то, чтобы не запутаться в подолах длинных рубах.

На том краю запыхавшихся и раскрасневшихся детей поджидала другая группа поющих женщин и сосредоточенных мужчин. Рядом с ними стояли большие серебряные котлы. Под них дети подкладывали веточки и, один за другим, загорались яркие горячие костры. Вскоре подошли остальные женщины и молитва закончилась. Алма, старавшаяся держаться особняком, вновь встала под раскидистым зимним деревом. Княгиня Зитаэль окинула свой народ материнским взглядом, преисполненным любви, и произнесла:

– В этот чудесный предзимний день мы встречаем Первый снег. Да будет эта зима мягкой. Да ниспошлют нам духи много снега. Да не убоимся мы грядущих испытаний. Эль а́рэн хи и́стэ ма́лэн. Иша́мта су́э ибэ́ди. Ха́манэ.

Все эльфы склонили головы и повторили – «ха́манэ».

После недолгой молчаливой молитвы, когда движутся лишь губы, детям было приказано вернуться на поле и начать собирать выпавший снег. Голыми ручками и старшие, и младшенькие собирали первый снег и ссыпали его в большие серебряные котлы. Из холщовых мешков доставали веточки пахучего можжевельника и красной спелой рябины, бросали в медленно закипающее варево. Калалитэль, улучив мгновение, поймала сосредоточенный взгляд няни Алмы, помахала и щёлкнула пальцами. Гномиха медленно кивнула и завязала аккуратный узелок на краю шали. К княжне подбежала Атари и, бросив в воду веточку с маленькими голубыми ягодами, широко улыбнулась.

Едва выглянувшее солнце клонилось к горизонту и наступало время последней молитвы. Дети и взрослые эльфы собрались вокруг догоравших костров и обратили взоры на княгиню Зитаэль. Прекрасная княгиня вновь подала пример и запела тихим мелодичным голосом.

– Эль а́рэн мэ а́тэ иста́вэн.

Эль а́рэн мэ хи́сст эвиэ́н.

Эль а́рэн мэ ро́сэ шиба́вэн.

Эль а́рэн мэ э́рэ хиэ́н.

Красивые светлые эльфийские голоса вознеслись к серому темнеющему небу. На лицах собравшихся прыгали отблески теплых вечерних костров. Дети завороженно слушали, наблюдали и старались не отставать от взрослых, хоть и не у всех получалось достигать той пронзительности песни и голоса.

– Эль а́рэн Элька́нтэле сэ́бвар.

Эль а́рэн Элька́нтэле вар.

Иссэ́рак марэ́нэ иссэ́рак.

Мэ Э́до порэ́нтэ ура́к.

Выведенные из оцепенения Атари и Калалитэль переглянулись. Они понимали все, что пела мать, но вдруг чуткие детские уши услышали новые слова. Элька́нтэле? Почему в песне это далекое неизвестное государство так четко противопоставляется их родному княжеству? Они уже знали о существовании русалок, драконов, людей, далёкого и невообразимого королевства Тиффале́й [1: Тиффале́йские острова – королевство, располагающееся в теплых водах Южного моря на нескольких больших островах и россыпи маленьких], но такие слова услышали впервые.

Песнь закончилась и взрослые эльфы, взяв по большому деревянному черпаку, зачерпнули начавшее остывать пахучее варево. Шепча молитвы, эльфы разбрелись и начали поливать священной водой поле, деревья вокруг него, кусты и дорожки. Юные эльфийки во все глаза наблюдали за старшими. А Атари снова помахала Алме и пощелкала пальцами. Няня кивнула и завязала на шали ещё один узелок. Зитаэль подошла к дочери и, мягко положив ей руки на плечи, пояснила.

– Теперь, когда все наши угодья политы водой первого снега – мы можем не переживать за будущий урожай и спокойно зимовать. Осталось только продержать пост до следующего восхода солнца.

Черпаки передавались из рук в руки, воды в котлах оставалось все меньше. Потом остатки выплеснули на поле большие сильные мужчины-воины и эльфы, проводив взглядами последний всполох заката, отправились по своим домам. Дождавшись нэ́нна [2: Нэ́нна – фрейлина, помощница княгини (эльф.)] княгини Зитаэль, женщины впятером, сопровождаемые двумя стражниками, медленно пошли ко дворцу. Уставшие девочки совсем вымотались, их тонкая обувь из мягкой кожи промокла и отяжелела. Но они должны были проделать этот путь пешком.

В эту священную ночь Атари разрешили остаться вместе с подругой в большой изукрашенной фресками и деревянными панелями спальне княжны. Подружкам постелили рядом и после того, как княгиня Зитаэль, одарив малышек степенными материнскими поцелуями в лобики, ушла, эльфийки тут же повскакивали с мест и пристали с расспросами к няне.

– Вот вы неугомонные птички! – нахмурилась Алма, а меж насупленных бровей у нее светилась улыбка. – Никак вы не замерзли? И спать вам не хочется?

– Ани [3: А́ни – тетушка (эльф.)], расскажи! Ну расскажи! – шумела Калалитэль, дергая гномиху за длинную шаль с завязанными на ней узелками.

– Вот выспитесь, на утро и расскажу.

– Мы до утра не дотерпим! – заканючила княжна. А Атари активно закивала, поддакивая. – Вот прямо здесь и сейчас умрем от любопытства! Что ты тогда утром моей маме и ее папе скажешь?

– Хитрая какая! – возмутилась Алма. От такой незатейливой манипуляции кустистые брови гномихи поползли наверх. – Ты вот нисколечки не любишь свою няню. Я ради тебя мерзну на ваших подлунных ветрах, а ты обещаешь умереть прямо на моих глазах. Неблагодарный ты ребенок.

И возмущенная гномиха подошла к большому камину, где лежали теплые магические камни, и пошевелила их длинной кочергой. Камни грели комнату всю ночь, но иногда их нужно было помешивать, чтобы вновь распалить магические соединения. Так эльфы-исташи заботились о природе своего княжества. Калалитэль прикусила губу. Маленькая княжна поняла, что своим капризом на этот раз сильно обидела няню.

– Ани… – протянула Атари. Девочка сидела на самом краю кровати, поджав под себя ноги и накинув на плечи одеяльце. Золотые волосы светились в бликах магического пламени, а в голубых глазах плясали зайчики. – Мы так замерзли там, в поле. А твои сказки – они такие теплые! Они всегда помогали нам согреться.

– Да, ани! – тут же все поняла Калалитэль и забралась под одеяло вместе с подругой. – Мы выпили лишь горячей воды перед сном, наши животики совсем пустые… А твои сказки – они такие сладкие! Они помогли бы нам забыть о еде.

– Вот вы хитрушки! – заливисто засмеялась Алма. Не умела она долго обижаться, к тому же – как можно обижаться на таких милых и смирных девочек? Поэтому гномиха поправила шали и бороду, и села рядом с победившими воспитанницами. – Спрашивайте, чего хотели узнать?

– Первый узелок! – вскрикнула Калалитэль, хватая удачу за хвост. – Зачем поливать поля снегом с рябиной и можжевельником?

– Рябина – это символ плодородия, а можжевеловые лапы и ягоды – символ вечной жизни, – улыбнулась Алма. Из огромного своего платья она достала щетку и начала мягко расчесывать кудри княжны. – Эдо – маленькое княжество и все здесь подчинено законам природы и солнечного круговорота. Если не будет достаточно запасено пищи на зиму, весной не появятся первые всходы, а летом с юга придут суховеи – то голод поселится в заповедных лесах. О своем народе нужно заботиться. Князь Эрлирон – мудрый и заботливый правитель.

– Мой папа – молодец, – заулыбалась Калалитэль, рассыпая по плечам багряные кудри, – И я его очень люблю.

– А второй узелок, ани? – спросила Атари тоненьким голосом, прижавшись поближе к собеседницам. – В своей песне княгиня Зитаэль упомянула какое-то другое государство. Элькантэле, так кажется?

Алма задумалась на мгновение и перестала расчесывать волосы Калалитэль. Стоит ли рассказывать маленьким девочкам, которым нельзя познавать ничего про окружающий мир, за границей священного озера, такие сложные вещи? А ведь им очень хочется узнать побольше о том, что находится «за переделами». А она – Хранительница Легенд, сможет ли удержаться от длинных интересных рассказов?

– Когда-то давно эльфов было очень много, – проговорила Алма нерешительно. – У всех них были свои большие и маленькие княжества. Они торговали друг с другом, дружили и создавали крепкие семьи. А на самом севере находилось королевство Элькантэле – самое большое и могучее. И управлял им справедливый король. И он был старшим братом каждому князю.

– Ани, неужели где-то существуют такие же эльфы, как мы? – прошептала Атари. Ее голубые глаза распахнулись то ли от удивления, то ли от счастья. Ведь они были не одни в этом мире!

– Ну когда-то вы думали, что и меня не существует! – усмехнулась в рыжую бороду Алма. – А некоторые до сих пор так думают. Так почему бы где-то не существовать ещё эльфам? Таким же, но другим?

– Но что это значит, ани? – промолвила Калалитэль, заправляя за ушко длинную прядь багряных волос. – Чем провинились эльфы Элькантэле, что мама спела про них такую плохую песню?

– Они позабыли свой долг, – чуть поежилась Алма. Наступали долгие зимние ночи и ей, выросшей в тепле подземелий, было холодно, как никогда. – Свой долг и обещание заботиться обо всех эльфийских народах. Они возгордились собой и своим высоким положением, взалкали богатств и почестей. Им стало недосуг заботиться о ком-то кроме себя. И южные княжества начали чахнуть. Тогда князь Эдо, ваш далёкий прадед взял эти обязательства на себя.

– Это был дедушка Эндерло́н, да, ани? – Калалитэль была умной маленькой эльфийкой.

– Да, детка, – кивнула Алма. – А когда ты станешь взрослой, это будет твоим долгом – заботиться обо всех эльфах княжества Эдо.

– Но я же такая маленькая! Как могу я позаботиться обо всех, обо всех эльфах? Ведь их много, а я – одна! – всплеснула руками испугавшаяся Калалитэль. Девочке даже стало холодно от внезапно услышанной новости. Наверное, Князь Эрлирон преподнес бы ее немного позже и как-то по-другому.

– А вот знаете... – протянула Алма, задумчиво вглядываясь в окно, за которым почивал уставший предзимний лес. – Жила когда-то, далеко на востоке отсюда, среди пыльных плоских равнин и степей Акафи́ра одна бха́гат по имени Мулдахра́. И она лучше многих знала, что такое долг, потому что её долг простирался далеко за горизонт, куда хватало взгляда.

– Кто жил? Что такое бхагат, ани? – почти шепотом поинтересовалась Калалитэль. Ее маленькое сердечко сладко подрагивало в предвкушении новой сказки, и она боялась неосторожным вопросом спугнуть самое начало. Атари нащупала ладошку подруги и крепко сжала. Княжна горящим взглядом ответила на рукопожатие.

– Бхагат, по-эльфийски – это почти что жрица, – улыбнулась Алма. – Но не совсем. Бхагат может стать только избранная девочка, которая учится с самого детства, а потом до самой смерти выполняет свой долг перед племенем. И Мулдахра была именно такой...

[1] Тиффале́йские острова – королевство, располагающееся в теплых водах Южного моря на нескольких больших островах и россыпи маленьких

[2] Нэ́нна – фрейлина, помощница княгини (эльф.)

[3] А́ни – тетушка (эльф.)

Часть 2

♪ Мелодия: Live Voices – Fallof Earth ♪

Жила когда-то давно одна бха́гат. И была она не такая, как нынешние бхагат, не закутанная в драгоценности и шелка, не окруженная стайкой услужливых служанок, нет. Она была сердцем племени, она была его песнью надежды. Звали ту бхагат Мулдахра́. Племя Мулдахры – тулэбэ́й, «племя туч», жило далеко на востоке среди пыльных равнин и степей Акафи́ра тогда, когда мир был прост и понятен, и каждый с честью и достоинством выполнял свой долг. А у Мулдахры долг был больше всех, он простирался от самых кончиков далеких северных гор до пустынь на юге и весь был ее.

И хоть Мулдахра еще ходила в ученичестве у старой Фахы́к, она уже хорошо освоила все свои обязанности и приемы. Обязанности перед богами и перед племенем, которые будет исполнять до самой смерти. Фахык была довольна юной и сильной ученицей – мыслями ее, чистыми и свободными, и дивной, невиданной в тех краях красотой и гармонией. Старейшины племени и вождь тулэбэй – великий сунн, не могли налюбоваться на красавицу Мулдахру. А девушка никогда не забывала возносить молитвы богу степи и коней Ы́ндэку, приносить ему жертвы, поддерживать ритуальный огонь и общаться с духами предков. Ведь, как говаривала Фахы́к – «Долг каждого живого – помочь живому. И почитать своих мертвых. Долг каждой живой и мертвой бхагат – помочь каждому живому и мертвому».

Но втайне от всех несла Мулдахра в сердце великую печаль и скорбь. Ее тяготила безжизненность степи, скудость ее богатств, желтая пожухлость ковыля да серая громада неба над головой. Мулдахра удивлялась – как могут их молитвы достигать ушей досточтимых предков и бога коней Ындэка, сквозь эту тяжелую серую преграду, накрывшую мир как грязная пыльная чаша? Как может Великая богиня-мать Узу́л, хранительница всех племен и наречий, позволить народам прозябать в вечной тьме войны, биться за ничтожные клочки тощих лугов и пастбищ?

Она мечтала о другой жизни, наполненной красками и светом. О той, которую описывали в своих сказках изредка забредавшие к камельку племени тулэбэй торговцы. Моряки далекого запада повествовали о роскоши дворцов и рынков пряностей, а Мулдахра из всех их речей слышала лишь про лазоревую глубину океана и разноцветных рыбок. Купцы с восточных равнин хвастались плодородием почв и строгостью нравов местных красавиц, а Мулдахра из всех их речей слышала лишь про зелень садов и парков. И однажды, снедаемая тоской, она обратила к Ындэку такие слова.

– О, бог степи и коней Ындэк, могучий, как ветер, и крепкий, как ковыль! К тебе обращаюсь за ответом и помощью! Почему прозябаем мы на нашей земле, будто оставленные духами и предками? Почему мир вокруг нас сер и безжизненен? Почему пастбища наши скудны, кони – немощны, а дети – хилы? Почему перестали предки отвечать нашим мольбам? Неужто молитвы не достигают их чутких ушей, утыкаясь в закрытое тяжелыми облаками небо? Как могу я, бхагат Мулдахра, исполнить свой долг и помочь своему народу, если боги глухи?

Но небо молчало. И сухие степные травы безмолвно качались под легким ветерком. Понурив голову, Мулдахра ушла в шатер, где жила и училась у мудрой Фахык. Подкормив огонь парой сухих веток и окурив черепа тотемных животных дымом, Мулдахра улеглась спать. И явился к ней во сне огромный горящий черный жеребец. Глаза его были красными, а позади над самым горизонтом вставала круглая Луна, какой Мулдахра никогда в жизни не видела. И заговорил он человеческим голосом.

– Я услышал твой плач, Мулдахра. Услышал и решил, что настала пора помочь подлунным жителям, прозябающим в скорби и усталости. Эти края поразила жестокая болезнь и они давно не могут отправиться. Мир ваш накрыт огромным плотным куполом из зла и несчастий и не достигают больше ушей предков и духов ваши мольбы. Если чувствуешь в себе силу – то предстоит тебе отправится на север, на юг, на запад и на восток, далеко от кочевий племени тулэбэй. В тех краях ты отыщешь ответы на свои вопросы и сможешь разрушить оковы зла, чтобы дозваться до предков. И голос мой станет твоей опорой в путешествии.

И вспыхнув ярким пламенем, жеребец исчез, а Мулдахра проснулась. Едва разлепив глаза, юная бхагат выскочила из шатра наружу, подняла глаза к небу, но ни Луны, ни красавца-коня, ни знаков от предков не узрела – лишь огромную темно-серую да беззвучную громаду.

Дотерпев до скупого рассвета, Мулдахра пошла на поклон к великому сунну племени и потребовала созвать собрание старейшин. Старцы удивились просьбе юной бхагат, не пожелавшей прежде ни с кем ничего обсудить, но явились к утреннему костру. Накрапывал мелкий дождь и собравшиеся мечтали о том, чтобы убраться под надежные кожаные крыши шатров. Выпрямившись в струнку, перед старейшинами стояла Мулдахра. Облачаясь в традиционный ритуальный наряд из множества юбок, украсив голову косами, талию – широким кушаком и передником, а руки и шею – украшениями из множества бусин, бхагат выглядела красиво и празднично. И совершенно неуместно. Женушки и старухи, кучкой прижимавшиеся к костру с противоположной стороны, зашептались, что у ученицы старой Фахык, наверное, не все дома.

– Мы собрались здесь по твоему зову, Мулдахра, – произнес великий сунн, оглаживая длинную тонкую бородку крючковатыми пальцами. – Что тревожит тебя, дитя?

– Этой ночью во сне мне явился бог степи и коней Ындэк, – торжественно произнесла Мулдахра. Глупые женщины тут же переполошились и запричитали. А мудрая Фахык, опиравшаяся на длинный узловатый посох, сузила подслеповатые глазки и внимательно уставилась в костер. – По его воле я должна покинуть племя и отринуть ученичество. Ради помощи всем живым и мертвым.

– Твой долг быть со своим племенем, Мулдахра! – всплеснул руками великий сунн. – Как ты можешь нас покинуть в час заботы и нужды? Скоро уж закончится зимовье, и пора нам будет трогаться в путь!

– Меня поведет дух Ындэка, о, великий сунн. Он говорит, что мой долг также и в помощи другим, не только – нашему племени.

– Тогда поступай, как знаешь, – махнул рукой сунн племени, – Но знай, всем помочь нельзя, а помочь оставленному ближнему может не хватить времени и сил.

И собравшиеся начали расходиться. Кто-то глядел в сторону Мулдахры неодобрительно, кто-то корчил рожицы или презрительно отводил нос. В их понимании бхагат совершала великий грех – оставляла тех, кто ей доверился без помощи и наставления, а мертвых и духов – без заботы живых. Лишь старая Фахык попрощалась с отступницей, одарив девушку напоследок маленьким золотым кулоном в виде лошадиной головы.

Часть 3

Собравшись в дорогу, оставив ученический венец и немногословную Фахык, бхагат Мулдахра вывела коня и помчалась далеко-далеко от стойбища своего племени тулэбэй. Она торопилась успеть на север, на юг, на запад и на восток – в те страны, которые нуждались в ней. А она – в них. Так сказал и напутствовал Ындэк. Мулдахра чувствовала, что бог степи и коней теперь незримо будет находиться рядом с ней.

Но чем дальше оставался родной дом, тем сильнее опускались плечи юной Мулдахры, тем чаще она оборачивалась через левое плечо и сомневалась в своем решении. Ведь там осталась родня и племя, которое нуждалось в ней. И тогда Ындэк рассказывал ей сказки о древних государствах и дальних походах, о премудрых птицах и старинных забытых руинах. Так проходили их дни. Преисполняясь силы духа, бхагат гнала коня вперед, к далеким северным скалам, а устав – зажимала в кулаке золотой кулон и шептала предкам слова благодарности.

Покинув кочевья племени тулэбэй, племени ларссы́к, племени камалдэ́к и множества других, имен которых Мулдахра уже не знала, бхагат поняла, что совсем потерялась и едва различает юг от севера, а верх от низа. Серая мгла накрывала мир. Серый безжизненный ковыль шевелился под ногами. Серое небо туч заполняло все пространство над головой до самого горизонта. Юная девушка почувствовала, что от подступающего страха перед этим огромным бесконечным серым нечто, у нее трясутся поджилки и дрожат, как от холода, губы. И тогда Ындэк прошептал прямо на ухо.

– Ложись-ка спать, Мулдахра, под той большой корягой. Утро вечера мудренее.

И Мулдахра легла спать под корягой, накрывшись теплой лошадиной попоной, обняв за шею доброго тулэбэйского степняка. А над головой свистел холодный ветер и что-то всю ночь кряхтел и шептал.

На утро Мулдахра не узнала родную свою степь. Серый выцветший ковыль будто налился новой жизнью – распрямился, распустил белоснежные кудри. И вокруг, куда хватало взгляда, меж травянистых пучков распустились яркие желтые цветы. Бхагат изумленно протерла глаза, пытаясь сбросить наваждение, ведь никогда раньше она не видела таких ярких, жизнерадостных красок. Но сколько бы Мулдахра не хлопала ресницами – а цветы оставались на месте. И тогда девушка, забыв все на свете, кинулась их собирать. Маленькие, неказистые, всего с четырьмя лепестками, но они были самым прекрасным, что когда-либо видела она раньше.

– Стой, глупая! – вдруг закричал духа Ындэка. – Цветы эти не из подлунного мира! Погубят они тебя.

Но было поздно. Из-за зарослей ковыля, никем незамеченный, подобрался к Мулдахре большой скорпион. И прыгнул. И ужалил в самое сердце.

Бхагат пошатнулась и выронила букет. Ноги вдруг стали мягкими, голова закружилась, а в ушах заколотило ударами ритуального бубна. Холод пробрал до самых костей. И тут на землю что-то упало, заблестев. Превозмогая страх и дрожь, Мулдахра пошарила рукой по земле и нащупала золотой кулон в виде лошадиной головы. Расколотый на пять частей. На него пришлась вся мощь скорпионьего ядовитого удара. Вздохнул Ындэк.

– Повезло тебе. Мудрая Фахык знала, чем тебя одаривать.

Всплакнув над своей глупостью и торопливостью, которые лишили оберега и памяти о доме, Мулдахра спрятала осколки в карман и вновь огляделась вокруг. Истлел и исчез букет цветов, белые нити ковыля вновь обернулись сплошным серым полотном, и скорпион исчез где-то в густых зарослях. Ушло наваждение.

– Будь осторожнее и осмотрительнее в следующий раз, Мулдахра, – напутствовал Ындэк. – Многое тебе предстоит совершить с твердой рукой, холодным разумом и сильным сердцем, чтобы исполнить свой долг перед всеми живыми и мертвыми. Не отвлекайся на сиюминутные мелочи, какими бы важными и великолепными они тебе не казались. Все это проходящее. Лишь в самом конце пути получишь ты истинную награду.

– Я буду мудрее и осмотрительнее, бог степи и коней. Прости, что не послушала тебя в этот раз.

И, собравшись с силами, ведомая голосом Ындэка, Мулдахра взобралась на своего жеребца и отправилась дальше на север. Там, впереди уже виднелись покрытые снегом вершины синих гор. А самые высокие пики терялись в тумане и бесконечных серых тучах, накрывавших мир.

И вот Мулдахра, сопровождаемая Ындэком, добралась до самого подножия великих северных гор. Редко кто из ее народа забирался так далеко на север. А места вокруг казались совершенно необитаемыми. Никто не пел песен, не перегонял скот и не чинил кожаных крыш семейных шатров. Увидела вдруг бхагат, что на большой круче из острых камней сидит огромный Гриф и чистит перья. Стоило только ей подойти поближе, как Гриф вскинул голову и громко прокаркал.

– Кто идет? Чего тебе здесь надо, человечье дитя?

– Я – бхагат Мулдахра, – громко отвечала девушка, не убоявшись грозного голоса Грифа. – Иду на север, на юг, на запад и на восток, ведомая богом степи и коней Ындэком. Потому что те края поражены болезнью и там живут народы, которые во мне очень нуждаются.

– Уходи, глупая смертная! – захихикал Гриф. – Никто тут в тебе не нуждается, никому твоя помощь не надобна. В этих горах никто друг другу не друг и не товарищ. Каждый для каждого – еда и законная добыча. Я и тебя съем, коли не уберешься с глаз долой.

– Как же живете вы здесь, без помощи и поддержки? – удивилась и задумалась Мулдахра. – Как живете вы без бхагат? Как вы почитаете ваших живых и мертвых, если каждый друг друга ест?

– А вот так! – захохотал громче прежнего Гриф и захлопал крыльями так, что с кручи посыпались мелкие камни. – Я вот ни с кем не дружу и никого не поддерживаю. А если и дружу, то обязательно предам. Я украл овечку у одного фермера и съел ее у него на глазах. А ведь когда-то мы дружили! Вот такая у нас жизнь чудесная и без ваших бхагат.

Мулдахра ужаснулась. Так он предает друзей, отбирает у них самое дорогое и даже гордится этим?!

– Неужели ты и фермера съел? – прошептала бхагат, прикрыв ладошками рот, сама не веря в то, что говорит. А Гриф задумался.

– Значит я недостаточно гадок… Ведь фермера я не съел. Лишь посмеялся над его горем.

– Неужели тебе совсем не стыдно?! – закричала Мулдахра и крик ее разнесся под самым небом. – Как еще Великая богиня-мать Узул позволяет тебе жить на этом свете и подпирать этими крыльями горы?!

– Богиня-мать нас больше не слышит, – нахохлился Гриф. – Ей нет до нас дела, а значит мы можем делать, что хотим. Никто не придет и не накажет.

– Люди придут, – твердо ответила Мулдахра и бусины на ее шее и запястьях зазвенели. – Люди, которых ты предавал и обижал придут к тебе, о мудрый Гриф-предатель-живого, и спросят, за что ты так с ними. Что же ты им ответишь?

– Чтобы они тоже делали, что хотят, – отвечал Гриф, сложив крылья, злобно посматривая на маленькую, но бесстрашную бхагат.

– А если они захотят спросить про твои черные дела? А если они припомнят тебе все предательства, которые ты совершил? Если их молитвы услышит Великая богиня-мать Узул, как встретишься ты с ней за пределами подлунного мира?

– Мать не будет наказывать своих детей, – всхлипнул Гриф. Слова юной бхагат сбили с него спесь, а злоба и вседозволенность еще не вытеснили уважение к родителям. – Мать выслушает и простит.

– Великая богиня-мать Узул накажет тебя за все твои злодеяния, – сказала Мулдахра твердо, как бы, зачитывая приговор племени. – И больше никогда она не посмотрит в твою сторону. И отберет твои крылья, и ты не сможешь взлетать больше к Луне.

– О, Великая богиня-мать Узул, прости меня! – зарыдал усовещенный Гриф. – Я перестал верить в то, что ты нас слышишь, и начал совершать безобразные поступки! Я съел любимую овечку несчастного фермера и теперь мне стыдно за свой поступок… О, прости, Великая богиня-мать Узул!

Гриф заметался на своей круче, раскидывая вокруг крупные и мелкие камни. Мулдахра едва успела отскочить, чтобы не попасть под камнепад. А Гриф взлетел, причитая, и стремился все выше, и выше, и выше… Пока вдруг не сложил крылья и не рухнул с горя в большое соленое озеро.

Бхагат вскрикнула и побежала к воде, надеясь помочь подняться раскаявшейся птице. Но только она оказалась рядом, как из соленых вод поднялась невиданной красоты волшебница. Ее черные волосы были уложены на царский манер, а с синего платья струились и пропадали капли воды. В руках она держала прекрасный цветок.

– Спасибо тебе, Мулдахра, – с доброй улыбкой проговорила водяная волшебница. – Ты спасла меня и наше племя сэхы́к от тяжелой болезни и страшного заклятия. За твое доброе сердце мы вечно будем помнить твое имя и славить его. Возьми от нас в подарок этот Желтый Эдельвейс. Он поможет тебе в самом конце пути.

Мулдахра приняла цветок и был он красивее самой волшебницы. Небо над головой вдруг посветлело и перестало давить на тяжелые головушки всей своей серой массой. А за спиной у женщины уже сновали многочисленные мужчины, женщины и дети – они ставили большой кочевой город, запевали песни и ухаживали за крепкими скакунами. И радость царила промеж них, ярче любого солнца. То было племя сэхы́к – племя Грифа, проживавшее на самом севере Акафи́ра. И было бхагат отрадно побывать в тех краях.

Мулдахра поклонилась водяной волшебнице, положила в наплечный мешок Желтый Эдельвейс – как самую большую на свете драгоценность, запрыгнула на своего коня и отправилась дальше. Ведь путь ее был еще долог и далек.

Часть 4

И снова понеслись перед взором бесконечная степь и огромное небо. Но только заметила Мулдахра, что степь уже не казалась ей такой пустой и безжизненной, а небо не приминало собой к холодной земле. Долго она ехала на восток, в страну зеленых лугов и равнин, о которых рассказывали ей в детстве торговцы. Много сменилось прятавшихся за тучами лун, прежде чем бхагат достигла границ и пределов далекого восточного края.

И повторилось тогда наваждение. Подняв однажды голову ото сна, Мулдахра увидела, как вновь зацвела степь, распустил ковыль белые пушистые нити. А меж ними проросли бутоны огромных красных цветов, размером с блюдце для чая. Девушка протерла глаза, а цветы все продолжали склонять свои головки на ветру. Подойдя к одному, самому красивому, Мулдахра аккуратно коснулась его мягких нежных листьев. Из зарослей ковыля вдруг что-то зашипело и Мулдахра отдернула руку, поспешно спрятав ее за спиной.

– Это заколдованные цветы, – назидательно напомнил дух Ындэка. – Любой, кто их коснется, больше не проснется никогда.

– Но я взглянула и только… – принялась оправдываться Мулдахра. Хотела она сказать что-то еще, как услышала вдруг тихий плач, похожий на плач ребенка. Она огляделась, моргнула раз-другой, и наваждение исчезло, явив взгляду маленького рогатого Дзерена.

Совсем еще детеныш, он горько плакал, улегшись под единственным раскидистым деревом. Из глаз его бежали чистые голубые слезы и собирались в маленькую лужицу под мордочкой. Вокруг расстилались огромные зеленые поля, видевшие когда-то лучшую заботу и уход. Впереди гремел радостными водами ручей и даже далеко-далеко за горизонтом небо почти совсем просветлело, избавившись о серой хмари. Мулдахра знала, что ей надо торопиться туда, дальше, именно там ее ждут. Но под деревом плакал малыш Дзерен и сердце бхагат сжималось от его горя. Не выдержав, Мулдахра подошла к Дзерену поближе, села рядом и тихо спросила.

– Маленький Дзерен, почему ты плачешь?

– Как же мне не плакать? – всхлипнул Дзерен и из глаз его выкатились две большие слезы. – Как же мне не плакать, о бхагат?..

– Что так расстроило тебя, Дзерен? – вновь поинтересовалась Мулдахра и коснулась его шелковистой шерстки, успокаивающе поглаживая. – Я – бхагат, я должна помогать каждому живому. Поделись со мной своим горем.

– Ой горе… – заплакал Дзерен еще громче. – Остался я совсем один на белом свете. Совсем один и жизнь мне больше не мила.

– А как же твоя матушка? А как же твой батюшка? – робко спросила бхагат, продолжая поглаживать Дзерена. От неожиданной ласки детеныш перестал дрожать и расслабил напряженные члены.

– Совсем один я остался, о бхагат. Остался я без мамы, без папы, без бабушки, без дедушки, без братика, без сестрички, совсем-совсем один… Не с кем мне разговаривать и веселиться, не с кем резвиться и жевать сочную зеленую травку, не с кем топтать поля и бегать по степи вольным ветром. Чую, скоро и я отправлюсь к предкам…

И Дзерен положил голову на колени Мулдахре. И так скорбно сжалось сердце бхагат при мысли о том, что у этого живого остались только мертвые и воспоминания о них. Едва сдержав подступившие к горлу рыдания, девушка прижалась к шее одинокого маленького Дзерена. Она едва могла представить себе, каково это – жить и без мамы, и без папы, и без бабушки, и без дедушки, и без братика, и без сестрички, совсем-совсем оденешенькой… И прижавшись к шее Дзерена еще крепче, Мулдахра прошептала.

– А хочешь, я стану твоим другом, и ты больше никогда не будешь один? Мы вдвоем отправимся в далекое путешествие, и я научу тебя воздавать почести и помогать всем живым и мертвым. Мы будем с тобой неразлучны и горе твое уляжется.

– Правда, бхагат? – поднял голову Дзерен и в глазах его светилась надежда.

– Правда, Дзерен. Мое имя – Мулдахра. И я стану тебе верным другом.

– А я – Дзерен. Я тоже буду тебе другом.

И счастливо прикрыв глаза, Дзерен приник к груди, в которой билось сильное и любящее сердце Мулдахры. Вдруг обнимающихся друзей окутало мягкое лучистое облако света. И через мгновение Мулдахра обнимала не Дзерена, а прекрасную волшебницу. Ее соломенные волосы были по-царски уложены, а платье будто соткано из солнечных нитей и алмазов. Бхагат прикрыла глаза от нестерпимого света и спросила.

– А где же Дзерен? Где мой друг?

– Я и есть Дзерен, – улыбнулась сверкающей улыбкой волшебница. Потом она взмахнула рукой и на ладони ее появился невиданной красоты цветок. – И своей дружбой ты спасла меня и наше племя жоварга́й от тяжелой болезни и страшного заклятия. За твое любящее сердце мы вечно будем помнить твое имя и славить его. Возьми от нас в подарок этот Красный Мак. Он поможет тебе в самом конце пути.

– Но как же мой друг? – расстроилась Мулдахра. В фантазиях они вдвоем и вместе с духом Ындэка объездили полсвета и всегда были неразлучны.

– Твой друг всегда будет с тобой в сердце, даже если вас разделяют огромные расстояния и время, – проговорила лучистая волшебница и помогла Мулдахре подняться. А потом они устремили взгляд к небу и почувствовали, что больше оно не давит на землю своей громадой и не пытается расплющить все живое. Сейчас оно стояло высоко-высоко, как в самом начале весны. И, как в самом начале весны, предвещало грядущее тепло и свет. Вскорости на поля вышли прекрасные юноши и девушки и принялись ухаживать за пашней да косить сено. А веселые энергичные ребятишки погнали на сочные зеленые луга овечек и коров. И радость царила промеж них, ярче любого солнца. То было племя жоварга́й – племя Дзерена, проживавшее на самом востоке Акафи́ра. И было бхагат отрадно побывать в тех краях.

Распрощалась тогда Мулдахра с волшебницей, положила в наплечный мешок Красный Мак – как самую большую на свете драгоценность, запрыгнула на своего коня и отправилась дальше. Ведь путь ее был еще долог и далек.