Сказка о Емеле, как оно могло быть на самом деле

Глава 1

Много чудес на Святки приключается. Кто-то в медведя рядится, кто-то горящее колесо катит, кто-то Иисуса Христа нашего, Спасителя, во всю силу славословит. Один угощение готовит, другой его съесть норовит. И кто там, в святочной толпе, ходит – парни ли переодетые, бесы ли, кто их разберет.

Да и чудеса всякие случаются.

Вот что в нашем царстве-государстве на Святки приключилось.

Жили три брата. Старшие работящие да женатые, а третий - Емеля-безделя. Надо Емеле пахать – слезами три раза умоется, прежде чем на поле выйдет. Надо Емеле косить – смотришь, а он под деревом с косой в обнимку уж спит. И батюшка на Емелю сердился, и матушка за чуб таскала – а толку-то. Все хитрит, все придумывает, как бы так сделать, чтобы с печи не слезать. И ума небольшого, и трудолюбия невеликого.

Вот раз на Святки невестки и просят Емелю:

- Поди, Емеля, на реку за водой!

- Не пойду, – отвечает. – Мне воды не надо, пить и квас можно.

Однако же посулили невестки пирогов да булок, да щей горшок. А без воды какая опара, какие щи? Слез Емеля с печи, пошел к речке.

Ведер-то два. Несет Емеля руками, ведрами размахивает; чай не баба, чтобы с коромыслом шастать. Нога за ногу заплетается, да мороз остановиться подремать не дает, за уши пощипывает, под зипун заглядывает. Долго ли коротко ли, а дошел Емеля до проруби. Вон она, голубеет – река-то морозом скована, околдована; лед толстый, надежно в глубине всякую подводную нечисть держит.

Одним ведром из проруби зачерпнул...

А к той проруби подышать шуликуны собрались – стало быть, мелкая нечисть, что в Святки орудует. Мелкая-то мелкая, да зловредная, беспокойная. Кто с ними разговор начнет – тот им свою силу отдает. А они и рады.

Взял Емеля второе ведро и в прорубь заглянул. А там царь-рыбица стоит – щука, хороша да зелена, здоровая, как полено!

- Вот славно! – обрадовался Емеля. – Словлю, домой снесу, уха аль пирожки со щучиной будут!

Сунул руки по локоть в прорубь, цап щуку!

Да только не просто так щука к проруби поднялась. Потревожили ее шуликуны, нацеплялись на рыбину, а как Емеля ее ухватил – за рукава своими крюками зацепились, по рукавам на плечи ему и перебрались. Зипун-то Емеля правильно надел, а не навыворот, как в Святки положено.

Держит Емеля щуку, а шуликуны ему в два уха и говорят:

- Отпусти ты меня, Емелюшка! Век тебя не забуду!

Щуке сухо на воздухе, пасть она разевает, будто говорит.

- А я, Емелюшка, все твои желания выполнять буду – скажи только, по моему хотению да по щучьему велению! Так до самого Крещения и буду служить тебе верой и правдой!

- Ух ты! – удивился Емеля. – А ну-ка, попробую! Налейтесь, ведра, водой доверху да домой ступайте – по моему хотению да по щучьему велению!

Захохотали шуликуны неслышно. Видимо-невидимо их уже вылезло, пока Емеля-безделя со щукой разговаривал. Наплескали воды в ведра, сами в нее попрыгали, а другие бесы мелкие схватили ведра да к дому и побежали. Где это видно, чтобы их люди сами в дом звали? Вот уж повезло так повезло!

Обрадовался Емеля. Бросил щуку в воду и пошел за ведрами следом. Радостный, что на нем шуликунов сотня сидит, и не чувствует.

Увидели невестки, что ведра сами к дому бегут – так без чувств обе и грохнулись. Щи опрокинули и квашню тоже.

Вошел Емеля, напугался, что братья придут, да наподдадут ему.

- А ну-ка, ставься, опара, готовьтесь, щи! Пусть пир на весь мир будет у нас, по моему хотению да по щучьему велению! Гости пусть толпой, дым коромыслом!

Бросились шуликуны к муке да к капусте, а главное – к печи, где жар да уголья. Любят шуликуны печи, для угольков тлеющих ковшики у них железные есть. Готовят по емелиному приказу, сами едят, а больше портят, но и дело делают – как по волшебству, поднялась опара пышная да сдобная, щи закипели наваристые, только не от доброго колдовства так дела пошли, а от злого да проказливого.

Лег Емеля на лавку, смотрит, как невестки хлопочут – очнулись, бегают как заговоренные – пироги затворяют, а опара все не кончается; щи горячие по мискам разливают – а щей-то все прибывает.

Тут и ряженые подоспели, и соседи, и просто люди мимохожие. Невестки их в дом зазвали, к столу сажают. И братья Емелины тут, и батюшка с матушкой – все едят, наестся не могут. Глянул Емеля, и показалось ему, что по гостям да по столу словно маленькие чертенята прыгают, копытцами постукивают, людям на плечи заскакивают, под воротники зипунов прячутся…

Заглянул в избу служка церковный, перекрестился да со всех ног к царю-батюшке и бросился.

- Так и так, царь-батюшка – у Емели в избе непонятное творится. Дрова сами на дворе рубятся да колятся, да так, что щепа во все стороны; еда готовится, едят ее гости, да наестся не могут; огонь в очаге гудит, как бы пожара не случилось; скотина мычит недоена, необихожена, а еще по столу кружки с мисками сами прыгают…

Емеле тем временем веселье наскучило. Крикнул он:

- А ну, по домам все, по моему хотению, по щучьему велению! Ишь, шума развели! Спать буду!

Шуликуны все дела побросали и под печь забились, хихикают. Холодно и мокро им в реке, а печка, она теплая да могучая. Любят они печи, если получается, то под печами и селятся.

Один к ухвату – зацепил ухватом платье невесткино, порвал. Другой в горшок – упал горшок емелиному брату на ногу, пальцы отбил. Другие к карманам крючьями зацепились да по карманам людям запрыгнули, в новые дома собрались – карманы-то наверху, а ежели одежду навыворот надеть, карманы внутри будут, никто в них и не заберется.

Разошлись люди, будто одурманенные. И ели, а не сытые, и веселились, а не веселые. Выходят и ссорится начинают, друг друга упрекать. Это шуликуны им за шиворот свои уголья ссоры да раздора сыплют. А такие угольки и вовсе дотла сжечь человека могут.

Приходит тут от самого царя-батюшки воевода.

- Слышали в тереме царском, что ты, Емеля, нечисть тут развел. Велит тебе царь к нему на поклон явится да объясниться.

Зачесался Емеля. На печи тепло, на улице холодно. Да царского приказа ослушаться боязно. Пораскинул умишком как сумел… да и говорит:

- А ну-ка, печь, вези во дворец! По моему хотению, да по щучьему велению!

Вздрогнула изба…

Схватили шуликуны печь, подлезли под нее, подняли, да и как понесут! Не куда-нибудь, в царский дворец приглашены! Как такое упустить, можно и поднатужиться!

А мстится, что сама печь едет!

Трубой потолок выломала, боком беленым стену выбила – осталась изба без стены, повалилась кровля… Пришибло скотину в сенях, развалился дом. Взвыли невестки, запричитали батюшка с матушкой, а Емеле что – едет, по сторонам смотрит, кто под печь попадет, сам виноват.

Вон сосед с соседкой на улице мутузят друг друга, почем зря. Шуликуны вокруг бегают, визжат, треугольные шапочки подкидывают – радуются.

Вот другой дом вроде как огнем заниматься начал. Просыпались там раскаленные угольки под край соломенной крыши, под стреху.

Вон корова по улице бежит, кто же ее, кормилицу-то, в мороз на улицу выпустил!

Вон лошадушка с пустой телегой скачет, из телеги хворост сыплется. Вожжи шуликун в ручонках держит, хохочет…

Беда! А Емеле смешно, забавно. Едет, не оборачивается.

А вот и дворец царский.

Заезжает печь важно, никто не остановил – стражники так рты и поразевали.

Приехала печь прямо пред светлы очи царя-батюшки. Струхнул царь, да виду не подает.

- Это что ты, Емеля, устроил? Печью народ давишь, среди людей смута! Не из-за тебя ли безобразие в моем царстве-государстве делается? А ну, рассказывай, что за волшебство у тебя такое!

А Емеля небольшого ума был. Небольшого, да смекнул – говорила ему щука, что чудеса только до Крещения при нем, а потом-то что? Привык он уже!

- Отдай за меня дочку свою, царь, чтобы жить мне в твоем тереме, на печи расписной лежать, вовек не работать! Расскажу тогда!

А дочка царева – Марья, до того пригожа была да разумна, что хотели ее выдать замуж за королевича заморского. Только вот Емеля раньше подвернулся.

- Что ты несешь, Емеля, - рассердился царь-государь. – За недотепу ленивого царскую дочь отдать?

- А вот хочу я! Чтобы по моему хотению, да по щучьему велению, полюбила меня царевна Марья!

Выбежала тут Марья, на печь к Емеле запрыгнула, обняла его.

- Не пойду ни за кого, кроме Емели!

Веселятся шуликуны. Вот куда их воля Емелина завела! Еще немножко, и все царство-государство их сделается! Хоть и ненадолго, а бед натворить успеют…

- Да он же Емеля-безделя! – заголосил царь-государь. – На что тебе такой сдался? Ни лицом, ни головушкой не вышел!

Обиделся Емеля.

- А вот сделаюсь красавцем писаным да мудрецом-книгочеем враз, пожалеешь, что обижал меня! По щучьему велению, по моему хотению, да будет так!

Взвыли шуликуны…

Но взялись шутить на Святки так взялись – исполнили. Был Емеля-безделя, а стал писаный красавец, косая сажень в плечах, да еще и умище как у министра! Только ненастоящий он, оборотень… злым колдовством ум добытый в дело не пустить.

А из уголка служка церковный глядел. Глядел да увидел – на всей утвари печной, на заслонках на ухватах, на трубе и на горшках – шуликуны, бесы святочные. Они и колдуют! И во весь дух в церковь побежал, за водой святой, да искать, кто в вывернутом тулупе колядовал и шуликунам не поддался.

Заозирался Емеля с печи – понял, что происходит. Обнял Марью покрепче, открыл рот, чтобы желание сказать – а не говорится, шуликуны не дают. Попробовал с печи спрыгнуть – не выходит, за одежду шуликуны держат. Только и может, что мычать, головой мотать, царскую дочку обнимать…

Вернулся церковный служка, а с ним ряженые с факелами да со святой водой. И хотят Емеле помочь, да делать нечего – брызгают святой водой, бьют сыромятными кнутами накрест, гонят печь окаянную с шуликунами-бесенятами к реке.

Печь как рванула с места – не всякой лошади догнать! Люд с дороги рассыпается, впереди ватаги церковный служка на коне скачет… Не могут с печи Емеля с Марьей спрыгнуть, держат их шуликуны. Попали они в заточение, кто с шуликунами говорил и колдовством их пользовался – тот их навеки становится.

А на реке замерзшей уже тройки запряженные – кони горячие, печорские, вятские да мезенские, они шуликунов не боятся, если бес повода не схватит. Погнали печь тройками, лошадиными копытами крепкими, подковами стальными! Марья кричит, птичкой бьется; Емеля если не сам спрыгнуть, то хоть цареву дочку столкнуть норовит. Да только не выходит...

Так и гнали тройками печь до самой проруби. Там лед под ней подался – и ушла печь с Емелей и царской дочкой на самое дно навсегда…

И разом морок с людей спал.

Место то на самой середине реки. Летом туда не добраться, а вот по зиме, когда вода чистая и прозрачная, можно сквозь лед увидать на самом дне печь Емелину. Но место это люди с тех пор обходят и воду на другом берегу берут. От греха подальше. Считают в деревне, что шуликуны так и остались к той печи приколдованы, да к Емеле с Марьей, да к дну речному, да к щукам старым…