Сказка о Фоме-хохломе и девице Забавушке

Глава 1

Сказка о Фоме-хохломе и девице Забавушке

За речкой быстрою, за лугами раздольными стояла Деревня мастеров. Жили в ней люди умелые, разными талантами одарённые. Кузнецы в кузне из металла цветы небывалой красоты ковали, кружевницы плели нежное кружево из тонких нитей, белошвейки платья шили, да такие, что из самой столицы за ними барышни приезжали. Славилась та деревня и узорниками. Были они всяко-разными, одна роспись краше другой.

Жил в той деревне Фома–хохлома. Парень, хоть куда: собою ладный, кудри золотые, руки умелые. А Хохломой прозвали за то, что расписывал семейной Хохломской росписью чашки да ложки, кувшины да подносы, блюда да солонки. Горела его посуда золотом. А по золоту–то: птицы сказочные, гроздья рябины алые, листья да цветы дивные.

Только цветы да птиц многие в Деревне мастеров рисовать умели. У Фомы же секрет семейный был. Хранила тот секрет семья, из уст в уста старики молодым передавали. Чтобы золотою стала посуда, покрывали прежде её особым порошком серебряным. После расписывали и в печи закаляли. Золотой становилась посуда, выйдя из горячей печи. Цветы да узоры – яркими. А вот отчего не сгорала она в печке да как серебро золотом становилось – никто не ведал.

Лишь тремя цветами расписывал Фома изделия: золотым, чёрным да красным. Кажется, что в них особенного? Ан нет. Сила сокрыта в них великая. Потому как чёрный – цвет русской Земли–матушки и плодородия. Алый – цвет жизни и красоты. А золотой – солнца свет да процветания. Каждому хотелось дивную расписную посуду, а вместе с ней и защиту в доме иметь. С радостью люди посуду Фомы–хохломы покупали.

Поехал однажды Фома на базар товар свой продавать. Расставил Хохломские чашки да миски, разложил ложки от малой до великой, подносы да блюда разные. Стоит, покупателей зазывает. А тех и звать не надо – сами к нему спешат, рады–радёшеньки, что Фома–хохлома с товаром приехал. Обступили торговую лавку, дивятся небывалой красоте. Те, кто не только поглазеть пришёл, поскорей за кошельками потянулись, не то прозеваешь – уйдёшь несолоно хлебавши.

Пошла у Фомы бойкая торговля. По сторонам зевать некогда. Успевает он и товар нахвалить, и скупых пожурить, и продать с выгодой.

И вот в самый разгар торговли пробился к его лавке купец заморский. Вокруг головы на восточный манер чёрная чалма накручена, усы да борода клином, будто углём нарисованы. Не кафтан на нём – халат парчовый. На ногах туфли с носами загнутыми. Увидел он посуду да подносы Фомы–хохломы, от красоты такой языком зацокал. То чашку в руки возьмёт, то кувшин, то подносом залюбуется. На свет посмотрит, так и эдак повернёт – золотом горит на них роспись. Заприметил его мастер, да и спрашивает:

– Что, купец заморский, вижу нравится тебе роспись хохломская? Наглядеться не можешь?

– Хороша посуда! Не простому люду – лишь султану из такой есть да пить.

– Твоя правда. Товар у меня знатный. Нигде такой не сыщешь. Отовсюду к моей лавке покупатели едут.

– Отчего ж рисунок на ней золотом горит? Отчего птицы да цветы будто живые?

– Живые, говоришь? Что ж, может и так. А всё потому, что секрет семейный у моей росписи, – улыбнулся парень в ответ.

Услыхал купец про секрет. Разгорелись его глаза недобрым огнём.

– Поехали со мной, – говорит. – На меня работать станешь. В золоте жить будешь, о нужде и голоде позабудешь, на какую девушку укажешь – твоей будет.

Нахмурился Фома–хохлома, забрал из рук чужестранца кувшин да так молвил:

– Уж не знаю, из каких краёв ты к нам в Деревню мастеров пожаловал. А только ступай-ка подобру–по здорову. Ни к чему мне твои посулы. А что до девиц, так краше наших русских не сыскать во всём белом свете. А лучше Забавушки мне и не надобно.

Сказал так Фома и к простому доброму люду, что у лавки толпился, повернулся, торговать принялся да о росписи хохломской рассказывать.

– Что ж, не желаешь добром, неволей заставлю, – затаив злобу на сердце, пробормотал заморский купец.

Сказал так, да на молодого мастера глядючи, колдовское заклинание шептать принялся. Не заметил того Фома, не почуял беду неминучую. Как и прежде бойко шла у него торговля. Да только стали вдруг у него силы уходить. Казалось, только что улыбался, балагурил да девицам подмигивал. А теперь навалилась усталость тяжким бременем, по рукам-ногам сковала. Мороком голову затуманило, стали мысли его путаться. Закрыл он торговую лавку, погрузил на телегу товары и уехал. Только не добрался до дому Фома. Приключилась с ним беда.

А на другом конце Деревни мастеров в светлой горнице Забава–краса Фому в гости дожидалась, за рукоделием время коротала. Расшивала она рубаху обережным рисунком для своего суженого. Ладно ложились красные стежки по белой ткани. Вот уж и рубаха готова, а милого всё нет. Забилось вдруг тревожно сердечко девичье. Дрогнула игла в её руках, палец уколола. Почуяла Забава беду. Подбежала к окну и видит: показался вдали её Фома. Обрадовалась девица. Но тут налетел откуда ни возьмись ветер, закружил чёрным вихрем над дорогою, подхватил её любимого, унёс куда неведомо. Выбежала Забава из дому, туда–сюда глянула – нет нигде её Фомушки, пропал будто и не было, лишь пыль вдоль дороги стелется, следы его заметает. Заплакала Забава, да слезами горю не поможешь. Взяла она рубаху, каймой обережной вышитую, положила в сумку холщовую, хлеба да воды в дорогу и отправилась Фоме на выручку.

* * *

Очнулся Фома–хохлома в месте незнакомом. Лежит он на постели в шёлковых подушках, что мягче лебединого пуха. Оглядел себя: руки–ноги целы, голова светлая. Где, думает, очутился? Не изба–не терем. Богато, как в царских палатах. Только как бы ему, крестьянскому сыну, в палаты царские попасть? Тряхнул он головой, прогоняя морок. Ан нет, всё как прежде осталось.

– Чудно, – прошептал Фома, хоромы оглядывая.

Стены в них белоснежные. Высокий потолок звёздами усыпан. На стенах и полу ковры с узорами. На коврах тех то птицы длиннохвостые вытканы, что в дивном саду песни поют, то всадники скачут, то змеи извиваются. Из открытого окна аромат цветов такой, что голова у Фомы кругом идёт.

Долго бы ещё он всему дивился, но распахнулись резные двери, и вошёл в спальню тот самый заморский купец, которого Фома от лавки своей прогнал. Только теперь чёрный халат на нём шёлковый, золотым рисунком вышитый. На голове чалма парчовая с пышным пером. Не похож он был теперь на купца. «Уж не сам ли султан предо мной?» – подумал парень.

– Ну что, Фома–хохлома, вижу очнулся, – улыбнулся то ли купец, то ли султан, войдя в комнату.

– Кто ты? И как я здесь очутился? – спрашивает юноша.

– Зовут меня, как и этот древний город – Эль–Карам. Раскинулся он на востоке, в сердце бескрайней пустыни. Нет ему равных ни на земле, ни на небе. Живут здесь искусных дел мастера со всего света. Творят они, не покладая рук, прославляют своими ремёслами мой город.

– Как же я попал сюда? – нахмурился Фома. – Видать далече Деревня мастеров от твоего города. Не помню, чтобы в путь–дорогу отправлялся.

– Путь свой ты проспал мирным сном, – усмехнулся в ответ купец. – Спать бы тебе вечно, коль не знаешь, как речь с султаном вести. Но больно уж мне роспись твоя приглянулась. Чёрный цвет в ней, с моей колдовской силой содружен. Да и золото в моем городе высоко ценится.

«Вот оно что, – подумал Фома, – не просто султан предо мной – чёрный колдун. От того и не помню ничего».

– Сегодня ты мой гость. Ешь-пей, сколько захочешь, город смотри, в мастерами знакомься. А завтра…– сверкнул глазами колдун. – Завтра за работу принимайся.

Сказал так, повернулся и к выходу направился. Рассердился Фома–хохлома, кулаки сжал.

– Не стану я на колдуна работать! – говорит. – Руки мои лишь для добрых людей красоту творят.

– Ежели работать на меня откажешься, превращу тебя в глупую пустынную ящерицу, – злобно сжав губы, ответил Эль-Карам и вышел из комнаты.

Весь день Фома–хохлома по городу бродил. Домам восточным дивился, к народу приглядывался. Не обманул Эль-Карам. И впрямь собрал он в городе чудо–мастеров. Ткали они тончайшие шелка и красивейшие ковры, выдували из стекла хрупкие вазы, золотые украшения филигранные создавали. Казалось, их мастерским и торговым лавкам конца–края не будет. Хотел Фома–хохлома с мастерами поговорить, расспросить их, как отколдуна сбежать. Но где бы ни бывал, у кого бы ни спрашивал, как выбраться из города, лишь руками разводили. На чужом, незнакомом Фоме языке разговаривал здешний народ.

«Ладно, – думает юноша, – Сам разберусь, как тут и что».

Ходил он, бродил по городу, устал. Решил отдохнуть. Присел под деревом рядом с одним стариком. Посмотрел тот на него выцветшими от старости глазами, улыбнулся и спрашивает:

– Уж не русского ли парня в наш восточный город занесло?

Удивился Фома. Не чаял он на чужбине русскую речь услыхать.

– Правда твоя, дедушка. Звать меня Фомой, хохломских дел мастер я. Как же ты меня признал?

– Эх, сынок, – отвечает тот. – Земляк земляка видит издалека. Неужто и тебя наш колдун в Эль–Карам привёл?

– Как попал сюда, не помню. Но твоя правда, колдун постарался. Вот думаю, как домой воротится в родную Деревню мастеров. Ждёт меня суженая моя, Забавушкой зовут. Может, подскажешь, как из города выйти?

– И не помышляй об этом, – испуганно схватил его за руку старик. – От колдуна Эль-Карама не уйти–не спрятаться. Те же, кто пытался сбежать, навсегда исчезли, куда неведомо.

Но не напрасно звали юношу Фомой. Был он упрям. Чего хотел, всегда добивался. Потому и трудность любая была ему по плечу. Нахмурился он и отвечает:

– Не привык я, дед, от трудностей прятаться. И Эль–Караму уступать не собираюсь. Придумаю, как его перехитрить.

– Ну, как знаешь, – качнул головой старик. – Мне уж торопиться некуда. Здесь тебя дожидаться стану.

Попрощался Фома–хохлома, пошёл по городу бродить. Не столько гуляет, сколько приглядывается, вдруг да отыщется какая лазейка, чтоб сбежать из Эль-Карама. Смотрел он и удивлялся. Не видать ни башен сторожевых, ни стражников у стен города. Дай, думает, через стену перемахну. Но только приблизился к ней, ноги отяжелели. Не пускает его сила неведомая дальше идти. Как ни силился Фома, не смог к стене подобраться.

Не отступился он, дальше пошёл. Решил по дереву на волю выбраться, коих у стен росло множество. Взобрался вровень со стеной города. Но едва ступил на толстую ветку, подхватил его невесть откуда взявшийся ветер, на землю сбросил. Упал Фома, да прямо к ногам колдуна подкатился. Смотрит тот на него сердито. Из чёрных глаз от злости того гляди искры посыплются. Не испугался юноша. Поднялся с земли, бесстрашно, как на ровню на Эль-Карама посмотрел. Ещё больше рассердился колдун.

– Видно не понял ты, Фома, моих слов. Не оценил доброты, – говорит. – А коли так, ни к чему и время попусту терять. Город мой поглядел, с искусством мастеров познакомился. Принимайся теперь за работу. Скажи, что для росписи твоей надобно – всё получишь.

– Слово моё твёрдое. Как и прежде отвечу, – упрямо сдвинув брови, молвил Фома: – Не стану я на тебя работать, Эль-Карам! Не открою секрета Хохломской росписи.

– Ах так! – почернел от злости колдун. – Что ж, и я слов на ветер не бросаю. Раз не желаешь секрет открыть, быть тебе тогда глупой пустынной ящерицей! Бегать средь горячих песков целый век.

Взмахнул он своим широким рукавом над юношей. Громко выкрикнул заклинание:

– Хардараш!

В тот же миг исчез Фома-хохлома. А на его месте серая ящерица появилась. На спине узор диковинный от головы до самого кончика длинного хвоста.

Захохотал Эль-Карам страшным хохотом:

– Поделом тебе, невежда. Не пожелал в довольстве жить, оставайся таким на веки вечные!

С этими словами обернулся колдун вокруг себя и пропал, будто не было. Только не знал он, что сила рода да любовь девичья могут с любым колдовством справиться. Лишь исчез Эль-Карам, сменился узор на спине ящерицы. Вместо коричневых пятнышек красные цветы да ягоды, листочки–завиточки хохломские появились. Вильнула хвостом ящерка и скрылась в траве.

* * *

Не знала, не ведала Забава о том, что с суженым приключилось. Шла себе путём–дорогою, искала своего Фомушку. Только кого бы ни спросила, все лишь головой качали, мол, видать не видели, слыхать о нём не слыхивали. Завела девицу дорога в края дальние, незнакомые. Видит, сидит у дороги на пенёчке в синем зипуночке старик. Сам ростом мал, длинная борода спутана, вокруг пня обмотана. А на голове шапка чудная, свила птица гнездо на её макушке, из того гнезда с любопытством на Забаву поглядывает. Сидит старик, тяжко вздыхает, слезу набежавшую рукавом утирает. Подошла Забава и спрашивает:

– Что с тобой случилось, дедушка?

– Случилось, твоя правда, – молвил тот в ответ. – Прежде помогал я зверям да птицам. Всякому, кто заплутал в моём лесу, дорогу к дому указывал. Уставшему путнику ночлег давал. Лишь один раз отказал, почуял за речами сладкими недоброго человека. Оказался он злым колдуном заморским. Рассердился на меня, спутал мою бороду, обмотал вокруг пня, меня заклинанием к пню приковал. Вот и сижу я тут, горюю, с места сойти не могу.

– Давай я тебе помогу, – вскинулась девица.

Старик только руками замахал:

– Что ты!? – виданное ли дело простой девице с колдовством сладить? И мне не поможешь, и сама пропадёшь.

– А ты погоди загодя обо мне судить. Это с виду простая я девица. А только в нашей Деревне мастеров за оберегами все ко мне приходят. Кому рубашку вышью – защитит от дурного глаза да лихих людей. Кому кошель оберегами разошью – сбережёт того от разбоя–ограбления.

Удивился старик, по-другому посмотрел на Забаву. Видит, и впрямь, непростая девица перед ним. Рукава у рубашки узором диковинным вышиты, по краю сарафана обережный рисунок лентой струится. Глядит она на него глазами, словно небо синими, улыбается.Утёр слёзы старик и молвит:

– Что ж, попробуй, коли так. Может, помогут обереги твои.

Взялась Забавушка бороду старикову высвобождать. Руки у неё ловкие да умелые. Чуть коснулась, пряди будто сами собой распутываться стали. Недовольно зашипело заклятие колдовское. Почуяло обереги мастерицы, отступило. Размотала она бороду и говорит:

– Теперь вставай, дедушка.

Удивился старик. Не держит его больше сила колдовская. Поднялся он на ноги, не знает, как благодарить Забаву. А та лишь отмахнулась и спрашивает:

– Скажи лучше, не видал ли милого моего? Фомой-хохломой звать. Ехал он ко мне в гости. Как на дороге показался – видела. А как закончила вышивать ему рубаху да в окно глянула – пропал, будто и не было.

– Помогла ты мне, девица. За то благодарствую, – отвечает он. Хоть и не видал я твоего Фому, а всё ж, чем смогу, помогу. Я ведь тоже непростой старик. – Стариком-лесовиком народ кличет. Ты вышивать мастерица, но и я не лыком шит. Есть у меня для тебя одна вещица.

С этими словами достал он из-за пазухи серебряное колечко, Забаве протянул. Хотела она его надеть, а старик–лесовик говорит:

– Погоди. Сперва послушай. Кольцо это, не безделица, не побрякушка девичья. Волшебной силой обладает. На палец наденешь – невидимой станешь. А коли бросишь его перед собой да подумаешь, где очутиться хочешь – покатится оно по дороге. Тут уж не зевай – за ним поспешай. Простой путник до того места неделю идти будет. Ты же за день управишься.

Удивилась девица, обрадовалась, хотела дальше путь продолжить. Старик на это лишь головой качнул.

– Погоди ещё малость. Возьми вот с собой мешочек земли русской. Поможет она тебе в трудную минуту. Теперь ступай.

Поблагодарила Забава старичка за подарки, в пояс поклонилась. Мешочек с землицей поскорей в кармашек положила. Залюбовалась колечком, а когда обернулась, старика и след простыл. Исчез. Зажала она колечко ладошке, о своём Фоме подумала и прошептала:

– Укажи мне, колечко, путь к моему Фомушке.

Сказала так, бросила кольцо перед собой на дорогу, как старик учил. Покатилось оно. Сначала тихонько, а после припустило, да так быстро, что Забава еле за ним поспевала.

* * *

Скоро сказка сказывается да нескоро дело делается. Долго ли, коротко ли шла девица, привело её кольцо к городу заморскому. Стоит он средь пустыни, высокими куполами в лучах заходящего солнца сверкает. Гордые башни его средь белых домов высятся. В садах зелёных фрукты диковинные спеют. Птицы в тех садах песни поют. Смотрит Забава и глазам своим не верит. От жара песка тот город будто в воздухе парит. Остановилось вдруг кольцо у ворот, прыгнуло девице обратно в ладошку и замерло.

– Знать здесь мой суженый, – поняла Забава. – Что ж, поглядим, что за люди посреди пустыни живут. Где бы ни был Фомушка – отыщу. Помоги мне, колечко, ещё разок.

Сказала так, надела кольцо на палец и стала невидимой. Пошла она узкими улочками странного города. Идёт – удивляется. За городом тем пустыня с песками жаркими на сколько глаз хватает раскинулась. А в нём сады цветущие да деревья тенистые. Дома-то не деревянные, а белокаменные. Стоят они близёхонько, словно жмутся друг к другу. Крыши у тех домов не треугольные, как на Руси, а плоские, словно лепёшки. Да и куполов золотых не видать, вместо них башни высятся.

«Всё–то здесь не так как на родимой земле–матушке, – думает Забава. – Лишь лавки торговые да мастерские на наши похожи. И одеты люди чудно, не по-нашему. На мужчинах не рубахи со штанами – халаты длинные. На головах тюрбаны намотаны. Далеко от дома увела меня дорога, в края незнакомые. Пойду–ка у торговцев о Фомушке поспрашиваю».

Подумала так, сняла с пальца колечко – опять видимой стала. А кольцо тут же исчезло. Видно кончилась его сила. Свернула Забава к базару. Прошлась, поглядела, чем торгуют в чужом краю. Чудной показалась ей посуда: пиалы и кувшины высокие, узором восточным расписанные. Подивилась товарам диковинным: большим круглым лепёшкам да блюдам, что прямо на улице в больших казанах готовились. Долго удивлялась платкам шелковым, таким тонким, что сквозь кольцо легко проходили. Ходила она, бродила рядами торговыми, спрашивала о суженом своём. Но торговцы в ответ лишь руками разводили. Не могли понять речь русскую.

Устала Забава с дороги дальней, разомлела на жарком солнышке, решила в тенёчке отдохнуть. Расстелила платок, села под деревом. Видит, неподалёку старик сидит. Смотрит он на девицу выцветшими от старости глазами, улыбается. Уж и не чаяла Забава, что поймёт он её, а всё ж решилась спросить:

– Здравствуй, дедушка. Не видал ли здесь парня русского: русые волосы кудрями вьются, белая рубашка–косоворотка на нём да штаны чёрные. Фомой–хохломой кличут.

– Как не видать? Видал, – отвечает тот. – А ты уж не Забава ли?

Удивилась девица,обрадовалась. Кивает в ответ. Сама от радости слезу набежавшую платком утирает.

– Скажи, где найти мне его? – спрашивает.

Вздохнул старик.

– Ох, девица. Упрям твой Фома. Не послушался моего совета, выход из города искать пошёл. Но тот, кто в этот город вошёл, уж выйти не сможет. Заколдован он султаном нашим Эль-Карамом.

– Это мы ещё поглядим, – отвечает девица, сдвинув тонкие брови. – Лучше скажи, куда пошёл Фома?

– Вот и ты не слушаешь, – покачал головой старик. – Одного вы с Фомой поля ягода. А того не знаете, что таких вот непокорных Аль–Карам в ящериц да змей превращает. Оттого их в пустыне видимо–невидимо.

– Вот оно что, – нахмурилась Забава. – Ну да ничего. Отыщу своего Фомушку, узнаю его, будь он хоть ящерицей, хоть змеем! А тебе, дедушка, спасибо за подсказку. Теперь точно отыщу.

– Тогда не мешкай, девица, – заторопил Забаву старик. – Потому что, как окрасится небо на закате красным цветом, силы у колдуна прибавится. Чем небо темнее, тем силы у него больше.

Поклонилась Забава старику, дальше искать милого отправилась. Идёт, по сторонам глядит, под кусточки заглядывает. Вдруг мелькнуло что–то красное в траве. Замерла девица. А на дорожку ящерица выскочила. Сама серая, а по спине рисунок. Да не простой он, не такой, как у обычных ящериц бывает. Цветочки алые русские, ягоды да листочки–завиточки хохломские вязью протянулись от головы до самого кончика хвоста. Узнала Забавушка узор своего Фомы, обрадовалась. Присела она, протянула руки. А ящерица будто только и ждала того. Скользнула ей в ладошки, радостно глядит на девицу.

– Фомушка! Ты ли милый?

Закивала ящерица в ответ. Потом беспокойно по сторонам посмотрела, будто почуяв что–то. И не зря. Глянула Забава на небо – сгустились облака, окрасилось всё вокруг оранжевыми да багряными красками. А от горизонта чёрной полосой ночь наступает.

– Спешить нам надо, Фомушка. Ночь колдуну сил прибавляет, – сказала Забава.

Прижала она к груди ящерку, быстрей побежала. Недалеко осталось, уже и каменные ворота города вдали показались. Но налетел вдруг ветер, поднял стеной песок перед беглянкой – не пускает дальше. Не испугалась девица. Лишь покрепче прижала к себе ящерицу, зажмурилась и сквозь ту стену песочную пробежала. Как минула Забава преграду, сама не ведает. Видно обереги вышитые помогли.

Побежала она дальше. Уж совсем немного осталось до ворот. Потемнело тут небо. Появилась перед ней, откуда ни возьмись, огромная змеище. Сама из песка пустынного. Зелёные глаза изумрудами горят. Зубы, будто кривые сабли, во тьме сверкают. Поднялась она на хвосте, выше Забавы стала. Пасть свою раскрыла, капюшон змеиный раскинула. Вот-вот на девицу кинется. Страшно ей стало. Но тут вспомнила она о подарке старика, достала мешочек с русской землицей, высыпала её в ладошку да прямо в ту змею кинула. Зашипела кобра, песком у ног Забавы осыпалась. Глянула та на ящерку, улыбнулась:

– Ничего, Фомушка, и с этим справимся.

Добежала она до белых ворот каменных. Кажется, вот она свобода. Ан нет. Почернело небо. Преградил Забаве путь чёрный смерч. Сам колдун Эль-Карам явился. Будто гром загремел его голос над головой девицы:

– Как посмела ты, простая девка деревенская, в мой город явиться?! Отдай Фому–хохлому по–хорошему. Не то раздавлю тебя своим колдовством – мокрого места не останется.

Гордо вскинула голову Забава, брови тонкие сердито сдвинула. Обожгла колдуна гневным взглядом.

– А ты не пугай! Я тебя не боюсь! И суженого своего не отдам! Уходи лучше с моего пути, не то узнаешь силу русскую!

Рассмеялся колдун, будто гром прогромыхал:

– Где тебе, глупой пичуге, со мной, самим Эль-Карамом, тягаться?

Дунул тут он на Забаву, сбил её ветром с ног. Упала она, покатилась по дорожке, выпустила из рук Фому–ящерку. Выскочила та ящерка, встала перед огромным, чуть не до неба, чёрным колдуном. Увидал её боевой вид Эль-Карам, ещё больше развеселился. Вскинул голову, разразился злобным хохотом. Да только пока смеялся он, не заметил, как засветилась золотом спина ящерицы, ожил хохломской узор. Устремились цветы да ягоды, листья да завитки, к колдуну длинной цветной лентой. Смотрят Фома и Забава, удивляются. Стала та лента обвивать тело колдуна. Всё быстрей она движется, всё выше поднимается. Перестал тут смеяться Эль-Карам, почуял – сжимает его сила неведомая, дышать не даёт, по рукам–ногам сковал узор хохломской. Бился колдун в плену узора да всё без толку. Жжёт его добрая хохломская роспись. Стало колдовство слабеть. Уж Эль-Карам и шипел, и злился, и рычал, будто дикий зверь. Но крепко держал его узор, не выпустил из оков. Наконец, совсем обессилел колдун. Взмолился:

– Пощадите! Отпустите с миром. Обещаю за то расколдовать Фому, дорогу в Деревню мастеров позабуду.

– От зла да колдовства твоего лишь беды простому народу. Обещай, что отпустишь всех мастеров на родную сторонушку, – молвила, глядя в глаза Эль-Караму Забава.

– Не бывать тому! – выкрикнул колдун. – Мастера мои! От искусства их мне слава да богатство!

– Ну, раз так, нет тебе пощады, – отвечала девица. – Уходи прочь с Земли-матушки! А Фомушку своего я и без твоей помощи расколдую.

Достала она с этими словами рубашку, что обережным рисунком для суженого с любовью вышивала. Накинула её на ящерку. И случилось диво дивное. Отступило колдовство. Поднялся во весь рост Фома–хохлома. Поглядел на Забаву, обнял её родимую. Увидал то колдун, словно ветер завыл в бессилии и исчез будто и не было.

– Ну что, Забавушка, пора нам в обратный путь собираться, на родимую сторонку возвращаться, – говорит Фома.

– Твоя правда, Фомушка, – отвечала девица.

– Пойдёшь ли замуж за меня, милая?

– Как не пойти? Лучше тебя нет никого на всём белом свете.

Сказала так Забава, опустила взгляд да румянцем залилась от смущения.

– Тогда веди нас, узор хохломской в родную сторонку, в Деревню мастеров!

Только так сказал, как расстелилась дорожка перед Фомой и Забавой. Через пустыню, прямо к дому родимому. А на дорожке той птицы дивные поют, цветы да ягоды алые, листья да завитки. Как ступили красна девица да добрый молодец на ту дорожку помнили, а как дома оказались – и не заметили.

Радостно встретил народ Фому и Забаву. Вскоре и свадьбу сыграли. Зажили они счастливо. И не было во всей деревне пары счастливей. Расписал Фома узором хохломским ставни их дома. А Забава обережным узором – занавески на окнах. И поселились в их доме Добро и Любовь на веки вечные.