Сказка о болотной сублимации

Глава 1

В тридевятом царстве, тридесятом государстве, на окраине цивилизации и мейнстрима раскинулся дремучий лес. А посреди леса – небольшое болото, которое могло бы показаться случайно забредшему путнику умиротворённым и спокойным. Время здесь будто замедлилось, а потом и вовсе завязло намертво в ряске и густой тине.

Посреди болотной жижи возвышался большой мшистый камень. На нём сидел Тэгл, существо странное, но величественное и непознаваемое. Внешне он напоминал засохшее, но упрямо цепляющееся за жизнь деревце: худой как скелет, с острыми, выпирающими коленками и длинными узловатыми пальцами. Каждое его движение было тягуче-неторопливым, а редкая речь до абсурда рассудительной и наполненной экзистенциальным самопознанием.

В своих узловатых пальцах Тэгл бережно держал чистую, едва светящуюся изнутри стеклянную банку. Внутри банки сидела чёрная гусеница. Звали её просто и ёмко — Червь.

Изредка Тэгл поднимал банку выше над тихой суетой болота и любовался с почти религиозным, благоговейным трепетом. Также он общался с Червём о великом и нетленном. Но если тот же Галет своему бездушному мёртвому черепу задавал глупые экзистенциальные вопросы, а Тэгл занимался вещами куда более возвышенными. Он безостановочно восхвалял Червя. Для невежественного взгляда это была всего лишь толстая, лениво жующая лист личинка. Но Тэгл смотрел глубже, для него Червь уже давно стал бабочкой — созданием неземной, ослепительной красоты. Тэгл был настолько преисполнен величием Червя, что готов был делиться этим созданием со всей Вселенной. При одном маленьком условии: никуда не уходить с болота. Ему и здесь было вполне хорошо.

Впрочем, «хорошо» — понятие относительное, особенно когда ты занимаешься профессиональным самоедством и виртуозным уходом от реальности. Чтобы не отвлекаться на такие вульгарные мелочи, как собственная жизнь, Тэгл выстроил в своей голове сложнейшую бюрократическую систему. Он выдумал десятки субличностей, делегировав им все мирские обязанности. Внутри него кипела невидимая, но напряженная работа: одна личность скрупулезно отвечала за сокращение легких и ритмичное дыхание, вторая заведовала исключительно генерацией восторга в адрес Червя, третья в поте лица планировала график откладывания дел на завтра. Ведь однажды он обязательно выйдет с Болота, из этого Леса и познакомит Вселенную с прекрасным Червём. Однажды. Когда-нибудь.

Для вынужденных же контактов с непредсказуемым внешним миром у Тэгла была припасена специальная дежурная субличность — «Слушатель чуши». Она не требовала больших энергозатрат и была запрограммирована ровно на одно действие: глубокомысленно кивать с интервалом в тридцать секунд. Это гениальное изобретение позволяло истинному Тэглу проводить свои дни в идеальной тишине и покое, растворяясь в бесконечном созерцании прекрасного, пока остальная реальность суетилась где-то там, далеко за толстым стеклом его любимой банки.

Идиллию нарушил громкий треск камышей. На болото, радостно перепрыгивая с кочки на кочку, выскочил Георг. Внешне он был вполне себе человеком, если не считать торчащих на макушке пушистых волчьих ушей и длинного серого хвоста, который прямо сейчас отбивал по воздуху дружелюбный ритм, достойный счастливого золотистого ретривера. В руках Георг бережно нёс плетёную корзинку, источавшую нежнейший аромат свежей выпечки, а на плечи его была наброшена плотная алая накидка.

Георг был хищником, по крайней мере, он сам в это свято верил. Каждый раз, глядя на Тэгла, он кровожадно представлял, как однажды засунет этого костлявого философа в духовку, обложит румяными яблоками и съест. Эта мысль неизменно грела его душу.

«Коварный план откорма идет по графику», — злодейски подумал Георг, хотя его хвост при виде друга закрутился с такой скоростью, что грозил оторвать владельца от земли.

— Тэглушечка! — воскликнул «безжалостный хищник», подбегая к камню по кочкам. — Ты же совсем окоченел на этом ветру!

Георг суетливо достал из корзинки клетчатый плед с пушистым шарфом и принялся заботливо укутывать тонкую, похожую на веточку шею Тэгла. «Исключительно прагматичный шаг, — сурово убеждал себя Георг, поправляя складочки. — Если он простудится, мясо непременно приобретет отвратительный горьковатый привкус. Никакой гастрономической ценности».

— Смотри, что я принес! Пирожки с черникой, еще тёплые, — заворковал Георг, доставая румяную булку.

Он принялся кормить Тэгла прямо с рук, попутно нежно поглаживая его по голове и острым плечам. Тэгл в ответ не произнёс ни слова, лишь плавно активировал дежурную субличность «Слушатель чуши». Его голова начала мерно кивать раз в полминуты, пока истинное сознание продолжало благоговейно пялиться на банку с Червём. Георг, воспринимая эти кивки как знак глубокой признательности, расплылся в лучезарной улыбке. Он смотрел на это «чудовищно аппетитное» создание с неприкрытым обожанием, машинально облизываясь то ли от предвкушения каннибальского пиршества, то ли от переизбытка нежности, границы которых в его голове давно стёрлись.

С высоты корявой болотной сосны за этой сценой наблюдал Зиги — старый, облезлый ворон с характером сварливого деда и голосом ржавой калитки.

— Тьфу, смотреть тошно, — проскрипел Зиги себе под нос, с отвращением чистя клюв о кору. — Хищник... Одно название. Пирожки он носит. Шарфики поправляет. В моё время волки глотки рвали, а теперь что? Закармливают углеводами и за ушком чешут. Позорище лесное, а не волк.

Но его, разумеется, никто не слышал. Георг был слишком занят тем, что заботливо вытирал крошки с подбородка своей «будущей жертвы», а Тэгл пребывал в высоких материях, где Червь как раз расправлял невидимые, но уже безупречные крылья и парил над Вселенной.

Убедившись, что в Тэгла больше не лезет ни крошки, Георг авторитетно заявил, что для правильного усвоения пищи и расширения горизонтов им необходим выход в свет. Под «светом» подразумевались заранее подготовленные и абсолютно безопасные условия, а именно живописная лесная поляна, тщательно очищенная от любых хищников и конкурентов. Это был личный амфитеатр Георга, где он являлся безраздельным интеллектуальным лидером.

Он заботливо взял Тэгла под узловатый локоть и бережно, словно хрустальную вазу с ножками, повел через заросли. Тэгл не сопротивлялся. Смена физической локации его мало волновала, ведь пока банка с Червём была в руках, ментальное болото всегда оставалось с ним.

На поляне тем временем уже собралась преданная паства: пара пушистых зайцев, семейство ежей-интеллектуалов и несколько белок, которые смотрели на Георга снизу вверх с нескрываемым трепетом. Это было общество мелких, безобидных созданий, где наличие волчьих ушей, виляющего хвоста и громкого голоса автоматически гарантировало статус великого мыслителя.

Георг усадил Тэгла на самую мягкую, поросшую мхом кочку, заботливо подоткнул края клетчатого пледа и торжественно взошел на огромный пень, служивший ему импровизированной кафедрой. Он пафосно откинул полы своего алого плаща-накидки, привлекая внимание паствы, которое и так уже было сосредоточено на нём. Но лишним такая показная манипуляция не будет, как считал Георг.

Выпятив грудь и заложив руки за спину в позе античного оратора, он окинул взглядом своих слушателей. В этот момент Георг чувствовал себя истинным лесным Сократом, несущим бремя просвещения в эти пушистые, но дремучие массы.

Тэгл тем временем уютно сгорбился на кочке, поднёс светящуюся банку поближе к лицу и полностью выпал из реальности. Внешний мир с его пнями, белками и амбициями Георга растворился. Внутри Тэгла тихо щёлкнул невидимый переключатель режимов души: субличность «Слушатель чуши» успешно адаптировалась к новой среде и перешла в активный режим.

Пока Георг набирал в легкие побольше воздуха, чтобы обрушить на лесных обитателей всю мощь своей сокрушительной философии, голова Тэгла начала размеренно, словно неустанный маятник, кивать ровно раз в тридцать секунд. Идеальный зритель для великого оратора занял свое место.

Георг откашлялся и возвысил голос, словно стоял не на трухлявом пне, а за университетской кафедрой:

— Итак, подведём черту! Реальность, которую мы привыкли считать данностью, это не более чем конструкт, сотканный из языка, привычек и культурных кодов! Мы не отражаем мир — мы его достраиваем каждую секунду. Чувства? Это не отражение, это — интерпретация. Познание? Это не проникновение в суть, а наложение сетки смыслов на непознаваемое. Вся наша психика — это самовоспроизводящийся в самопознании круг, из которого нет выхода. И чем быстрее мы это примем, тем ближе станем к пониманию истины!

Звери благоговейно замерли. В наступившей тишине робко поднялась пушистая лапка.

— Извините, — пискнула самая смелая белка, глядя на оратора с искренним любопытством. — А в этот ваш... круг самопознания... можно на зиму орехи прятать? Или там сыро?

Георг страдальчески закатил глаза и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. В этот момент внутри Тэгла что-то громко лязгнуло. Философский градус бреда превысил допустимую норму, отчего субличность «Слушатель чуши» не выдержала нагрузки, перегорев с коротким ментальным замыканием. Голова Тэгла перестала кивать, он оторвал взгляд от Червя и уставился на лесного Сократа.

— Это полная чушь, — медленно, но веско произнес Тэгл, и его скрипучий голос заставил ежей вздрогнуть. — Я не «достраиваю» мир. Я в нём живу. И когда мне больно — мне больно не потому, что я так интерпретировал, а потому что порезал палец. Я могу не иметь слов для этой боли — но она есть. И твой круг самопознания тут ни при чём. Ты просто любишь говорить сложно, чтобы казаться правым.

Георг снисходительно улыбнулся, хотя его волчий хвост предательски дёрнулся, выдавая раздражение вперемешку с восхищением. Тэглушка его действительно слушал всё это время! И даже смог что-то понять, чтобы вступить в дискуссию, в отличие от прочих пушистых бездарей.

— Ох, Тэгл, ты путаешь ощущение с пониманием. Ощущение — это сырьё. Понимание — это всегда форма. А форма задаётся языком. Вот ты говоришь «боль» — но что это? Это слово. Без него ты бы её не назвал, а значит — не осознал бы.

— Да я чувствую её до того, как её называют! — возмутился Тэгл, едва не выронив драгоценную банку. — Я чувствую запах, тревогу, радость, и они не ждут, пока я их обзову. Мои мысли шире любого языка. И если ты пытаешься загнать меня в рамки своих красивых фраз, то у тебя не выйдет. Я познаю мир не через слова. Я его переживаю. Я выше всего этого.

Георг скрестил руки на груди, принимая вид оскорбленного мэтра, сам же внутренне ликуя от накала страстей дискуссии.

— Переживаешь? Прекрасно. Но переживание без структуры — это хаос. А хаос непознаваем. Я же предлагаю порядок. И если ты не можешь его принять, то это твои осознанные трудности.

— Трудности есть сущность восприятия мира, хаос естественно рождённая субстанция, прекрасная в своей первозданности.Отрицать или порицать хаос бессмысленно.

— Тц, — цыкнул Георг, прищуривая глаза до состояния щёлки.Его щёки слегка порозовели от наслаждения диспутом. Только Тэгл мог выдавать такой уровень философии, почти наравне с ним, и это прекрасно. — Я услышал тебя, Тэгл. Ты безнадёжен.

— То есть, у тебя закончились аргументы, — хмыкнул Тэгл.

— Нет, просто я понимаю, что этот спор бессмысленен.

— Да, аргументы закончились.

— Хватит! Я так сказал — и точка! — чуть повысил голос Георг.

Над поляной повисла звенящая тишина. В сложной внутренней бюрократии Тэгла произошел фатальный системный сбой. Экстренное управление перехватила субличность «Тэгл-оскорблённый».

Он молча поднялся. Его острые коленки хрустнули с достоинством старинного дуба. Тэгл демонстративно поправил клетчатый плед, крепче прижал к груди банку с Червём, развернулся и, не оглядываясь, величаво зашагал обратно в сторону родного болота.

Уход Тэгла произвел на поляне эффект разорвавшейся бомбы, хотя физически это выглядело как медленное и скрипучее удаление сухой коряги в заросли кустов. Георг так и остался стоять на пне с приоткрытым ртом и поднятым вверх указательным пальцем. Его тщательно выстроенный образ неприступного мэтра рассыпался быстрее, чем он ожидал. В груди неприятно похолодело — а вдруг Тэгл обиделся навсегда? Вдруг его худые, но такие аппетитные коленки больше никогда не покажутся за пределами болота?

Хвост Георга, до этого гордо замерший в состоянии философского покоя, предательски замотался из стороны в сторону, выдавая нарастающую панику. Он суетливо спрыгнул со своей импровизированной кафедры, едва не споткнувшись о собственные амбиции, и попытался сохранить лицо перед опешившей паствой.

— Кхм, как видите, уважаемые слушатели, — торопливо, сбивчиво забормотал Георг, нервно пятясь в ту сторону, где скрылся Тэгл. — Настоящая философия не терпит догматики! Тэгл — мой единственный по-настоящему достойный оппонент в этом лесу. Вы все, конечно, славные ребята, но вы... скажем так, несколько грубы в своем восприятии. А Тэгл! Он никогда не опускается до банальностей. Для него важна сама суть, пусть даже наши взгляды на эту суть диаметрально противоположны! Я как истинный мыслитель просто обязан догнать его и продолжить этот великий диспут в кулуарах... То есть, на болоте! Да! Дискуссия не окончена!

С этими словами лесной Сократ окончательно отбросил остатки интеллектуальной гордости и, тихонько поскуливая от нетерпения и бешено виляя хвостом, трусцой помчался вдогонку за своим ускользающим смыслом жизни.

Оставшиеся на поляне мелкие звери еще долго сидели в абсолютном оцепенении, разинув рты и глядя на опустевший пень. Они напряженно переваривали великий диспут, свидетелями которого только что стали. Ежи-интеллектуалы глубокомысленно морщили влажные носы, зайцы задумчиво чесали за ушами, пытаясь осознать глубину философии познания.

Наконец, та самая белка, что ранее интересовалась условиями хранения орехов, медленно опустила лапку. В ее круглых черных глазах вспыхнул огонек озарения.

— Так вот оно как... — благоговейно прошептала белка, немигающим взглядом провожая шевелящиеся вдалеке кусты. — Философский диспут — это когда ты бросаешь всё и бегаешь за худым деревом.

Она запрыгнула на дерево, деловито достала из дупла маленький кусочек бересты, обгорелую веточку и, высунув от усердия язык, принялась тщательно конспектировать первый и самый главный постулат своей новой книги. Однажды она выпустит мемуары о Георге и этим прославиться. Главное, сделать это после переезда из этого леса, ато мало ли, волк вроде бы.

Добравшись до родного болота, Тэгл с облегченным скрипом опустился на свою любимый камень. Внешний мир с его суетой, амбициями и шумными животными остался позади. Тэгл осторожно достал банку с Червём, благоговейно погладил стекло узловатыми пальцами и наполовину прикрыл глаза. Внутри него воцарилась идеальная тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием субличности-ассистента. Тэгл начал погружаться в глубокий, всеобъемлющий мистический транс познания прекрасного.

Спустя пару минут кусты с треском раздвинулись, и на берег вывалился запыхавшийся Георг. Оценив обстановку, лесной Сократ понял, что философскими аргументами тут уже не поможешь. Нужна была тяжелая артиллерия лести.

— О, великий создатель! — театрально возопил Георг, падая на колени перед камнем и преданно заглядывая Тэглу в полуприкрытые глаза. — Я был слеп! Только сейчас, в лучах болотного солнца, я осознал истинное величие этого создания! Как грациозно пульсируют его сегменты! Какая бездна смысла скрыта в его неторопливом жевании листа! Червь — это воистину венец творения!

От таких мёдоточивых восхвалений кора на душе Тэгла заметно смягчилась. Он приоткрыл один глаз и снисходительно посмотрел на виляющего хвостом Георга.

— Ты всегда любил нести несусветную чушь с умным лицом, Георг, — медленно проскрипел Тэгл. — Тебе лишь бы влиять на других, на свою наивную паству. Дешёвый пафос. Но мне он не нужен. Для меня важен сам процесс познания. Чистый, мистический опыт соприкосновения с абсолютом.

— Тэглушечка, ты прав, как и всегда, — горячо закивал Георг.

Он подобрался ближе, залез на камень и навис над расслабленным другом. Аргументировал это тем, чтобы лучше видеть Червя, единственного и неповторимого.

Тэгл снисходительно позволил ему приблизиться к великому и снова прикрыл глаза, окончательно уплывая в астрал. Георг завороженно уставился на его острые, обтянутые бледной кожей скулы. Внутри волка-хищника разыгралась последняя битва с остатками здравого смысла.

«Исключительно гастрономический интерес, — мысленно, но очень неубедительно оправдывался перед собой Георг. — Мне просто необходимо проверить его на сочность. Вдруг мясо еще жестковато? Строгий кулинарный контроль!»

С этой безупречной логикой Георг решительно схватил Тэгла за щеки и жадно поцеловал, засасывая свою жертву по самые гланды.

С ветки над ними раздался отчетливый звук рвотных позывов.

— Фу, срамота! — прокаркал Зиги, активно сплевывая вниз. — Совсем стыд потеряли! Я сейчас ослепну от этого гастрономического извращения!

Георг в панике оторвался от губ Тэгла. Его лицо мгновенно залилось густым румянцем.

— Пшёл вон, старая больная птица! — яростно прошипел он и, схватив с земли увесистый камень, швырнул его в ворона.

Зиги с возмущенным хлопаньем крыльев перелетел на ветку повыше, гордо выпятил грудь и демонстративно выставил вверх одно-единственное, самое длинное маховое перо на крыле, выражая свое отношение к происходящему максимально нецензурным жестом.

Георг резко обернулся и замер: Тэгл проснулся. Его глаза были широко открыты и смотрели прямо на Георга. Волчий хвост предательски поджался, сердце ушло в пятки.

«Всё, — пронеслась в голове Георга паническая мысль. — Сейчас он поймет, что я нарушил личные границы! Сейчас он уйдет навсегда!».

От страха Георг начал нести первую пришедшую на ум околесицу, сбивчиво тараторя о том, что Червь действительно самое прекрасное создание на свете и его невообразимую глубину могут познать лишь единицы избранных.

Но Тэгл его не слушал. Он приложил дрожащие узловатые пальцы к собственному лицу, тяжело, прерывисто дыша. Затем медленно, с неописуемым благоговением, повернул голову к банке и нежно погладил стекло.

— Ты... ты почувствовал это? — прошептал Тэгл дрожащим от восторга голосом, не замечая ни красного как рак Георга, ни его сбившегося дыхания. — Эфирные вибрации Червя только что стали такими сильными, что у меня перехватило дух! Клянусь, по моему лицу только что прошел влажный мистический бриз!

Георг несколько секунд переваривал услышанное, пока до него не дошло: Тэгл ничего не понял. Его ментальный щит из субличностей интерпретировал поцелуй как божественное вмешательство гусеницы.

— Д-да! О да, конечно! — выпалил Георг, чувствуя, как гора падает с его плеч. Его хвост снова заработал, завиляв с утроенной, увеличивающейся скоростью. — Влажный бриз! Невероятной силы вибрации! О, великий Червь, твоя мощь поистине безгранична!

— Фу, срамота! — не выдержал Зиги, окончательно теряя веру в лесную фауну.

Но не успел ворон выдать очередную порцию брюзжания, как сверху раздался подозрительный треск веток. В следующую секунду на него с приглушенным писком рухнуло что-то тяжелое и белое.

Это была девушка в просторном славянском балахоне с народными узорами, подвязанном плетёным поясом. Она плюхнулась прямо на ветку, чудом не расплющив старую птицу в воронью лепешку. Зиги хрипло каркнул, отплевываясь от перьев, сосновых иголок и чужого подола.

Как выяснилось, русалка по имени Настасья всё это время сидела на самой верхней ветке дерева, скрытая густой листвой, и жадно, затаив дыхание, наблюдала за происходящим внизу. В кульминационный момент поцелуя она настолько увлеклась процессом, что слишком сильно вытянулась вперёд. В её голове билась только одна мысль, свойственная любому преданному читателю-шипперу, которому абсолютно плевать на философский подтекст, эмпирические круги и развитие сюжета: «Ну же, продолжайте! Забудьте про этого глупого ворона, кому вообще сдался этот экзистенциализм, когда тут такая химия!»

Не удержав равновесия от избытка чувств, она попросту упала на бедную старую птицу.

Настасья ничуть не смутилась своего внезапного появления. Она деловито уселась поудобнее, достала из бездонного кармана балахона горсть сушёных лесных ягод и принялась жевать их, совсем как зритель попкорн на последнем ряду кинотеатра. Попутно она заботливо, но немного рассеянно пригладила вздыбленные перья ошарашенного Зиги.

– Опять эта русалка,тьфу ты, – отплёвывал он мусор из клюва. – Безобразие! Пушкина на вас нет!

— Ты бы потише каркал, пернатый, — зашептала Настасья, не отрывая горящего, полного обожания взгляда от парочки на болоте. — Не отвлекай Георга. А вдруг этот их «мистический бриз» сейчас перерастёт во что-то большее? Не порть мне сцену!

Зиги поперхнулся воздухом. Его маленькие черные глазки полезли на лоб от такого вопиющего попрания всех мыслимых норм.

— В сказках про животных... — задыхаясь от возмущения, просипел ворон, — звери должны басни рассказывать! Мораль читать! Обличать человеческие пороки аллегориями! А не по гланды друг друга засасывать! Вы... вы разрушаете канон! Это произвол!

— Ой, да кому нужен твой канон, — отмахнулась Настасья, закидывая в рот очередную ягоду. — Главное, чтобы они были счастливы.

Зиги понял, что этот мир окончательно сошел с ума. Громко сплюнув и выкрикнув проклятия в адрес этого «низкосортного проклятого фанфика», старый ворон взмахнул крыльями и навсегда улетел прочь, подальше от разрушенной четвертой стены и извращенных читательских ожиданий.

А Настасья лишь пожала плечами, устраиваясь на ветке поудобнее, чтобы в следующий раз не упасть. Она уже прикидывала, как бы взять на себя роль невидимого режиссера и в следующий раз «случайно» организовать на болоте дорожку из лепестков кувшинок, романтичное кваканье лягушек и, возможно, приглушенный свет светлячков.

Далеко внизу, на мшистом камне, ничего не подозревающий Георг продолжал самозабвенно, с влажным блеском в глазах, нахваливать толстую светящуюся гусеницу, попутно пуская слюни на острые коленки Тэгла. Ибо самопознание для каждого своё, а сублимация потаённых желаний может приобретать порой самые причудливые формы. Как например любовь не столько к созерцанию червём, а скорее к худым деревьям. Которые из потенциальной еды внезапно превращаются в друзей, а может даже и что-то большее на радость шипперов.