Сказка о козле

Глава 1

– Маменька, чево вы Груньку балуете?

– Молчи, не твоего ума это дело.

– Ага… Каши ей, вон, сколько навалили и ватрушки кусок из самой середины, где творога побольше, и изюма. Я бы тоже такой съела.

– Я ж тебе давала, Липочка.

– Я бы ещё съела, а ты лучший кусок Груньке стравила.

– Не стравила, Липочка, не стравила, а от судьбы откупилась. Ты, вот, не знаешь ничего, а намедни Чёрный Козёл приходил и такое промекал, что жуть! Отдавайте, говорит, любимую девочку.

– Маменька, вы меня Козлу не отдавайте. Как он придёт, вы его хворостиной гоните!

– Ишь, умная какая! Я его хворостиной, а он меня на рога подденет и к чёрту снесёт. Кто тогда тебя беречь станет?

Груньку пошлите с хворостиной. Пусть Козёл Груньку забирает.

– Тоже хорошо придумала. Козёл Груньку утащит, а потом за тобой вернётся. Он привязчивый и абы какую девчонку ему не надо, а только любимую девочку.

– А-а-а!!! Не хочу к Козлу!

– Не ори ты, Груньку разбудишь.

– Да, Грунька спит-почивает, а меня вы Козлу отдать норовите!

– Успокойся, Липочка, никому я тебя не отдам. Я Груньку отдам, только к этому делу по-умному подходить надо, чтобы Козёл думал, будто не ты, а она самая любимая, и за тобой больше не пришёл. Для того я ей и ватрушки дала…

– Да, с изюмом, будто праздник какой!..

– Не хочешь, чтобы Козёл тебя унёс, так не жалей ватрушки.

– Мне изюму жалко. Он скусный, а вы Груньке!

– Будет тебе изюм. Сейчас главное, чтобы Козёл не тебя, а Груньку забрал. Для того ей ватрушку не просто творожную, но и с изюмом испекла, и платье нарядное на Груньку надену…

– Вы, маменька, совсем сдурели? Мой сарафанчик с горохами Груньке отдать?

– Окстись, Липочка! Я Груньке твой старенький сарафан отдам. Всё равно, ты в него уже не влезаешь.

– Голу-бень-ка-ай!..

– Да не реви ты! Отец с заработков вернётся, поедем на ярманку, купим отрез самолучшей набойки и сошьём тебе сарафан такой, что вся деревня иззавидуется. И чулочки купим фильдеперсовые.

– Маменька, а куда Козёл Груньку утащит?

– Ой, и не говори! Стоит среди пущи, в самой гуще Чёртова изба, никем не строена, не ухожена. А в ней всякой нечисти, что мышей в амбаре. Один – Пещур-людоед. Каков собой – никто не знает, а кто видал, тех он съедал. Другой – злой Василиск. Бают, будто это петух со змеиной головой, а то – зубастая жаба, но, наверное, сказать не могут. Один глаз у василиска красный, другой – голубой. На кого красным глазом глянет, того сожрёт, а на кого голубым, то в камень обратит.

– Ой, маменька, какие вы страсти рассказываете!

– Это ещё не страх, а полстраха. Главный ужас чёртовой избы – ейный хозяин. Чёрт рогатый, копыта каменны, борода железна. Кого Козёл в избу принесёт, того Чёрт хватает, а что сделает, я и загадывать боюсь.

– Маменька, не отдавайте меня ему!

– Не бойся, Липочка, я тебя Чёрту не выдам, я Груньку отдам.

– А она часом не сбежит?

– Куда? Она каши налопалась, творожной ватрушки с изюмом нажралась, так её разморило, и дрыхнет теперь без задних ног. Да и нам с тобой спать пора.

Ошибались Липа с маменькой, сна у Груни ни в одном глазу. Лежала в своём закуточке и всё как есть слышала.

Закуточек у Груни был славный и, к тому же, в полном её владении. Вообще-то, в полном её владении была вся изба, только кто об этом помнил? Груня была сиротой, родители её умерли в одночасье от моровой болезни, близкой родни не нашлось, и дом со всемхозяйством мир отдал дальним свойственникам, с тем, чтобы и сиротинку они взяли в семью и растили, как свою. Только ведь, должны, да не обязаны, сиротский кусок завсегда горький. В скором времени своего у Груни оставался закуток позади печи.

Печка в Груниной избе была знатная, не на столбах, а на каменном основании. Челом, как и полагается, выходила в кутный угол, зеркалом в горницы, правой стеной в угол столовый, а левой примыкала к наружной стене дома, но не вплотную, а отступя на две пяди, так что получался тот закуток, где обитала Груня. Взрослому человеку в такой пронорок не втиснуться, а Груньке в самый раз. Шесток там смыкался со стеной, а сверху на шесток брошена ветошка: ещё бабушкин, никак шушунок, на котором Грунька спала. Зимой от брёвен тянуло стылостью, а от печки – теплом. Озябнет один бок, повертайся к печи и грей его, а мёрзнет пусть другой, тот, что прежде грелся. Но это зимой, а летом на любом боку хорошо.

Дождавшись, когда Липа и ейная маменька, дружно засопят; Липочка в горнице на перинке, а маменька Степанида по неизбывной привычке – на печи, Груня тихонько выползла из закутка, вышла в сени, а там и из дома. Бежать она не собиралась, куда бежать одинокой? – только чёрту навстречу. А на такое свидание торопиться не следует.

Груня вышла в проулок. Под крыльцом завозилась Тяфа, выползла навстречу хозяюшке. Своей будки у Тяфы не было, так она под крыльцом спасалась. Хотя, по всему судя, спасаться Тяфе оставалось недолго. В раннем щенячестве Тяфка потеряла один глаз, а кому нужна кривая собака, в которой ни зычного лая, ни свирепости? К тому же, позавчера Липочка, осерчав ни за что, саданула Тяфу палкой и переломила переднюю лапу. Лапка бы зажила, но без Груни никто Тяфу беречь не станет.

Груня присела на корточки, протянула Тяфе недоеденный кусок ватрушки.

– Тяфочка, милая, меня завтра Чёрному Козлу отдадут, в дремучий лес, в Чёртову избу, на верную погибель.

Тяфа заскулила тихонько и лизнула Грушину руку.

Груня погладила собачонку и пошла в избу, досыпать под родимым кровом последнюю ночь.

Полночи Груня проплакала, а под утро уснула, да так крепко, что не слыхала, как Степанида встала обряжаться по хозяйству. И Груню она, против обыкновения, не растолкала, сама и коров доила, и козу. Лишь потом к закутку подошла и пропела голосом таким ландринным, что удивительно, как губы не слиплись:

– Грушечка, вставать пора, солнышко уж высоко поднялось. На-ко, молочка парного откушай.

Давненько Груше не доводилось парного молока пробовать. Козу доить, так это Груня, а молоко пить – Липочка.

– И что же ты в этакой обдергайке красуешься? Вот, примерь сарафанчик.

– Га-лу-бень-ка-ай!.. – проныла из горницы Липа. Вообще-то она по утрам спать здорова была, но ради такого дела проснулась. Ныть да выть Липочка была мастерица, и хныкать любила с подвывом, но сейчас разогнаться не успела, потому что раздался громкий стук в дверь. Липа мгновенно зарылась под перину, горло у неё перехватило, что ременным недоуздком. Стук резкий, сухой, рукой так не постучишь, костяшки пальцев отбить можно, тут копыто потребно.

– Эй, хозяйка, отпирай-ка! – раздался скрежещущий нечеловеческий голос. – Идёт козёл рогатый, за малыми ребятами! Слышишь, баба, отворяй дверь, отдавай любимую девочку, а то я бородой затрясу, всю избу разнесу!

Дверь Липина маменька приоткрыла на четверть скрипа, вытолкнула Груню на крыльцо.

– Вот девочка любимая, ватрушкою вскормленная, молоком вспоенная, в красивое платье наряженная. Забирай, проклятущий!

Груня и смотреть боялась, что её ждёт, однако, зажмурившись, глянула сквозь ресницы. А уж козлина был всем козлищам козёл! Такого повстречаешь, так со страху помереть можно, а то остаться навсегда заикой. Сам огромный, каких и не бывает, вдвое против простых козлов, чёрный-пречёрный, шерсть клоками свисает, рога длиннющие да острые, глаза жёлтые с вертикальным зрачком, как у всех бесовских тварей.

– Ме-е!.. – задребезжал козёл. – Посмотрим, какая она любименькая… Ежели горчить будет, хозяин меня за новой пошлёт!

В горнице утробно завыла Липочка. Знать, хоть и зарылась в перину, а вполуха подслушивала.

– За другой девочкой в другую семью иди! – отрезала Степанида. – У нас, что было, я тебе вручила. Забирай девчонку, да проваливай!

Из-под крыльца выползла Тяфа и тонко, неубедительно залаяла.

– Ме-мека, – попросила Груня, – ты меня на рога не коли. Я, лучше, сама пойду.

– Ты, что, заика? – строго спросил козёл.

– Н-нет… – заикаясь, ответила Груня.

– Ага, боишься! Это хорошо. У трусишек мясо вкуснее.

– Ты людоед?

– Вот ещё… Я зелёные ветки уважаю, особенно рябину. Вот хозяин, Чёрт страшенный, тот людоед, а я девочков не ем. Я тебя за бока, да на рога. Чёрт ждёт в лесу, к нему и снесу!

Козёл поддел Груню рогами, по счастью, не пронзив её, а только забросив себе на спину. И пошёл шаговитый, вроде бы не торопясь, а из глаз скрылся быстрей, чем представить можно. Тяфка потрусила следом, да куда ей, хромоногой, за козлом угнаться.

– Слава те, господи! – воскликнула маменька. – Разом два несчастья избыли: и козёл убрался, и нахлебницы не стало.

– А-а-а!.. – на крыльце появилась встрёпанная Липа.

– Чего ещё?

– А-а!.. – Грунька на козле уехала, а завтрашние уроки для меня не сделала! В понедельник в школу идти, меня там Локтионыч за несделанные уроки на горох поставит! А всё Грунька…

– Мы скажем, что ты приболела, и не пойдёшь в школу.

– Правильно! Я эту школу ненавижу! И читать ненавижу, и писать, а арифметику всего сильнее ненавижу! Локтионыч совсем дурной: «Буки-аз, буки-аз, счастье в грамоте для нас!». Не-на-ви-жу!

– Вот и хорошо. Что тебе в той грамоте? Ты у меня умница и красавица, тебе глазки за книгами портить не придётся. Ты замуж выйдешь за богатого купца. Будешь нарядная у окошка сидеть, чаёк попивать в накладку. А Локтионыч пусть дур уму-разуму учит!

– Маменька, а козёл больше не придёт?

– Нет, – соврала маменька. – Хватит, находился. Раз взял Груньку, то взял. Будет с него.

– Вы тогда ватрушку затворяйте. И, чтобы изюму в твороге побольше.

Козёл тем временем переступал копытами по лесу. Вроде бы и гор лбом не раздвигал, и след хвостом не заметал, а ушагал в такую даль несусветную, что и подумать страшновато. Остановился на лесной прогалине, заросшей молодой снытью. Прямо перед ним стояло чудо бревенчатое: ни окошек, ни дверей, хоть снизу подлезай, хоть через крышу забирайся.

– Эй, ты сама слезай. Что мне тебя со спины стряхивать?

Груня на землю сползла, оглянулась.

– Ме-мека, куда ж ты меня завёз?

– Не, ты точно заика! Какой я тебе Ме-мека? Меня просто Мека зовут.

– Прости, я не знала…

– Прощать тебя в другом месте будут, а я – нечисть зловредная, и сам не прощаю, и вашего прощения мне не нужно. Поняла, де-деваха? Тогда давай, в избу заходи.

– Как? Дверей-то нет.

– Как люди добрые заходят, да и недобрые тоже? Подойди, да постучи. А то взяли моду французскую: «Поворотись, мол, к лесу задом, а ко мне фасадом!» Тут со всех сторон лес, с фасада у правильной избы окошки, а двери в проулок выходят, которого тут в заводе нет…

Козёл ещё что-то мекал, видать, сильно соскучился по болтовне, но Груня подошла к стене и постучала.

Стучаться пальчиками в бревенчатую стену – дело неумное, всё равно на той стороне не услышат, тут клюкой лупить надо, однако стена чуткая попалась, услышала. Открылся то ли проход, то ли пролаз, и Груня шагнула внутрь.

В избе оказалось светло, утреннее солнце в окошко заглядывает, а за окошком, сколько пузырь видеть позволяет, не лес вовсе, а зелёный лужок. В самой избе – две лавки, да стол, да кросна к окну придвинуты. В красном углу желтоглазое чучело: сова или филин; Груня не умела различить. Печь здоровущая, с лежанкой, расселась на четверть избы. И вдруг эта громада зашевелилась, зашамкала во всю топку:

– Ишь ты, девицей разжились. Иди сюда, мякотная, щас я тебя обогрею.

– Ты кто? – Груняпопятилась и, не удержавшись, села на лавку.

– Пещуром меня кличут.

– Ты людоед?

– Ишь, что придумала. Ежели я тебя съем, хозяин меня по кирпичику разнесёт. Он тут один людишек кушает, а мне и косточек жалеет. Так ты иди сюда, я тебя зажарю хозяину на обед.

Лавка под Груней зашевелилась, понесла её к раззявленной пещуровой пасти. Груня живо спрыгнула, забилась в угол.

– Не надо меня жарить, что тебе в том прибытку?

– Если я тебя как следует зажарю, хозяин мне книжечку почитает. Может быть… А может, и не почитает, он обманывать любит.

– Часто он тебе читал?

­– Да ни разу… Чёртов мошенник… Так и мне никого жарить не приходилось. Хозяин, кого поймает, живьём глотает. Жаден чересчур.

– Давай я тебе почитаю, а ты меня жарить не станешь.

– А ты умеешь?

– Азы разбираю. Меня Михаил Галактионыч хвалит.

– Если так, то читай.

– Книги у вас где?

– А книг и нет. Может быть… Хозяин хвастал, что есть книга на полке под совой; мне там не видно, не знаю, врёт он или нет. Хозяин любит врать.

– Кто таков хозяин? – спросила Груня, не осмеливаясь подойти к сове. Чучело чучелом, а вдруг клюнет?

Открылась дыра в стене, в избу всунулся чёрный козёл.

– Хозяин – Чёрт рогатый, я ему навроде брата. У меня борода, что у чёрта, и копыта не хуже чёртовых, а рога, так ещё длиннее.

– А василиск преужасный где?

– Василисы у нас нет, ни премудрой, ни преглупой. Разве, что ты Василиса.

– Не, меня Груней кличут. А василиск это зверь такой: один глаз красный, второй – изголубый. На кого голубым глянет – в камень обращает.

– Такого у нас нет. Хозяину зачем? Василиск всю добычу перепортит, об камни только зубы ломать. Вот у меня оба глаза жёлтые.

– А у меня их и вовсе нету. Без глаз гляжу.

– Нет, так нет… – Груня, решившись, шагнула в красный угол и разглядела наконец, что чучело усажено не на кирпич и не доску, а на книжищу с руку толщиной.

– Совушка, дозволь книжку взять.

– Чего с ней разговоры разговаривать? – замекал козёл. – У неё труха внутри.

Сова захлопала крыльями и дико завращала глазами. Груня живо отпрыгнула в сторону.

– Хе-хе! – возликовал козёл. – Больше-то она ничего не может. И не мечтай, дура набитая!

Внутренне зажмурившись, Груня обхватила ладошками сухие птичьи бока и пересадила сову на печь.

– Щекотно, – сообщил Пещур.

– Терпи, – козёл рассмеялся дребезжащим смехом. – Это тебе не девочков жарить.

– Что ты привозил, то мне и жарить приказывали.

– Да… Работа скотская. Но прежде я только скверных девчонок притаскивал, которых мать прокляла: «Чёрт бы тебя побрал!» – а теперь хозяин велел: вези милашку, любимушку!.. Эх, так бы и будланул его штека…

Козёл, не договорив, отпрыгнул в сторону, словно это его штека будланули, и завопил вовсе непригоже:

– Это ещё зачем? Брысь отсюдова!

В избу впрыгнула подоспевшая Тяфа, неведомыми тропами прохромавшая тьму вёрст. Потёрлась о Грунину ногу, забилась в угол.

Груня тем временем попыталась снять с полки книгу и чуть не уронила её. Не книга была, а книжища. Переплёт дощатый, обитый тиснёной кожей. Страницы заперты на медную защёлку. Тяжеленная книга оказалась, как не знаю что.

– На обложку, небось, дуб пошёл… – пробормотала Груня, пытаясь совладать с замком.

– Самшит, – прошелестела книга.

– У нас такого дерева не растёт.

– Так и я тут не расту. Положили, и лежу без дела.

Груня, наконец, справилась с замочком и распахнула том.

– Ой, а это что за буковки? Я таких и не видала доселе. Хотя, кое-что знаю. Вот это – аз, это ер, тут мыслете. А это, никак оу?

– Оу, – неслышно подтвердила книга.

– Ты читай! – заканючил Пещур.

– Господие и братие, простите нас худых, еже убо зде написахом вкратце учителем, – медленно начала Груня, где угадывая и узнавая изузорчатые буквы и целые слова, но чаще следуя книжной подсказке, – иже учат отрочат грамоте, како им подобает искусство имети в словесех и в речех и в пословицах, что бы учеником их было в научение и во извещение разума, а не в срам и понос, паче же да не в грех.

– Ах, как хорошо! – вздохнул Пещур, выпустив клуб сажи.

– Эй вы, читатели! – взмекнул козёл. – Хозяин идёт. Вот он вам задаст на орехи за самоуправство!

Первому досталось козлу. Сильный пинок отшвырнул его в сторону, Мека отлетел с дурным воплем. Лаз в стене рассадило на пол-избы, и внутрь ввалился злой Чёрт, каменны копыта, железна борода.

– Это что за конклав? – взревел он. – Почему девка не изжарена?

– Не даётся – просипел Пещур. – Да и дров нет.

– С дровами всякий зажарить может, а ты без дров зажарь. И вообще, чует моё нюхло, девка не любимая. Балованная любимушка давно бы румяной корочкой запеклась. Смотри, бородатый, завтра за новой девчонкой пойдёшь, и хоть я не Сидор, но ежели что, быть тебе сидоровым козлом.

Тут Чёрт заметил раскрытую книгу, и его ажно затрясло.

– Это ты мою книгу хапнула? Она тут триста лет лежит, и никто её никогда не трогал. Ты что же, не знаешь, что самый вред от книг не читанных, ни разу не раскрытых, которых ничей глаз не касался? Ты мне половину злодейств перепортила. Ну, тебе это даром не пройдёт, я тебя отучу книжки читать!

– Дяденька Чёрт, – спросила Груня, – ты чего на всех злобствуешь? Так у добрых людей не полагается.

– Видали? Она меня поучать взялась. Прелестно! Жареную девчонку есть вкуснее, а живую – веселее. Иди сюда, девочка. Я тебя буду жевать, а ты будешь визжать.

Чёрт плотоядно облизнулся и разинул пасть. Груня попятилась, а Тяфа выскочила из-под лавки и попыталась кусить Чёрта за каменное копыто.

– Это что за чудо одноглазое? Ни на минуту дом оставить нельзя, непременно заведётся чёрт не знает что. Раз так, начну с тебя.

Чёрт задрал хвост и щёлкнул им словно бичом. Тяфа отлетела к стене. Но сдаваться она не собиралась. Вечно зажмуренный слепенький глаз широко распахнулся и полыхнул изголубым светом.

– А? Что?! – закричал Чёрт.

Он вывалился сквозь дыру на полянку и, кажется, пытался бежать, но каменные копыта не понесли его, потому как уже все ноги превратились в камень, и толстое брюхо, и загребущие лапы, а следом и рогатая башка. С железной бороды посыпалась ржавая пыль.

– Ждорово ты его, – прошамкал Пещур. – А меня не можешь. Сыромятного в камень не обратишь.

– А ты, сыромятный, чтобы не смел детишек жарить! – закричала Груня. – Даже неслухов нельзя. Постращал маленько – и будет с них.

– Я и не жарил никого. Дров-то у меня нет. Были бы дровишки, напёк бы пирожков с малиной. Малины, правда, тоже нет.

– В лесу да дров не найти? – попеняла Груня. – Я хворосту насобираю, а Мека притащит.

– Вот ещё! – взвился козёл. – Что я, верблюд вьючный? – Козёл ещё раз взбекнул возмущённо и добавил потише: – А и притащу. Ты теперь тут хозяйка. Зато ада мне больше не надо. Отпустил меня ад, и теперь я козёл отпущения.

– Коли так, – повеселела Груня, – то давай в избе порядок наводить. Паутину пообмету, пыль повытираю, дом проветрю, чтобы духа Чёртова не оставалось.

– Ты смотри, сор из избы не выноси! – всполошился козёл.

– Сор я на костре сожгу. Пещур, ты ведь дашь огня?

– Будет хворост, будет и огонь.

– Так за чем дело стоит? Пошли за вицами на веник, за сушняком для печи. – Груня подбежала в окну, глянула: – Ой, а там-то красота какая! Вот бы туда попасть…

– Попасть не трудно, – проблеял козёл, – только там скукотища. Красота сама по себе, только пустая: птички лают, собачки поют, но жить никто не живёт. А без компании даже сладкая травка не естся. В лесу я хотя бы волков погонять могу в отместку за то, что они козлиному племени творят, а там, как есть, заняться нечем.

– Это не беда, а полбедушки, – протянула Груня. – Я её руками разведу.

Глава 2

Липочкин папенька домой прибыл, как и обещался к Петрову. Что Спиридон Кузьмич был на заработках, то не диво. Зимами чуть не все мужики, опоясавшись топорами, отправлялись искать деньгу. Одни – валить кондовый лес, другие – рубить из такого леса всевозможные постройки, хоть церковь, хоть кабак – топору без разницы. Лошадные со своими санями уходили в извоз: по зимнику всякий товар доставлять легче. Безлошадные, вскинув на плечо лопаты, ищут землекопной работы; эти в нетях и летом, и зимой. А совсем захудалые, едва сойдёт снег, сбиваются в бурлацкие ватаги. На мужицкий хребет ярма всегда найдётся. Но Спиридон Кузьмич не таков. Он подряжался к богатым купцам водить с низовья расшивы, да не рыбные, а с дорогим персидским товаром. Бурлаки бечевником бредут, водолив дно промеряет и за трюмом следит, а Спиридон Наумыч за всеми надзирает. За то ему от людей уважение, а от хозяина – жалованье.

Домой Спиридон Наумыч наезжал нечасто и ненадолго. Дом был самолучший в деревне и достался за бесплатно, а что до Груньки, то вырастет – служанкой станет и тоже бесплатной. Земельный надел владелец дома у мира не выкупал, ещё не хватало – сошкой глину ковырять, удовольствовался садом и паем выпаса. Обряжать дом и скотину можно было бы нанять какую деваху, расход невелик, но Спиридон Наумыч баловства не любил, и обязанности по дому исправляла жена Степанида – маменька ненаглядной Липоньки. Балованной дочурке Спиридон Наумыч прощал и дозволял всё.

В говорящего Козла, что порой набегал в деревню, Спиридон Наумыч не то чтобы не верил, но полагал, что уж к нему рогатый бес отношения не имеет. Сельскому попу плачено исправно, и в монастырь взносы сделаны, вот пусть схимники и обороняют. Однако Козёл добрался и до Спиридоновой избы, хотя большого ущерба по первому разу не нанёс.

Выслушав Степанидин отчёт, Спиридон Наумыч постановил:

– Добро. Обошлось – и ладно. Но, чтобы впредь такого не было.

Легко, сидя за самоваром, командовать иными и прочими, но с утра раздался грохот в дверь, и послышался дребезжащий голос:

– Эй, хозяйка, отпирай-ка!

– Не отдам! – заголосила Степанида. ­ – Не наш черёд!

– Видал-миндал? Что я тебе, государев человек, лбы брить пришёл, чтобы в очередь и по закону? Я зверь воровской, трясу бородой, живу в лесу и в лес снесу!..

– Не хочу-у!.. – завыла разом проснувшаяся Липочка.

Спиридон Наумыч ухватил кочергу, выметнулся на крыльцо и оторопел. Был Козёл небывалый, стоял стойко, ноги расставив, рога пронзительные наклонив, взор зоркий и недобрый, речь решительная. Против такого с кочергой выходить неудобно.

– Отдавайте, хозяева, козу Беляну с козлятами. А то бородой затрясу, всю избу разнесу!

– Тьфу-ты! – выдохнула хозяйка, не дожидаясь мужниного дозволения. – Забирай, аспид, и больше не показывайся! Чтоб ноги твоей поганой тут не было!

– Покама-ан-дуй!.. ­ Где козлу гулять, не тебе решать. Я в один дом до трёх раз наведаться могу! А вздумаешь не отдать, что сказано, или переехать, хоть бы и в город, счёт заново пойдёт.

Степанида ринулась во двор, выгнала из хлева Беляну с козлятами. Коза вышла и остановилась, потупив глазки, словно невеста перед венцом. Мека, вывернув губу сковородником, обнюхал невесту, но на спину закидывать не стал, наклонил приглашающе голову да и пошёл себе. Беляна тут же следом побежала, а за ней и козлятки зацокали.

– Ты, это, смотри, – сказал оправившийся от потрясения Спиридон Наумыч, – разохотилась хозяйство зорить. Ни за понюх табаку козу с козлятами отдала.

– А ты бы не отдал? Видал, какая страхолюдина? Ведь он к Липочке примеривался.

– Вот я на неделе в город скатаю, куплю ружьё о двух стволах, одну пулю слеплю из серебряной пуговицы, вторую из двугривенной монеты и тогда погляжу, как страхолюдина издыхать будет. А ты чего встала, губу раскатавши, уши развеся? По хозяйству кто обряжаться будет? Груньку отдала, теперь сама вертись.

Мека, тем временем, шагал в несусветной дали, и новообретённое его семейство поспешало за ним. Вот уже и мрачная поляна, заросшая снытью, и чёртова изба без окон, без дверей. Беляна замекала тревожно, но козёл по-хозяйски стукнул копытом и открыл проход.

– Фу! – закричал Пещур. – Не русским духом пахнет, козлиным! Тебе, рогатый, заборонено было в избу входить!

– Было, да прошло, – отрезал Мека. – Где хозяйка?

– По ягоду ушла. А то мне пироги не с чем печь.

– Да что ж она без меня? В лесу волки серые, медведи шатущие, кабаны хрюклые, рысь зеленоглазая… Заедят хозяюшку!..

– Не должны. С ней василиск пошёл. Оборонит в случае чего.

– Вот его я и опасаюсь пуще всех. Хозяйку он, может, и оградит, а что с лесом сделает? Сейчас у нас лес как лес, со зверями и птицами, а василиск пройдёт, всех окаменит, и останется вместо чащи парк скульптуры и отдыха, куда козлов и на погляд не пускают.

– Меня он ни во что не превратит, – проворчал Пещур, – а коз в дом ты загнал напрасно. Это непорядок.

– Давно ли хозяйка здесь порядок навела, а ты уже таким аккуратистом стал, противно взглянуть. Что касаемо коз, их хозяйка привести велела. Понял, сыромятный?

Пещур вздохнул и ничего не ответил.

– Кто-кто в теремочке живёт? – раздался снаружи Грунин голос.

– Туточки мы! Всё исполнил, как велено!

Груня вбежала в избу, кинулась к Беляне.

– Белянка, милая, ой, как я рада!

– Мне так не радуется… – обиженно проворчал Мека.

– Мекушка, ты у меня самый молодец! Теперь нам всем повеселей будет. Ты их на лужок выпусти, пусть попасутся.

– Эх ты, в доме хозяйка, а дверей открывать не умеешь, – Мека стукнул копытом в подоконник: – Избушка, избушка, поворотись… в общем, дверь открывай!

Дом натужно заскрипел, там, где было окошко, объявилась распахнутая дверь, а на месте двери – глухая стена. Окно переехало вбок, где прежде не было ничего, и там объявилось топкое болото с разводами ряски на открытых местах и жирными зарослями ядовитого веха и ежеголовника там, где если не суше, то хотя бы, не так заметна мокреть.

– Ох-ти, батюшки! – Груню передёрнуло. – За окном-то какая смурь!

– Зато за дверьми – лепота, – заметил Мека, – а чтобы везде красота красовалась, такого не бывает. На то у нас Чёртова изба.

– Больше не Чёртова, – поправила Груня, – а наш дом. Сейчас, пока день, бегите на луг, а то уже весь пол в козьих катышках, второй раз подметать придётся.

– Во-во, – подтвердил Пещур. – Не дом, а хлев получается.

Слушать козье племя не стало: мигом очутилось на лугу.

– Далеко не уходите! – крикнула вслед Груня. – Беляну доить пора!

Вернувшись с молоком, Груня первым делом плеснула молока в миску, и поставила перед Тяфой.

– На, попей. Умаялась, бедная, по лесу бегаючи.

Тяфа, не отвечая, быстро работала языком.

– Не боишься? – сипло спросил Пещур. – Ну как она синий глаз откроет?

– Как можно… это же Тяфочка. Она любимая.

– Все-то у тебя любимые: и козлы и собаки. Один Пещур-людоед – ни пришей, ни пристегни.

– Что ты, Пещурушка, ты самый замечательный. И никакой ты не людоед, попугал – и довольно. Зато каша у тебя – всем кашам каша. А с молоком так и вовсе будет райская.

– Хе-хе… В Чёртовой избе – райская каша. Вот я ещё пирогов напеку с черникой, что ты насобирала. Не знаю только, дров хватит ли…

– Пещура, мука у тебя откуда? И крупа на кашу…

– Из запасов. Чёрт, знаешь, сколько натащил? – на триста лет хватит. Ему не нужно, а он, знай, ворует и волочёт. Одно слово – Чёрт рогатый. Посуда тоже: миски, горшки, чугуны. Подойник, опять же. Тебе понадобилось, так у меня есть.

– Где всё богатство хранится?

– У меня, хозяюшка. Прибрано как следует. Свой глазок – смотрок.

– Так у тебя нет глаз!

– А порядок есть. Ещё бы дровец раздобыть…

– Завтра сходим.

Наутро Груня с Мекой отправились за дровами. Козёл шатался меж осин и скверноглаголил во всю глотку:

Как пошёл наш козёл да по ельничку,

Как пошёл козёл по березничку,

А навстречу козлу бежит заинька,

А навстречу козлу бежит серенький.

Испугался козёл, приужахнулся:

Ой ты зверь, ты зверина,

Ты скажи своё имя.

Ты не смерть ли моя,

Ты не съешь ли меня?..

Волки и прочие любители мясного от такой песенки спешили забиться в бурелом, надеясь, что там их шальной козёл не настигнет. Напрасная надежда, именно за буреломом козёл сегодня и явился.

«Вздумалось козлику в лес погуляти!..» – гремело по ухоже под аккомпанемент ломаемого сухостоя.

Стволов бесовское отродье наломало ахинительную кучу, и всё было стаскано к избушке. Однако куча древесины – ещё не дрова, пилить да колоть козёл не умел, а у Груни сила не брала. Остановить разошедшегося Меку казалось невозможным. Уже Груня ушла готовить обед, а козёл всё ломал деревья. Хотя, нашлась управа и на его удаль.

– Ау! – донеслось до чутких Мековых ушей. – Ау!..

Не крик, не вопль, не призыв, а полный безнадёжности звук, когда уже сил нет плакать, но аукать надо, потому что иначе, хоть ложись, да помирай.

– Ну, ау, же…

И Груни рядом нет, ушла хозяйством подзаняться.

Мека скакнул, в два прыжка достигнув кричащего: мальчишечку лет шести. Встал напротив, набычился, топнул ногой, завёл злокозненным гласом:

– Ой, ты зверь, ты зверина, ты скажи своё имя…

– Федька я. Я заблудился.

– И куда мне тебя, Федьку, девать? В Чёртову избу, что ли снести? Так тебя там не заказывали.

– Лучше домой, – попросил мальчишечка.

– Хм… Что мне с того прибыли? Хотя, если тебя волки съедят, прибыли тоже немного, разве что волкам. А с волками у меня война, конфликт интересов. Прежний хозяин, если бы я тебя домой стащил, в родительские руки, с меня шкуру бы содрал, а новая хозяйка, глядишь, и похвалит. Ладно, была ни была… – Козёл по-волчьи закинул мальчишку себе на спину, – За рога держись! – и пошёл своей колдовской походкой, никуда не торопясь, но нигде не опаздывая:

Вот козлик рогатый по садику ходит,

А котик мохнатый за козликом бродит.

И лапочкой котик помадит свой ротик,

А козлик седою трясёт бородою!

– Эй, наездник, у вас в деревне есть такое слово: «помадит»? Что-то я прежде его не слыхал.

– Не, я тоже не слыхал.

Вот уже деревня видна и Федькин дом на отшибе. Сам Федька бы не сыскал, а козлу все пути ведомы. Домой – значит, домой, хоть бы и непонятно, где тот дом стоит.

– Эй, хозяйка, отпирай-ка! – завёл привычную песню Мека. – Получай неслуха Федьку, да смотри в другой раз одного в лес не отпускай.

Федькина мама заполошно выметнулась на крыльцо, подхватила на руки пропавшее сокровище.

– Как же мне благодарить тебя?

– Таких, как я не благодарят, – важно ответил Мека, но тут же спохватился: – А впрочем, помощь мне нужна. Хозяин твой где?

– В лесу. Вместе со старшим сыном этого оболтуса ищет.

– Дрова пилить да колоть он умеет?

– При лесе живём. Как не уметь.

– Я, вот, не умею. Дерева заготовлены, пила имеется, колуны ждут-пождут, а рук, чтобы работу справить, у меня нету. Сама видишь – копыта. Может твои помогут дров заготовить?

– Я скажу своим. Думаю, не откажут.

На следующий день ранёхонько поутру козёл был у знакомого дома. Стучать и вызывать хозяйку не пришлось, мужчина, вдвоём с почти взрослым сыном сидели на завалинке, ожидая работы.

– Топоры зря берёте, – промекал козёл. У нас всё есть, а мне лишнюю тяжесть тащить.

– Мы сами донесём, ты только скажи куда.

– Сами не дойдёте. Туда семь тысяч раз по семь тысяч вёрст кругаля давать. Туда один я дойти могу. А вы садитесь ко мне на хребет и за рога держитесь потвёрже.

Срамно мужикам на козле кататься, а делать нечего.

Вскоре появилась Чёртова изба и куча наломанного дерева на забурьяневшей поляне. На безвыходную избу мужики покосились, но работа с тары-барами не дружит; взялись за дело. Отпилили кряж бревна потолще, сделали в нём четыре косых надреза, вставили в желоба обрезки затёсанных жердин.

– Что это? – с сомнением спросил Мека.

– Козлы мастерим. Без них хлысты резать несподручно, и чурбаки неудобно пилить.

– Я так и знал! ­– заорал Мека. – без козла никуда: ни воду возить, ни дрова пилить. Козёл всему голова!

– Это точно, – мужики перечить не стали. Покладистыми были, и в кого только Федька ослух уродился.

Двуручная пила шаркала без устали, лишь изредка сменяясь тяпаньем колунов. К полудню заготовленные хлысты изрядно уменьшились числом, а рядом выросла куча наколотых дров. Работники не заметили, как в стене обнаружилась дверь, и Грушин голосок позвал:

– Эй, трудящие, милости просим нашей каши отведать!

– Ба, да это никак Грушка! А сказали, будто тебя чёрт унёс да и сожрал.

– Хотел сожрать, да подавился. Куда меня такую костлявую есть.

– Не подавился, а окаменился, – занудливо поправил Мека. – Вон он, торчит под осиной, навроде садового изваяния.

– А я гадал, что за болван? Думал, поганые своего бога вырезали.

В Чёртову избу с дверями, которые, то есть, то нету, мужики входить поостереглись, отобедали на полянке рядом с Чёртом. После обеда собирались продолжить пилку дров, но Груня велела шабашить. Домой тоже надо попасть, а дорога дальняя.

В этот вечер Пещур был доволен. Хрустел поленьями на всю избу и испёк пирог с черникой, такой, что и Липочке было бы в одну харю не схарчить. А поскольку Липы здесь не оказалось, то и Груня пирога наелась, и Меке с Беляной отломилось по хрустящей корочке, и Тяфе досталось не только молочной каши, но и пирога. Тяфа, допущенная в дом, безвылазно сидела под лавкой. Слепой глаз был накрепко зажмурен. Лавка, с той минуты, как Тяфа облюбовала себе местечко, ногой дрыгнуть не смела, стояла неподвижно, хотя судебные чины в городах всякую стоялую утварь обзывают движимостью, что и позволяло законопослушной лавке из Чёртова дома бегать своевольно.

Никогда прежде не выдавалось в Чёртовой избе таких славных вечеров. Домашний вход Мека перенёс на лужок и лежал там в окружении семейства. При таком повороте дома окно глядело на болото. Жижа в трясине неспокойно ходила, из бездонной глуби всплывали пузыри, слышались вздохи и стоны. Туманные фигуры проплывали среди осоки и похоронных цветов белокрыльника, вздымали пустые рукава саванов, призывно бормотали что-то и стекали по оконному пузырю мутными каплями. Тем уютней было в самой избе. Как говорят в народе: тепло, светло, и мухи не кусают. Груня нашла на чердаке свечник и берестяную коробку свечей чёрного воска.

– Зачем такие?

– Колдовские свечи, – ответил Мека, не раз наблюдавший за чародействами прежнего хозяина. – Злые ведьмы всегда колдуют при чёрных свечах. Но ты, если хочешь, жги их просто так. В них никакого проклятия нет, так и вреда не будет. Представляю, как всяческие злыдни рыдать будут, узнавши, что ты такое богатство спалила не ради волшебства, а ради света.

– Пусть поплачут, – сказала Груня. – Слёзы душу умывают.

Чёрные свечи горели ярко, хотя и трещали время от времени. Груня сидела, положив на колени книгу, и медленно читала вслух: «Понеже убо по ненависти древняго нашего врага и ратника диявола к роду человеческому сии земные поклоны в нынешнее настоящее время от неких иереев, иже страха божия в себе не имут, презираемы бяху и мнози поклонов не творят, яко же устав повелевает…»

– До чего же хорошо! – выдохнул Пещур. – И не поверить, что этакая книга у Чёрта триста лет под спудом лежала.

– Потому и лежала нечитанная, что он Чёрт, – назидательно промекал козёл.

– Это что… – вздохнула Груня, – а вот на выселках за деревней у нас школа, так там у Михаила Галактионыча, учителя, такие книжки есть, не чета этой. Век бы читала, не отрывалась.

– Знаю я Локтионыча, – согласился Мека, – только мне к нему ходить не повадно. Он в меня, чёртова козла, не верит и ни капли не боится. Как я у него книгу отниму?

– Отнимать и не надо. Ты по-хорошему попроси, с возвратом.

– Я так не умею.

– Учись. С добрыми людьми лучше по-доброму.

– Я адский козёл, мне по-доброму не полагается.

– Был адский, а теперь сам свойский, так что, учись. Не всех, конечно, надо по-хорошему, кой кого и по-плохому следует. Тут уже сам разбирайся. Федьку ты отвёз домой, безо всякой моей указки, значит, умеешь по-человечески.

– По-козлиному! – взвился Мека.

– Пусть по-козлиному, но всё равно, не по-адски.

– Так ведь Локтионыча сам Чёрт боялся!

– Вот потому Чёрт под осиной и стоит. А ты не бойся.

Всю ночь Мека распевал на лугу жалостные песни:

Завтра мне, козлу, да на казнь идти,

Завтра по двору бородой мести.

У меня, козла, ох судьбина зла,

Сварят щи с козла, вот и все дела!

А утром, хошь – не хошь, поднялся и пошёл на выселки, где школа стояла. Дом искать не пришлось, чёрный козёл всегда знает, куда идёт. Мека саданул по крыльцу копытом и завёл было привычную песню: «Эй, хозяйка, отпирай-ка!.. – но тут же осёкся и сменил тон: «Хозяин, на крылечко выдь, хочу с тобой поговорить…»

Михаил Галактионович прервал урок, вышел на крыльцо и при виде козла замер в обалдении. За окном, расплющив о стекло носы, застыли ученики, которые в эту минуту очень походили на бесенят с поросячьими пятачками.

– Как прикажете понимать? – строго спросил Михаил Галактионович.

– М-нэ-э… – на Меку вдруг напала несвойственная ему робость. – Не по своей воле явился. Велено прийти и забрать волшебную книгу.

– Так-так… Прежде всего, откуда ты взялся такой? Говорящие козлы только в сказках бывают.

– Значит, из сказки прискакал. Я по сиротству своему детства не помню.

– Говорить тебя кто научил?

– Самоучкою мы. Без языка работу не справить.

– Какая же у тебя работа?

– Как прикажут мне в деревню идти и притащить кого или чего, то я иду, отнимаю и притаскиваю.

– Это называется, не работа, а грабёж.

– Так на то я и есть адский козёл. То бишь, был адский, а ныне приказано быть свойским. И с вами велено обходиться по-хорошему. Так вы волшебную книгу отдавайте по-хорошему, а то хуже будет.

– Это уже кое-что, хотя воспитывать тебя ещё долгонько придётся. Но вот беда, волшебной книги у меня нет. Всяких книг много, а волшебных – ни одной.

– Хозяйка сказала, что есть. Так и называется: «Волшебные сказки».

– Ах, эта! Такая книга имеется. А зачем она твоей хозяйке сдалась?

– Читать. Это прежнему хозяину книга была нужна, чтобы не читать. Зато нынешняя хозяюшка вечером нас в кружок рассадит, книгу раскроет и читает нам глупым, так ли душевно, что никаких злодейств после этого делать не хочется. Только книга у нас всего одна и малопонятная, а хозяйка сказала, что ваша книга нашей зело превосходнее.

– Для такого дела книгу надо дать. Но с возвратом. Прочитаете – вернёте.

– Непременно с возвратом! – гаркнул Мека. – Честное козлиное даю! Козлиное слово – твёрже камня… до первой грядки.

– Сейчас принесу, – Михаил Галактионович скрылся в доме. Мека огляделся, заметил рожи учеников, прилипших к стеклу, скорчил им свою, да такую, что пострелята мигом скатились с подоконника.

Михаил Галактионович вынес книгу.

– И как ты её возьмёшь?

– Кладите на загорбок.

– А не уронишь?

– Доселе ничего не ронял.

– И смотрите, читать аккуратно.

– Не извольте беспокоиться. У нас в избе одна книга. Ей триста лет, а она как новенькая. А вам наше благодарствие за доброе чтение, – козёл учтиво наклонил рогатую голову, ещё раз зыркнул жёлтым глазом на окошко и утопал в лес, оставив Михаила Галактионовича в сильном затруднении, что ему говорить ученикам по поводу небывалого события.

Вечером Чёртова изба обратилась в избу-читальню. Даже Мека, что к церковно-славянскому писанию отнёсся холодно, сказками проникся и во время чтения перебивал Груню и голосил так, что по лесу гул шёл, словно от грозы.

«Ахти, белый волк, над волками князь! – читала Груня. – Не серди нашего старшего, он, помилуй бог, сердит! – как расходится, никому не сдобровать. Али не видишь у козла бороды: в ней-то и сила, бородою он зверей побивает, а рогами только кожу сымает».

– Верно! – орал Мека. – Про меня это и есть! В бороде самая сила!

Чтение продолжалось за полночь, когда чёрные свечи, затрещав, погасли.

Мека, наоравшись, убрёл на лужок, Груня уснула, свернувшись калачиком на лавке, один Пещур продолжал вздыхать, переживая услышанные сказки. Уж он бы на месте сказочной печки показал гусям-лебедям почём фунт лиха, зажарил бы всех разом, начинивши яблоками, чтобы неповадно было детей воровать. Что сам он совсем недавно был в подручных у такого вора, Пещур напрочь забыл. Сыромятина, покуда не высохла, на мозги похожа, но всё же это не мозги.

Спалось Груне не ахти. Извертелась, отлежав бока на жёсткой лавке. Поднялась затемно, хотя летний рассвет ранёнок.

– Что не спишь? – спросил бессонный Пещур.

– Не улежаться никак. Дома на шестке за печкой бабушкин шушунок лежит, мягкий да тёплый. На нём так ли сладко спится. А тут – голая лавка.

– Понятненько… – протянул Пещур. – Жаль, у меня в запасах ни кроватки нет, ни перинки, ни подушки. Есть зыбка младенческая, но она тебе маловата будет. Но ничего, что-нибудь придумаю. Я Пещур – тугодум, думаю медленно, но крепко.

– Я тоже подумала. Ведь эту зыбку Чёрт у младенчика отнял. Как же дитя теперь без колыбельки? Надо бы вернуть.

– Оно бы неплохо, но ведь это сколько лет назад было. У того младенчика, поди, борода выросла длинней, чем у нашего козла.

– Тогда – пусть. Найдём, кому подарить. Я сейчас оставлю тебя на хозяйстве, а сама хочу съездить в родную деревню, посмотреть, как без меня живётся.

– Не получится. Козла на месте нет, убрёл по своим делам.

– Я же его видела минуту назад.

– Ха!.. за минуту он, знаешь, куда ушагать может? Сама же нам читала: «Стой, перчатку обронил! А конь отвечает: «Я за это время триста вёрст проскакал».

– Так то, конь, да ещё сказочный.

– А у нас сказочный козёл. Он ещё борзее. Так что в деревню завтра поедете, а сейчас давай пампушки печь и ржаные сухарики для кваса подсушивать.

К тому времени Мека, услыхавший разговор Груни с Пещуром, уже подходил к деревне. Собаки, прежде испуганно молчавшие, теперь привыкли к козлиным визитам и опять же брехать не пытались: на каждого козла не нагавкаешься. Зато Степаниду резкий стук в дверь заставил схватиться за сердце, а Спиридона Наумыча за только что купленное ружьё.

– Эй, хозяйка, отпирай-ка! Отдавай старенький бабушкин шушунок, что за печкой на шестке лежит!

– Тьфу ты, нечистая сила! – только и успела сказать Степанида, как благоверный её выскочил на улицу в одном исподнем и, слова не говоря, выпалил из обоих стволов прямо в козлиный бок.

– Э-е-е!.. – никто кроме адского козла не мог бы издать этот дьявольский звук.

Мека сиганул через плетень и исчез.

– Вот так! – объявил Спиридон Наумович. – Ничего он не получит: ни ветошки, ни тряпочки, ни ревка. Разлакомился, паршивец, на чужое добро. Такой бы скот к расшиве пристал, так мигом бы угодил в артельный котёл.

Степанида с ужасом и восторгом глядела на мужа.

С пампушками Пещур прекрасно управлялся и один, так что Груня отправилась окладывать наколотые дрова. Не так много успела она наработать, как послышался душераздирающий хнык, и на поляну ввалился Мека.

– Ой-ё-ей!... Убили! Насмерть убили!

– Кого убили, Мекушка?

– Меня! Не видишь, что ли?

– Ты, вроде, покуда, живой. Ну-ка покажи, что у тебя там?..

– М-ме-е!.. Больно!

– Терпи. Песни пой погромче.

– Я козёл… Ай!.. деризёл… Ой! Нипочём не куплен, а бок мой луплен!.. Без ножа козлика зарезали!

– У тебя тут кровь, а рана неглубока, пуля под самой кожей перекатывается.

– А-а!... Больно-то как!

– Ничего. Поболит, поболит, десять лет, и перестанет. Сейчас я что-нибудь придумаю. Пещур, у тебя дёготь есть?

– Целая корчага самолучшего дёгтю, – прогудел из избы Пещур. Чёрт сто лет назад притащил и ни разу о нём не вспоминал. Ну да у меня запас не портится, даже хлеб не плесневеет, а уж с дёгтем и подавно ничего не случится. Тебе сколько?

– Чуток. Одним пальцем мазнуть.

– Своя рука – владыка. Бери сколько надо. Корчага на шестке стоит.

– Был бы доктор, – наставительно произнесла Груня, возвращаясь с дёгтем, он бы пулю так просто вытащил, а я мазью помажу, у тебя нагноит, и пуля сама выйдет.

– А-а-а!

– Что ты орёшь? Мазью не больно.

– Для порядка. Ты осторожней мажь, а то вместе с пулей все кости выйдут.

– Поди зачуток останется. И, вообще, чего ты плачешь? Вон у Тяфы лапка болит переломленная, а она терпит.

– У неё заживёт, как на собаке.

– А у тебя заживёт, как на козле.

– Правда? – изумился Мека.

– Честное-пречестное.

– Тогда – мажь! И не больно, курица довольна!

– Теперь показывай, что у тебя здесь.

– А-а!..

– Тебе же не больно. И крови нет. Тут только ушиб, пуля боком прошла. А вот и она, в шерсти запуталась. Шерсть у тебя, что броня на воине, не всякая пуля возьмёт.

– Ну-ка, покажь. Чего она такая странная?

– Это, никак, двугривенная монета, только стрелок её молотком смял, чтобы в ружьё зарядить.

– Я этому стрелку покажу! Он у меня сторицей заплатит, я ему за двугривенный целковый рубль выдам ровным счётом. Я теперь стреляный козёл, со мной шутки плохи!

Рана у Меки впрямь заживала, как на козле, Но Груня настрого велела ему не вставать и в деревню не ходить. Боялась, что стреляный козёл начнёт мстить. Мстить будет Спиридону Наумычу, а на отмахе и всей деревне достанется.

– Один не ходи, я с тобой вместе съезжу, гляну, как там отчим раскомандовался. Прежде-то у него ружья не было.

– Зато теперь есть. Ведь застрелит!

– За смертоубийство каторга положена, а Спиридон Наумыч каторги боится. Среди бурлаков много клеймёных, так они рассказывают, каково там. От сумы, говорят, да от тюрьмы не зарекаются, а поберечься полезно бывает. Ведь не только каторжники в бурлаки идут, но и бурлацкая кость на каторгу частенько попадает. Так что там Спиридона Наумыча ждут-поджидают. Он это знает и не посмеет в меня палить.

– Как прикажешь. Но я буду начеку. Пусть только попробует пасть разинуть, я с ним, как с волком поступлю: будет зубы изо рта вытаскивать и в карман складывать. Знаешь, что обо мне поют? «Как ударил волка он рогами, прямо в речку волка вверх ногами!»

Наступил и день поездки. На этот раз Мека не забрасывал Груню на спину, она сама забралась и Тяфу с собой взяла, хотя та могла бежать и без сторонней помощи: лапка-то уже поджила.

Семь тысяч раз по семь тысяч вёрст – крюк не велик, если дорогу знать. Вот и перелески исхоженные, выпас знакомый, вот, как учил Михаил Галактионыч, – моя деревня, вот мой дом родной. Только живут в старом доме люди не родные. Но всё равно, тянет зайти, узнать, как они без Груни обходятся.

Козла Груня оставила в кустах, велев без дела не выходить, народ не пугать и под выстрел не лезть, а сама пешочком пошла к дому. Тяфа следом потрусила.

Стучать не пришлось, дверь распахнулась, и на пороге объявилась Степанида.

– А, явилась – не запылилась!

– В гости решила зайти.

– Я те всыплю гостей из всех волостей! Спиридон, поглянь, кто у ворот стоит!

Спиридон Наумыч при полном параде: в жилетке, с часовой цепочкой через всё брюхо, в кумачовой рубахе и штанах голландского сукна, пожаловал на свет божий. Увидав Груню, он хищно оскалился и ухватил её за плечо.

– Ага, вот ты где!

– Пустите!..

– Я тебя сейчас так пущу, навек запомнишь. Полы в доме не метены, на огороде гряды не полоты, а она удрала и с душным козлом спуталась. Но я тебя отучу блудить. Живо, задирай подол и ложись на козлы жопой вверх. Степанида, вожжи где?

– Вона, под застрехой висят.

– Тащи!

Словно густой, липкий туман охватил Груню. Она не понимала, что с ней творится, и тем более не могла вырваться. Ей и прежде частенько влетало от Степаниды, за всякие провинности и просто под горячую руку. Вица – длинный прут от старой метлы – висела в избе, заткнутая за притолку, и редкий день оставалась без употребления. Но одно дело, когда Степанида стегнёт в сердцах по ногам, заставив подпрыгнуть, что коза Беляна, совсем другое – вот так, на улице, где всякий увидеть может, заголив тело, лупить вожжами, кинувши на козлы, словно бревно под разделку. Так только серьёзных проступников порют, по мирскому приговору или по приказу уездного начальства.

Ни сопротивляться, ни кричать Груня не могла. О таких говорят, стоит, как пришибленный. Так оно и было: сходила дурёха в гости, поглядела, как приёмная семья без Груни живёт.

Спиридон Наумыч поволок Груню к дровяному сараю, где скучали козлы, готовые превратиться в плаху. Степанида трусцой торопилась следом, наматывая на руку вожжи, и даже Липочка ради такого дела проснулась и вышла посмотреть.

А посмотреть было на что. В проулке раздался упругий топот и Мека, по-кавалерийски вылетевший из кустов, сходу боднул Спиридона под толстые ягодицы. С громким хаканьем тот ткнулся рыжей бородой в усыпанную щепухой землю. Мека с видом триумфатора наступил копытом на спину поверженного противника.

– Али в лес стащить, аль волкам скормить?

– Не дамся! – захрипел Спиридон Наумыч сквозь медь бороды.

– Ведь и впрямь не дастся, – признал козёл, притопнув ногой посильнее. – Трудно быть волшебным козлом: в ину пору свернёшь гору, а попадётся вот такой упрямец, его хоть бодай, хоть сам пропадай, а колдовство не действует.

Спиридон Наумыч наконец высвободился и поднялся на ноги. Мека поспешно отскочил и наставил рога:

– Не подходи!

Схватываться с козлом в рукопашную у Спиридона Наумыча не было никакой охоты, уж больно велик и мрачен был адский посланец. Но и отступать Спиридон не собирался.

– Стёпа, ружьё!

Степанида, так и не выпустив вожжи, посеменила в избу за ружьём. Зато Липочка, сбросив привычную сонливость, отреагировала бурно. Она кинулась на Груню и вцепилась ей в косу.

– Отдавай сарафанчик, ворюга!

– Правильно, доча! – заорал Спиридон Наумыч. – Держи её плотней, чтобы не удрала! Она нам за всё заплатит!

Такого разбоя уже не мог стерпеть Мека.

– Идёт козёл рогатый за малыми ребятами! Кто громко орёт, того он заберёт! – с этими словами Мека, словно тройчатыми вилами подцепил Липу и забросил себе на загорбок.

Была бы гроза, Липочкин визг гром небесный заглушил бы.

Но и Мека взвыл Липе в тон:

– Фу!.. Да она обделалась со страху! Пшла вон, вонючка!

Козёл брезгливо сбросил Липу на землю.

Степанида сунула мужу заряженную двустволку и кинулась спасать дочурку.

Наступило страшное мгновение: Спиридон Наумыч поводил ружьём, выбирая жертву. Разумеется, козла, не в девчонку же палить серебряной пуговицей.

Про Тяфочку в этот миг забыли все. А зря. Слепенький глаз широко распахнулся и залил голубым светом проулок.

– Тяфа, не надо! – закричала сердобольная Груня, и свет погас, не завершив начатое.

Спиридон Наумыч ревел звериный покриком, топал ножищами. Вместо щегольских козловых сапожек там были здоровенные и претяжёлые копыта чёрного столбца, из какого кладут каменки в банях. С красной бороды сыпалась ядовитая ярь-медянка.

Ружьё бухнуло, серебряный заряд безобидно ушёл в небо.

– Вот теперь можно с вами по-свойски говорить! – проблеял Мека.

– Оставь, Мекушка, – произнесла Груня. – Я ведь не мстить пришла, хотелось узнать, как им без меня живётся, да, если можно, попросить старенький бабушкин шушунок, что за печкой валяется.

– Не дам! – гавкнула Липочка. – Моё!

– Ну и оставь себе. Носить тебе его, не переносить.

Хоженая дорога сама под ноги ложится. Отгостевавшие путешественники соскучиться не успели, как уже дома были.

– Батюшки-светы! – Груня всплеснула руками, увидав, как переменилась Чёртова изба. Лавки, и без того широкие, были сдвинуты вместе, и на них горой возвышалось что-то мохнатое и пушистое.

– Медвежья полсть! – торжественно объявил Пещур. ­– Нашлась на складе невостребованного имущества, когда я инвентаризацию начал проводить.

– Чего? –­ ойкнула Груня.

– Не обращай внимания, – успокоил Мека. – С адскими существами порой такое бывает, что они заговариваются и неудобьсказуемые слова произносят. Со мной такое тоже случается: говорю, и сам понять не могу, что выговариваю. А это он просто барахло стал перетряхивать и заново учитывать, что у него где лежит.

– Учёт и контроль, – пропыхтел Пещур.

– Понятно, – с сомнением произнесла Груня.

– У меня ещё шалюшка есть, – похвалился Пещур, – самого тонкого козьего пуха.

– Что?! – взмекнул козёл.

– Успокойся, Мекушка, – молвила Груня, – пух у козочки не дерут, а гребешком осторожно вычёсывают. Весна вернётся, с Беляны пуха начешу и свяжу тёплые рукавички, шалюшке под пару.

– Тогда – пусть, – смилостивился козёл. – А то я суров, вздумает кто козу обижать, мигом на рога вздену.

– Чёрта каменного иди бодать, – посоветовал Пещур.

Со стороны послушать, непрерывно Мека с Пещуром друг дружку язвят, а на деле у них дружба и благорастворение воздухов. Оба у Чёрта в подручных ходили, а избавившись от таковой тяготы, места от радости найти не могут. Вот и подкалывают себя, оттого, что душа чешется.

Иное дело в деревне, где засели Спиридон Наумыч со Степанидой и любимой доченькой Липочкой. Слова едкого там не сказано, а уж что в душе нарывает, о том знает сама душа, у кого она есть.

Спиридон Наумыч молча, портил напилок, шаркая им о копыто. Липочка разглядывала вытащенный из-за печки шушунок, пытаясь придумать, куда пристроить этакую обдергайку. Одна Степанида занималась смиренным делом, сидела за прялкой и сучила тонкую нить из остатков ещё Груней начёсанного козьего пуха.

– Вы, маменька, глупостями занимаетесь, а Грунька тем временем, на чёрном козле раскатывает и всех, кого хочет, в камень обращает, – принялась жаловаться Липа.

– Завезёт Груньку козёл в топкое болото и в трясине утопит.

– А чего доселе не утопил, а слушает, словно хозяйку? Я тоже так хочу!

– Потому и слушает, что её Чёрт рогатый в полюбовницы взял. Хочешь так-то? Днём на козле разъезжать, а ночью отправляться в ад, к Чёрту в лапы.

– Фу, маменька, вечно вы гадостей нарассказываете, слушать тошно. Но я-то вижу, Грунька, хотя меня не старше, уже по жизни устроилась, а я в девках сижу. Где твой обещанный прынс, на каком козле скачет?

– Будет, Липочка, всё будет! Добрый молодец, красавец писаный, как увидит тебя, так у него ретивое и взыграет. Ты же у меня ладушка, присохница, не чета Груньке-чернавке. Губки алые, личико белое, глазки голубенькие…

– Степанида! – гаркнул из чёрной избы Спиридон Наумыч, – принеси-ка скипидару, попробую мозоль отмочить, а то насухо напилок не берёт.

– Иду-бегу! – отозвалась Степанида и, бросив прялку, поспешила на зов.

Липа взяла со столика зеркало, оглядела придирчиво свою физиономию. Всё как полагается, как маменька сказала: и губки, и щёчки, и глазоньки голубенькие. Особенно глазки, их никакой завистник ни с серыми, ни, тем паче, с зелёными не попутает. Чистый лазурит, никакой прынс мимо не промахнётся. Но сколько его ждать, проклятущего. В сказке, которую Грунька вслух читала (сама Липа до чтения не охотница была) Краса Ненаглядная веретеном укололась и от того уснула и сто лет проспала, пока прынс её не разбудил. Дело понятное, можно и сто лет продрыхнуть, во сне ждать недосужно. А ей, что делать?

Липа взяла маменькино веретено, нахмурив бровки, попытала пальцем кончик. Не такое уж и острое, но всё равно, страшно. Тоже придумали – пальцы колоть!

Грунька, поганка, зачем-то старый шушун требовала. Ох, неспроста! По всему видать, в нём волшебная сила таится. Липа натянула шушун на плечи, повертелась перед зеркалом. И непригоже, и никакого удобства. Словно старушонка какая, нищенка. Только глаза голубые строго взирают из-под насупленных бровок. У мерзглявой собачонки такой же взгляд был, когда она ужас на округу наводила. Только собака кривая, а Липа – двуглазая.

Липа двумя руками ухватила материно веретено и, сама не понимая, что делает, ткнула в лишний глаз.

– А-а-а!.. – вот уж боль была так боль. По-настоящему, без притворства.

– Доченька, что с тобой? – Степанида схватилась за сердце, увидав залитое кровью Липино лицо.

– А-а-а!.. Это всё вы со своим веретеном! Вы виноваты!

– Глазик-то, глазик!.. Как же так угораздило? Сейчас я холодненького приложу…

– Да пошла ты со своим холодненьким! – Липа вылупила уцелевший глаз, и страшный голубой свет залил избу. Степанида качнулась и грудой камней рассыпалась по полу. Отколовшаяся голова откатилась к порогу.

Липочке сразу полегчало.

– Думала, всех умнее, – процедила она, – а теперь твоей умной головой только квашеную капусту пригнетать.

Тяжело ступая, Липа вышла в чёрную избу.

– Папенька, глядите, что я умею.

– Погодь, – прогудел Спиридон Наумыч. – Видишь, ноги мне зажало какой-то дрянью, никак не ослобонить.

Липа вытаращилась на отца, и каменной дрянью зажало всего Спиридона Наумыча.

Перешагнув через окаменевшее тело, Липочка выбралась на крыльцо, и дикий зык пролетел над садом, выпасами и вздрогнувшей деревней:

– Теперь моя воля! Вот я вам ужо!

Глава 3

Чёрный козёл по всегдашней привычке глаза продрал ранёхонько, погрыз ароматных черёмуховых веток, после чего вздумалось козлику в лес погуляти. Никакой опасности в лесу для адского козла быть не могло, так что, в скором времени, отмотав все тысячи вёрст, Мека был в деревне. На краю покоса остановился, тревожно потянул ноздрями воздух, принюхиваясь к луговой траве.

Для неразборчивого человеческого взгляда одна трава от другой почти не различается, особенно, ежели она не в гербарии, а на лугу. Скажет небрежный пиит: «Травка зеленеет», – и тут же переходит к более важным вещам: солнышку или, скажем, птичкам. Козёл – иное дело. На птичек ему чихать с присвистом, как и птичкам на него: «Чих-чирик! Тюи-тюи!..» То ли дело – травка: вещь съедомая, но не вся. Слопай ненароком переступень или цветы зверобоя – мало не покажется. Опять же, персидская ромашка – ею только клопов травить. Конечно, у одуванчика листья на козлиный вкус, сладенькие, а у лютика? Поэтому козы, а с ними и козлы предпочитают не траву шелковую есть, а поедать жёсткие ветки. Тем не менее, к траве относятся с разбором и толк в ней понимают.

Ещё вчера луг был, как луг: с травой съедомой и негодячей. Трава и сейчас оставалась прежней, но луг в целом был мёртв. Ни единого муравья, ни одной улитки, что так славно хрупают на зубах у травоядных, ни скакучей кобылки, на ползучей мокрицы. Человеку не видно, а козёл знает, какие страсти кипят под сенью травы. Всякая козявка там тщится стать букашкой, и всюду найдётся инфузория иеройством своим прочих инфузорий превосходнее.

А теперь словно пал прошёл и всех, и буйнейших, и смирнейших лишил жизни. Только песок хрустит на зубах, если скусить клок травы.

Мека осторожно подошёл к бывшему Грунину дому. Вроде – тихо. Но потом оттуда донёсся капризный выкрик:

– Маменька, хватит вам, повалялась дурой каменной – и довольно. Я кушать хочу!

Тут всё стало ясно, как у Чёрта на исповеди. Нечистый, ежели кто не знает, любит исповедником притворяться.

Что-то надо делать. Скоро Липочка поймёт, что ни до кого она не докричится, и выйдет на добычу. Кто её тогда остановит, кроме злосчастного Меки?

Эх, одна была шкура у козла, и той не уберёг!

Мека на последних остатках отчаянности подскочил к крыльцу, саданул копытом в доски и продребезжал:

– Эй, хозяйка, открывай-ка! Отдавай сад не тобой саженый, не тобой ухоженный, с цветом вешним, с вишней, черешней, с крыжовенным кустом, смородинным листом, с белым наливом, с грушей и сливой, а себе забирай болото топко, где нету тропки. Там тебе век вековать, пузыри пускать!..

Целый сад забрать, а взамен бездонное болото притащить, такого прежде Меке носить не доводилось. Но надо: никто не велел, сам на себя ношу взвалил.

В доме что-то грохнуло, упало с каменным стуком, и на крылечке объявилась Липочка. Вытаращенный глаз сиял сапфировым светом. Но где там, козёл уже далеконько ушагал: не разглядеть куда. А одесную дома, где цвёл сад, в котором Груня возилась всякую свободную минуту, теперь лоснилась на утреннем солнце топь, булькала, источая миазмы, отравляющие всё окрест.

Тяжеленько было нести зелёный сад, шёл козёл, пошатываясь, сам себя подбадривая: «Терпи козляк, атаманом будешь!». Донёс сад до того места, где прежде не пройти было, сад сбросил и сам упал. Потемнелая стена избы в лоснящихся потёках от гнилого тумана возвышалась перед ним. С этой стороны Мека не видал избу ни разу, не подойти было. А теперь, вот оно, шагнул, и под ногами цветут маргаритки.

Мека поднялся, двинул на ногах, что на вилах, торкнулся в стену:

– Ты, это, открывайся…

Впервые изба открыла вход на бывшее болото, а окном в новую, прежде не виданную сторону. Там мрачно ходили волны, белые барашки набегали на каменистый берег. Озеро? Полно, да бывают ли такие озёра?

Груня, лепившая за столом вареники, вскочила.

– Мекушка, где ж ты пропадал?

– Вот, – со скромным достоинством ответил козёл. – Принёс тебе. Владей.

А уж когда Груня увидала, что именно притащил Мека, то кинулась ему на шею:

– Мекушка, милый, как же я тебя люблю!

– Любовь зла, – смущённо признал Мека, – полюбишь и меня.

Груня в сад выбежала, каждую яблоньку обняла, всякую вишню погладила, любому кусточку поклонилась, а опосля призадумалась.

– Мека, а как же приёмные мои без сада будут? Всё живые люди, не годится их одноконечно зорить.

– Нет тама никого живого, – мрачно ответил козёл. – Как мы оттуда утекли, что-то у них промеж себя случилось Посестренка твоя чудовищем оборотилась, отца с матерью порешила и теперь идёт деревню губить.

– Ахти, беда какая! Остановить её надо, пока не поздно.

– Так просто её не остановишь. Потому я и подменил сад болотиной, чтобы влипла туда Липа и в деревню не дошла. Потом надо бы на разведку сходить, посмотреть, что она там вытворяет, да злодейские мои подвиги меня сбоднули, ноги не ходят. Слишком ношу тяжёлую поднял.

– Ты покуда отдыхай, а я вареники долеплю. Как ноги в чувство придут, вместе на разведку сходим.

– С тобой в разведку пойду и даже по-пластунски сползаю, но не сейчас. Ты, конечно, хозяйка, и слово твоё закон, но там в болоте такое творится, что и адской твари страшно. Пропадёшь ни за понюх табаку. Да и мне тебя не свезти, ножки болят. Ой, ножки мои ножки! – безо всякого перехода пронзительно заголосил Мека, – вам винца или сапожки?

– О вине и не думай! – строго объявила Груня. – Тётки рассказывали, в соседней деревне был обчественный козёл, так его парни бездельным образом приучили к табачищу и водке. Кто самокрутку бросит, не докурив, козёл подберёт и съест. Чарку водки ему поднесут, козёл выхлебнет…

– И что?

– Помер козёл до срока. Сначала козлята в деревне бросили рождаться, потом на лошадей порча напала, а под конец и сам козёл помер.

– Это впрямь беда. Козёл сам погибает, а лошадей от порчи бережёт.

– У меня коней нет, но тебе я сгинуть не дам. А ты вот что скажи… Говорят, есть такая звериная трава. Ежели кого змея ожжёт или иная хворь приключится, надо эту траву найти, корень выкопать и съесть. От того сразу облегчение наступит.

– Есть такая трава! Только в лесу она не растёт, её люди от нас скрыли, заборами отгородили, плетнями отсекли, за оградами упрятали крепко-накрепко. Мне бы один тот корень чудесный, и вернётся сила ногам, мощь бороде.

– Найду, Меконька. Раз это чудо у людей растёт, то найду.

Негромкое царапанье раздалось снаружи. Чуткая стена узнала своего и открыла проход. Показалась Тяфа, бродившая всё утро неведомо где, но, по большей части, по репьям. В зубах за зелёный хвостик она волочила две морковинки, противоправно добытые на чьём-то огороде.

– Оно точно оно! – вскричал Мека и кинулся к моркови, не дожидаясь от Тяфы разрешающего кивка. Ухватил одну из тощеньких, не налившихся ещё морковок и принялся хрустко жевать. – Теперь захочу – сто гор сворочу! Побегу смотреть, хорошо ли болото легло, а ты покуда садик проверь, всё ли в порядке.

На том и порешили.

Глава 4

Липочка, переваливаясь с ноги на ногу и проваливаясь из одной бочажины в другую, пробиралась по болоту. Посверкивал голубой глаз, мелким песком осыпались мошка и комары, вздумавшие полакомиться Липочкиной кровью.

– Где вы попрятались? – бормотала Липа. – Всё равно найду. Сначала буду кушать, а потом всех вас в камень обращу, в дресвяник. Ох, доберусь, мало не будет!

– Ну, ау же!.. – донёсся жалобный зов.

Липочка хищно осклабилась, притушила голубое сияние и пошлёпала на голос.

– Сначала кушать, – бормотала она, – а потом в камень.

Мальчишечка сидел на кочке, размазывая слёзы по чумазым щекам.

– Ты кто? – прошипела Липочка.

– Федька я. Я в сад полез за вишнями. Созрели вишни в саду соседки Груни, вот я и полез, а тут такое.

– Ага! Так ты ещё и мои вишни воруешь!

– А Груня не ругалась. Только смотри, говорит, ветки не ломай, и чтобы Степанида не заметила.

– Ясненько-понятненько. Грунька тоже к этому делу приложилась, – Липочка прикрыла каменной ладошкой волшебный глаз, чтобы прежде времени не избавить воришку от мучений. – Это из-за вас мне никакой еды не достаётся. Я за это тебя съем, а что останется – в камень обращу.

Федька со страху с кочки сполз прямо в лужу. Нааукал на свою голову… Выкричал девицу-красавицу: губки алые, зубки острые, пасть утробистая. Изгваздана девица словно чёрт на Пасху, да и тот рядом с ней красавцем покажется. Когда Липочка к дому возвращалась, то хотела в зеркало поглядеться, так зеркальце с перепугу раскололось, не смогло отразить этакую красоту.

– Хоть и не маменькины пирожки, а есть, что погрызть! – просипела Липочка, распахивая ротик.

В следующий миг, не захлопнув пасти, она макнулась мордой в болотную жижу. Это подоспевший Мека ударил привычным боевым приёмом: в спину с наскока. Некоторые скажут, мол, нехорошо в спину бить, а козлу только так и хорошо.

Бурая вода расплескалась по сторонам, Липа гневно забулькала. Оно только кажется, будто в тине ничего, кроме мокриц не шевелится. Пиявки, водяные скорпионы, хищные личинки стрекоз – все они готовы впиться в нежное Липино личико. Но хуже всего – шишига притоплая, безобразный болотный бес, похожий на полусгнивший еловый веник. Шишига уже давно приплелась на Федькино ауканье и ждала, когда он начнёт тонуть. Вместо Федьки плюхнулась Липа – а шишиге не всё равно? Ей бы вцепиться, уволочь в глыбь, высосать живые соки. Но с Липочкой такое дело не пройдёт, у Липы глаз голубой, от которого спасенья нет.

Липа с воем выдралась из лужи. Окаменевшие останки шишиги впились в лицо, их приходилось отдирать с кровью. К тому времени, когда Липочка сумела оглядеться, Меки с Федькой и след простыл.

Не дело катать неслуха на спине, а что дело? Не бросать же его посреди гнилого вязла… За какую-то минуту Мека довёз Федьку в деревню. Там царило сущее столпотворение. Не заметить, что обширный сад на краю селения исчез, а вместо него растеклось болото, было невозможно, и народ галдел, размахивая руками и не понимая, что происходит. Знали одно: не к добру. Появление Федьки верхом на адском козле только усилило сумятицу.

– Эй, мужики, парни и старики! – задребезжал Мека. – Скоро будет вам беда, василиск идёт сюда. Кто не хочет камнем стать, должен поскорей бежать.

– Куда мы побежим от своей земли, от родных домов? – спросил кто-то. – По всему знать, здесь нам и гинуть.

– Эту беду бородой разведу! Перевезу вас на новое место с клином пашни, с барахлом домашним, с бабами, ребятами, козами, козлятами!..

– Да сбыточное ли дело?

– У меня, козла небывалого все дела несбыточные. Как я со злом приходил, так, небось, верили, а добру веры нет? Вон у Федькиных родителев спросите, как я слово козлиное держу. А василиск в болоте порыкивает, отсюдова слыхать. Решайтесь, миряне.

– Эх! – Федькин отец брязнул шапкой оземь. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ездил я на тебе, рогатый, в работу, поеду и в новую жизнь. Вон мой клин: был у Грунина сада, стал у василискова болота.

– Бородой затрясу… – завёл Мека привычную песню, но на сей раз то была не угроза, а верное чародейство, что иные полагают чёрным, а оно на деле со всячиной. – Где был кол, встанет бор!

Миг, и не стало колосящейся полосы, а взамен нахмурился не бор даже, а чащоба, нехоженая, неприветливая, со звериными тропами, ноголомными завалами.

– Здеся жить, то-то дровы дёшевы будут, – вякнул тот же супротивный голос, и замолк, услыхав, как воет василиск:

– Иду-у! Вот я вас!..

Тут все зашевелились, принялись вязать узлы, набивать сундуки, хотя Мека сказал, что всё это без надобности, деревня переедет со всем беспорядком, что в ней творится. Уехали ещё два надела, исчезла пасека, и припоздавшие пчёлы пожужжали вслед. Уж они-то не потеряются и найдут дорогу и через семь тысяч вёрст. Родник с обустроенной криницей исчез в далёком далеке. Там, конечно, свои кипени есть, но этот родней, привычней. Понемногу стали убывать дома, устанавливаясь на новом месте, а на погляд, так и по-старому.

– Где ударю лбом, там и встанет дом! – хвастал Мека.

И дома становились, одевались цветниками и палисадниками, а с чёрной стороны – сараюшками, дровяниками, баньками и амбарами. Возвращался Мека, шатаясь от усталости, сипло требовал:

– Пусти козла в огород.

Морковь только начинала набирать вес, но Меку пускали по огородам беспрекословно; лучше без морковки год годовать, чем без головы остаться.

Дошло дело до дальнего выпаса. Скот перегнали поближе, и на месте луга поднялось такое бездорожье, что страшно подумать. Мека вернулся за коровами как раз в ту минуту, когда из переставленного леса выскочил одуревший от страха медведь-овсянник. Бабы подняли визг, мужики – крик, мишка заметался, и только Мека пришёл в полный восторг и запел, поражая собравшихся дурноглаголием:

Ой, медведюшка – хозяюшка,

Ты не тронь мою коровушку!..

Закинул медведя на спину и унёс туда, где медведям положено жить.

Вернулся, успокоил стадо, объявил:

– Своим ходом пойдёте. Ещё носить вас не хватало. Вперёд, коровёнки: Зорьки, Бурёнки, Звёздочки, Ночки, Милочки, Дочки…

Первым вслед за Мекой пошёл бык Шалун, за ним клином устремились коровы с телятами, следом глупые овцы-хвостотряски, дальше – самовольные козы, которые и сейчас бы разбежались, кабы вёл их кто другой. Последним, закинув кнут на плечо, брёл пастух Митяй. Так они и преодолели бесчисленные тысячи вёрст, нигде не задержавшись и никого не потеряв. Напрасно потом спрашивали Митяя, что видел он на этом небывалом пути, ничего пастух рассказать не мог, я, говорит, шёл себе и шёл, следил, чтобы скотина по сторонам не разбредалась. Устал, конечно, а так, даже лаптей не истоптал.

Место для новой деревни Мека выбрал с умом, чтобы леса вокруг были светлые, а чужих поселений близко не оказалось. От старых посадов подальше, может, и не семь тысяч раз по семь тысяч вёрст, но около того. Но, главное, в стороне от бывшей Чёртовой, а теперь Груниной избы. Не такое это место, чтобы гулящий люд без дела вокруг шатался.

За один день всё перетащить не удалось, а Мека побаивался, что хозяйка не одобрит его самоуправства, и на глаза Груне решил не попадаться. Вечером объявился, просунул голову в избу, проблеял: «Мекогда мне!» – и умчал ночевать в чащу, где никто не пристанет с расспросами.

Наутро принялся завершать недоделанное. Перенёс кузницу со всем, что в ней было, да так ловко, что старый горновой Кочергей, дремавший под кучей окалины, ничего не заметил. Зато с четырёхставной мельницей пришлось повозиться. Перенести её на новое место было не так трудно, а вот водяной, засевший под мельничным колесом, ни за что не хотел переезжать. Оставлять озлобленную нечисть в болотистом лесу было просто опасно, силу применять нельзя, а по-хорошему водяной ни в какую не соглашался. Однако, уговорил, хотя крику, слёз и бульканья набралось на целый океан, а не на омуток, которому без мельницы предстояло вскоре заплыть и заилиться.

Скорчив самую адскую из своих харь, козёл переволок на новое место деревенский погост, вместе с обветшавшей часовенкой. После этого оставалось последнее дело: подкатиться с идеей переезда к Михаилу Галактионовичу.

Кое-кто из деревенских предлагал вовсе забыть учителя на старом месте. Он, мол, и не в деревне живёт, а в сторонке, на выселках, а деревням школы и вовсе не полагается, школа бывает только в селе, где имеется церковь, кабак и сельская управа. А то, что же получается, учитель учит, а за ним никто не надзирает? Но Мека был непреклонен: с Локтионычем у него дружба – не разлей водой; он меня вежести учить обещался! А ежели вам так управа нужна, то я могу вам её предоставить.

Управы мужики не захотели, а на школу согласились. Оставалось уговорить учителя.

Постучал козёл сколь мог деликатно, но Локтионыча не оказалось дома. Мека отыскал педагога на лугу, где тот, вооружившись приборами, недоступными козлиному пониманию, делал съёмку местности.

– Здравствуйте, ваше преподавательство… – робко произнёс козёл.

– Здравствуй, Мека.

– Ой, а откуда вы знаете, как меня зовут? Это великая тайна.

– Не надо было великую тайну Федьке рассказывать. Он её по всей деревне раззвонил.

– Понятненько!.. Придётся Федьке из портков пыль повыбивать. Он ведь ко всему прочему в болото влез как раз в лапы шишиге и в зубы василиску преужасному. Пришлось мне, горемычному козлу его оттуда вытягивать. Еле успел.

– Одного не пойму откуда в наших тихих местах взялось болото с шишигами и василиском?

Мека застенчиво поковырял землю копытом.

– Откуда, откуда?.. Сказал бы: от верблюда, но ведь тогда придётся доказывать, что я не верблюд. Поэтому признаюсь: я болото разлил, и деревню перенёс, где поглуше, но посуше. Теперь, вот, за вами пришёл, чтобы народ наш во тьме не пребывал.

– Как же у тебя получается целые деревни с места двигать?

– Дело это не сложное. Сначала бородой затрясу, а следом поднатужуся, поднапружуся, так оно и само пойдёт.

– А зачем? Стояла себе деревня, беды не знала, а ты переселять вздумал.

– Так ведь не со зла. По глупости у меня случается, а со зла не бывает. Тут и вовсе всё само случилось. Может помните, в деревне на тоем конце жили Груня да Липа; первая приёмышем, а вторая при родителях.

– Да уж, знаю. Аграфена умница, а Олимпиада – не ученица, а срам на всю школу.

– Во-во! Именно так! Ученье свет, а неученье – тьма. Через то Олимпиаду тьма оборола, и стало вместо Липы чудище темнейшее. Домашних чудище поубивало и в деревню пошло. Но у меня так просто не пройдёшь, я ей на пути положил болота да чащи лесные, а деревню перенёс в вольный край, где никаких Олимпиад не бывает, в страну Тиховодье. Только вы покуда остались здесь, а это нехорошо, без вас мужиков неученье одолеет, и как бы тогда меж ними новое чудище не завелось.

– Довод внушительный. Только мне, если соглашусь, ещё собираться надо и земское начальство в известность поставить. Да что ещё скажет начальство-то…

– Начальство только радо будет!.. – козёл злорадно рассмеялся. – Вы у них, что бельмо на глазу. Не приказано земству в деревнях школ иметь, только в сёлах. А ваша школа неясно где, то ли в деревне, то ли вовсе на хуторе. По какой статье расход проводить, никто не знает.

– А тебе, зверю лесному, чуду морскому, откуда такие тонкости известны?

– Муху посылал подслушивать. Я же не просто лесной, но и адский… был… а у них в земской управе такая чертовщина творится, что только держись. А я любопытный, мне интересно.

– Что же, убедил. Поеду с тобой. Но сначала закончу съёмку и в болото загляну. Топографические искажения объявились – удивительные.

– Не боитесь, я заглажу. Ваш дом с садовой делянкой перенесу, так оно само загладится. А в болото ходить не надо, страшно там, инфернальные сущности бродят.

– Вот то-то и оно! Я же естествоиспытатель, с моей точки зрения инфернальные сущности существовать не могут, значит, надо исследовать, что там объявилось и безобразию этому конец положить.

– А я? – взмекнул козёл. – Я тоже инфернальная сущность, выходит и меня надо изучать до полного изнеможения? А потом конец положить?

– Ты – иное дело. Твоё существование обусловлено морально-этическими факторами.

– Ух, ты! Я эти слова непременно запомню и повторю при случае. Страсть люблю умные слова. Но вы в лес всё равно не ходите. Деревце за деревце, кустик, за кустик – ищи вас потом.

– У меня компас есть, не заблужусь. А ты, лучше, расскажи, куда деревню перетащил, так я и сам дойду.

– Туда не дойти, – заученно повторил Мека. – Туда семь тысяч раз по семьсот тысяч вёрст кругаля давать.

– Ты, брат, загнул, – рассмеялся учитель. – Таких дорог на Земле нет. Весь земной шар из конца в конец – сорок тысяч вёрст, а ты сколько сказанул?

– Правильно сказанул. Вон дерево стоит, сколько до него вёрст?

– С полверсты будет.

– А если не по прямой, а кругаля давать? Сначала вокруг рощи, потом в Сергунцы зайти к твоему начальству и в кабак заглянуть, а оттуда, на косых ногах, мимо пруда и опять туда-сюда, так глядишь, не одна сотня вёрст набежит. Так и тут. Главное в нашем деле, кругаля хорошенько давать. По прямой оно, может, и не далеко, но прямой дороги в сказочных краях нет даже мне, козлу. Вот и приходится кружить семь тысяч раз по семь тысяч вёрст.

– Ты только что говорил: «по семьсот тысяч вёрст».

– Не всё ли равно? Кругов можно и ещё больше наплести.

– Ты, я вижу, геометр.

– Это как? – заинтересовано спросил Мека.

– Это значит, ты в планиметрии мастак. Меряешь землю не по прямой, а треугольниками, да и те изогнутые. Подход у тебя геликософический.

– Ура! – закричал Мека. – Теперь я знаю, кто я таков! Я – геометрический козёл. А вы, ваше высокопреподавательство, пока я школу буду на новом месте устраивать, предавайтесь планиметрии, но от болота держитесь подальше.

Впервые учёный человек, естествоиспытатель, наблюдал излом козлом эвклидовой метрики, и ничего не понял, хотя и оставил ценные записи в полевом блокноте, что немало помогло грядущим гениям создать теорию поля. Но пока, записав в полевой блокнот, что считал нужным, Михаил Галактионович вздохнул и направился в сторону новоявленного болота, где трещало, полыхало голубым электрическим огнём и порой взрёвывало: «Вот я вас!»

Калоши, спасающие обувь от утренней росы, не годятся для прогулок по болотным топям. Тут потребны бродни или, как их ещё называют, бахилы. Михаил Галактионович сходу промочил ноги и перепачкал брюки, провалившись выше колен, но упорно продолжал двигаться на стонущий звук. И вой, угрожающий и жалобный одновременно, приближался, пока двое, бредущих сквозь топь, не столкнулись нос к носу.

– Ага, вот кого съем!.. – заныла Липочка.

– Олимпиада! – строго прикрикнул педагог. – Ты как себя ведёшь? Почему тебя в школе не было?

– Не хочу!.. – заревело чудище.

– Вид у тебя какой? Разве приличные девочки так ходят?

Внешность у Липочки впрямь была жутковидной. Нарядный сарафан с горохами перепачкан и изорван, старенький шушун вымазан в тине. Ноги изрезаны осокой, окаменевшие головастики, налипшие на лицо и руки, напоминали уродливые бородавки, подбитый глаз заплыл, и было не понять, цел ли он.

– Уроки опять не выучены? – напористо продолжал Михаил Галактионович. – Перечисли имена существенные, в коих произносим «ё», а пишем «ять». Ну, звёзды, грёзы, слёзы… Дальше?

– Я откуда знаю?

– Понятно… Видно слезами опрос и кончится. Как школяры говорят: «Омега – ижица, к лентяю розга ближится».

– Не хочу!

– А кто виноват? Кому учение не входит в голову, войдёт через задницу. Отвечай, сколько по Малинину и Буренину будет шесть раз по семь? Не знаешь?

– У-у!.. Ненавижу! – Липино личико исказилось, выявив истинную зверскую сущность. Целый глаз выкатился, излив море голубого, не изучаемого в начальной школе света.

Захваченный врасплох Михаил Галактионович застыл с назидательно поднятой рукой, обратившись в памятник народному образованию, которому служил всю жизнь.