Сказка о Гусе-Фрактальном

Глава 1

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Гусь который мечтал научиться танцевать. И не было беды, доколе не проснулся бедолага в сумрачной пещере. Огромной, сырой, да с тенями, что пляшут по стенам без всякого источника света.

— Понял, где ты? — спрашивает его одна из теней, как будто в халат укутывающаяся.

— Неа… — отвечает Гусь.

— Платон я, тот самый, только не совсем он, а тень его, а это пещера, в ней все тени, даже стулья, и ты сам тень. А настоящий мир снаружи, вот только выйти отсюда не так просто. Теперь понял?

Гусь не понял, но покивал. И видит рядом ещё одну тень.

— Простите, — говорит он ей. — А вы тоже тень?

— Естественно, но не только конечно. — та отвечает. — Карл Густав Юнг к вашим услугам, уважаемый.

Гусь оторопел.

— Слушай, — говорит вдруг Юнг, — хочешь найти себя?

— Хочу, — кивает Гусь. — А можно?

— Проще пареной репы, — улыбнулся Юнг. — Вот тебе кеды. Надевай-ка. Да не простые они, хотя и не золотые. В них память всех гусей, которые мечтали танцевать, да боялись лапу соседу отдавить... Кстати, пока себя не найдёшь — не снимай.

Грохнулся Гусь пятой точкой наземь и принялся натягивать кеды, как родные они сели, но где-то в пальцах всё-таки немного жали. Глядь, а рядом уж и нет никого. Что делать? Надобно выход отседова искать.

Стоило немного пройтись, как навстречу дед лысоватый чуть ли не плывёт. Весь в белом, улыбка белоснежная, надушенный, упитанный. Гусь-то наш уж учёный, не будь дурак, сразу признал нового мыслителя великомудрого.

— О! Гусь! — говорит встречный. — Уж не себя ли ты ищешь? Или в вопросах заблудился? Аль ответы сердцу надобны? Да брось ты дело это гиблое. Ведь на самом-то деле всё невероятно просто. Стоит только захотеть — и Вселенная поможет. Хочешь, я тебе курс продам, где за пять минут всё объяснил?

— А вы кем будете? — поинтересовался Гусь.

— Коэльо, Паоло. Будем знакомы, — расплылся в улыбке дед.

Гусь даже моргнуть не успел, как тот уже про мечты, знаки, путь, любовь, ветер распылялся. Красиво стелет, зараза. Гусь аж заслушался.

— Пошли со мной, Гусь, — вдруг заявляет Коэльо. — А кеды сними и выбрось. Зачем тебе чужая память каких-то непонятных гусей? Вселенной доверься — и она воздаст тебе сторицей.

Гусь уже было лапу поднял, кед один хотел снять, как из темноты — дед с бакенбардами.

— Стой, — говорит. — Поступай так, чтобы правило твоего поступка стало всеобщим законом.

— Чего? — не понял Гусь.

— Сейчас объясню. Смотри сам: ведь если ты сейчас снимешь кеды и пойдёшь за Коэльо — это твоё дело, но представь на минуточку: что будет, если все гуси снимут кеды и пойдут за Коэльо?

— Беда будет, — честно сказал Гусь.

— Вот именно. А теперь представь: ты в кедах и танцуешь свой танец и все гуси тоже свой танцуют. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — кивнул Гусь.

Коэльо надулся:

— Зря вы, Иммануил, мешаетесь тут! Я хорошему учу!

— Ты просто красиво говоришь, — отрезал Кант. — А я учу так, чтобы перед всем миром стыдно не было.

Одолели Гуся думы тяжкие. Кант сложно говорит, но надёжно, а Коэльо красиво, да пусто.

Вдруг смотрит, а в углу троица сидит. Мрачные все, молчаливые.

— Вы кто?

— Стоики мы, Гусь, — отвечают. — Я Марк Аврелий, всё предвидевший.

— Я Сенека, и мне по барабану, будешь ты танцевать или нет, но если будешь — то не зазнавайся.

— Я Эпиктет. Ты знал, что не вещи тревожат тебя, а мысли о вещах?

— Так мне что делать-то? — растерялся Гусь.

— Вот сам и решай. Нам-то что? Мы всё примем, не привыкать нам.

Гусь хотел ещё что-то спросить, но плюнул в сердцах и вдруг увидел в углу ещё одну тень. Сидит, мрачная, как-будто всё отрицает.

— Я Шопенгауэр, — говорит. — Мир — это страдание, и выхода нет.

— Совсем нет? — поразился Гусь.

— Ну... как нет, есть, конечно. Через искусство можно. Танец, например, пойдёт, но это ненадолго, а так — всё плохо.

— Ну, я всё равно хотел потанцевать, — сказал Гусь.

Шопенгауэр рукой махнул, а стоики переглянулись.

Тут снова Коэльо из темноты выскакивает, а в руках блокнот.

— Я все твои сомнения записал, друг мой! Это будет бестселлер! Назову книгу — «Гусь, который искал себя, но нашёл меня».

И тут Гусь разозлился.

— Ну вот что ты за человек такой, а, Павел? Всё-то ты в цитату превращаешь! — закричал вдруг, а потом отдышался и продолжил: — «Вселенная поможет»! Это же слоган, а не мудрость! Ты ещё свой «Самый тёмный час перед рассветом» мне предъявить попробуй!

Коэльо аж побледнел.

— Всё равно танцевать хочу! — говорит Гусь.

— Правильно, Гусь! Дионисийская пляска — это не просто танцы, это силушка дикая и необузданная, тебя изнутри меняющая, — новый голос из темноты заявил.

И началось. ТОП. И ТОП-ТОП. А следом Гусь аж скакнул на сажень и как пошёл плясать по-гусиному, да от души.

Соединились вдруг тень танца и всеобщий закон, и даже как бы Шопенгауэр не бурчал, что Гусь всё равно скоро натрёт лапы, а стоики не изображали унылые статуи, но дикий смех Ницше и непонимающая гримаса Коэльо подгоняли Гуся.

Плясал Гусь, да вдруг остановился.

— Понял, — говорит. — Не надо верить тем, кто обещает простые ответы! Надо просто танцевать самому, яростно и с огоньком!

И кеды сами с лап слетели, а пещера пропала с глаз долой. Небо распахнулось во всю ширь над головой — настоящее. А Гусь вдруг перестал быть просто Гусём. Перья узором сложились, и узор этот сам себя повторял без конца. Ощутил он себя Гусём-Фрактальным, где каждая его часть целого Гуся вмещала, и каждый такой Гусь внутри свою пляску плясал.

Стоики переглянулись.

— Я такого не предвидел, — сказал Марк Аврелий.

— Мне всё равно, — признался Сенека.

— Вещи иногда тревожат, — тихо добавил Эпиктет.

— Нашёл себя? — спрашивает Юнг.

— Нашёл, — отвечает Гусь. — Я Гусь-Фрактальный, танцующий.

И пошёл к пруду, а Коэльо за ним бежит.

— Гусь, дай цитату! Ну хоть одну!

— На, — говорит Гусь. — «Главное — не цитата, а пляска». И помни: это Гусь сказал, а не Вселенная. И ушёл танцевать и собой быть — и сразу всеми собой одновременно.

Коэльо посмотрел вслед и записал в блокнот: «Фрактальный Гусь открыл: главное — пляска. Вселенная танцует в каждом из нас. Пишу книгу „Танец Гуся. Путь к себе за три притопа“. Предисловие попрошу у Юнга».

Юнг отказался.

А Платон, Кант, стоики, Шопенгауэр и Ницше остались в пещере. Спорить, чем была гусиная пляска — идеей, законом, стойкостью, временным облегчением или дионисийским восторгом, но это уже совсем другая история.

Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым читателям урок. Кто понял — тот Гегель, а остальным — ещё три раза перечитывать.