Сказка без конца и без края

Яблоко в карамели

Вьюга билась в окно, просачивалась во все щели, которые они так тщательно проконопатили собранным на опушке мхом. Единственное место, куда не пробрался холод, был очаг. Сухой валежник горел жарко, а треск поленьев заглушал даже протяжные завывания метели за дверью.

Может, ветер просто был голоден, как и они?

Похлебка, которую варила мать, была жидкой, с несколькими жалкими перьями дикого лука и горстью размокших сухарей. Хлебать ее, правда, приходилось новенькими резными ложками из плошек, украшенных по ободку затейливым узором и фигурками зверей.

Отец никогда не сидел без дела, даже сейчас. И пусть деревню накрыл голод, они с матерью умудрялись поднять всем настроение хрустящими гренками, пахнущими сосновой корой, и вырезанным из щепы настоящим импровизированным театром на обеденном столе.

-Ну, чья очередь сегодня?

Отец оглядывает их, ватагу притихших ребятишек, и первую миску пододвигает Тилли, самому младшему. – Давай, сынок, не робей. Расскажи нам такую сказку, от которой вмиг станет сытно и тепло!

Мальчик страшно горд оказанной ему честью, и в то же время ему неловко. Все истории, как нарочно, выветриваются у него из головы. Грея руки о тарелку, он напряженно всматривается в орнамент. Где-то там, в переплетении линий, затаилась сказка, которая поможет сделать их скудный ужин чуть-чуть сытнее.

-Это история про… волка! – выпаливает он, отправляя в рот ложку похлебки. За ним и остальные торопливо делают первый глоток. – Про волка, который отправился в деревню.

-Интересно, что же ему там понадобилось, − одобрительно смеется отец, и на выскобленной столешнице появляется поджарая фигура с оскаленной пастью и поджатым хвостом. – А что же дальше?

-Дальше…

Отец едва заметно подмигивает ему, и Тилли понемногу расслабляется. Любая история хороша по-своему. Главное, чтобы у сказки был хороший конец – это первое условие. А второе – ложка супа на каждую фразу, не больше. Только так можно было заставить голод отступить.

-Он поклялся съесть первого, кто попадется ему на пути, − мальчик старался говорить медленно, размеренно, как учила мать. Хорошие сказки нужно смаковать не спеша, чтобы хорошенько прочувствовать всю суть. – Вот только волк никак не ожидал, что первым ему встретится охотник…

Протяжный вой за окном заставил всех подпрыгнуть. Нет, на этот раз дело было не в метели. Мать побледнела и прижала к себе маленькую Тайни, которой лишь недавно исполнился годик. Та не заплакала, лишь крепче ухватилась за концы материнской шали, его храбрая сестренка.

Неужели и правда волк забрел в их деревню?

Позабыв про голод, все дружно прильнули к единственному окошку в хижине. За ледяными узорами показались огни факелов, фигуры всадников в подбитых алым бархатом плащах; пушистый снег так и летел из-под копыт белоснежной шестерки лошадей.

Королева, королева едет!

-Куда ты? – мать попыталась было удержать отца, но тот уже накинул полушубок и рванул на себя дверь. На миг его фигура скрылась за морозными клубами, а после Тилли увидел, как взвился на дыбы один из коней под расшитой вензелями попоной.

-Сидите здесь! – приказала мать, передав малышку на руки старшим. Кто-то из детей заплакал − наверняка Линн, она всегда такая плакса. Отца между тем стражники подвели к остановившейся карете и заставили встать на колени прямо в снег.

-Ваше величество… − голос у отца прерывался от волнения. Еще бы, обычно весь простой люд прятался кто куда, заслышав протяжные звуки королевского горна. О красоте королевы ходили легенды – говорили, что она ядовита, как тот плющ, что обвивал дворцовые стены и зимой, и летом. Со своего места Тилли видел, как украдкой шевельнулись занавески у соседей. Всем было любопытно, что это за безумец осмелился остановить королевский кортеж?

-Ваше величество, мне нечем кормить детей. Прошу, дайте мне работу! – закатав рукав, отец поднял правую руку так, чтобы печать гильдии засверкала в свете факелов. Позолоченный узор говорил сам за себя. И если раньше лучший мастер награждался почетной медалью, со временем подобную традицию стали считать расточительством: все равно знак отличия рано или поздно отправился бы на переплав, чтобы выгадать для семьи немного денег на хлеб.

-Пожалуйста, я лучший резчик во всем королевстве!

-Так уж и лучший, − загоготал стражник, и его смех подхватили другие. Но все разом смолкли, стоило открыться дверце кареты. В ладони отцу прыгнуло ярко-красное наливное яблоко.

-Удиви меня, − голос у королевы казался слаще, чем покрывающая лакомство патока. Тилли сглотнул, вспомнив, как родители в последний раз купили им сладостей на ярмарке. Каждому тогда досталось по засахаренной вишне, а мать, поглаживая округлившийся живот, жадно посматривала в сторону шоколадных фигурок в сусальном золоте.

-Покажи, на что ты способен.

Инструменты отец всегда держал при себе – набор миниатюрных ножичков и пилочек, завернутых в кусок выделанной кожи. Бережно держа липкое яблоко в одной руке, другой отец принялся быстро-быстро что-то вырезать из податливой мякоти.

Мать стояла неподвижно, спрятавшись за оградой. Ее серое домотканое платье почти сливалось с обветшалой кладкой. И только когда карета сорвалась с места, мать не выдержала и бросилась следом.

-Стойте! Куда же вы? – кричала она, утопая в густом снегу. Но стражники уже увели отца за собой, по главной дороге, ведущей к замку. Дети, испугавшись, что сейчас лишатся еще и матери, с плачем облепили ее, не давая ступить и шагу. А Тилли споткнулся обо что-то яркое, выкатившееся в след от полозьев. То была половинка яблока, вырезанная отцом. Нижняя часть, запорошенная снегом, липла к пальцам и, казалось, обжигала пальцы, настолько спелой была кожица. А верхушка теперь изображала высокие башни с подъемным мостом и галереями – очень похожими на те, куда забрали отца.

Странники

Их было трое; не то бродячие артисты, не то заморские лекари, решившие попытать счастья на бескрайних полях и пожнях[1] Моравии. Один совсем старик, уверенно правивший парой гнедых кляч. Сам седой как лунь и с лицом скржитека[2], которого ребятишки мастерят из коряг и еловых шишек. Второй —молодой парень, с шапкой кудрей, по цвету сливающихся с лисьей опушкой его колпака. И женщина, чью лицо и возраст невозможно было разглядеть под цветастой шалью с бахромой.

Они появлялись раз в год, в аккурат после празднования Запусты. Шумная ватага ребятишек со смехом встречала их громыхающую колымагу на окраине деревни. Мужчины качали головой, глядя на выпирающие деревянные ребра и ощетинившиеся железными скобами ободья: с каждым годом коляска словно казалась еще ниже, еще ярче сверкали новые заплаты на ветхом холщовом тенте, и тем не менее, каким-то чудом фургон не разваливался на размытых дождем колдобинах.

Никто не знал, откуда гости родом: кожа у них была слишком светлая для кочующих цыган. А от пестроты залатанной одежды рябило в глазах, так что даже самая опытная мастерица не могла разобрать, какие узоры и краски были намешаны в их родословной. Да и разговорчивостью загадочные путники не отличались.

Едва смолкал скрип колес, возница сменял поводья на старенькую скрипку, а парень доставал из-за пазухи потертый бубен, украшенный яркими лентами. Женщина заводила песню, всегда одну и ту же, протяжную, как вешний ветер в чистом поле. Голос певицы был грубоват, да и слов никто из деревенских не мог разобрать. Однако же низкие, грудные ноты так и брали за душу, а слезы сами наворачивались на глаза.

Вот еще что странно: из повозки доносились трели флейты. Сперва робкие, неуверенные, затем все громче. Напрасно храбрецы-мальчишки на спор заглядывали внутрь: никого в повозке не было, только поблескивала в полумраке керосиновая лампа, да примостился в углу сундук, в котором и ребенок-то не поместился бы. А мелодия, тем временем, звучала уже на крыше фургона, затем перебиралась на козлы, а оттуда пускалась в пляс по всей околице.

От задорного мотива громче стучало веретено прялки, позвякивала на полках глиняная посуда, квашня так и норовила перелиться через край, а метелки начинали мести сами по себе, просясь за порог. Бросив все дела, селяне высыпали на улицу — а уж там царило веселье.

Насмешливая скрипка подзадоривала.

Ей вторила звонкая флейта, передразнивая птичьи трели.

Сбросив колпак, рыжеволосый парень ходил колесом, рассыпая по талому снегу разноцветные атласные всполохи. За ним пристраивалась ребятня, нацепив оставшиеся с гуляний маски. Пока остальные нерешительно переминались с ноги на ногу, женщина в шали зычно вскрикивала, переходя на знакомый всем и каждому незамысловатый мотив. Против задорных частушек устоять было уже невмоготу, и скоро в хороводе кружились все, и стар, и млад. Смешливые кумушки подхватывали под руки хмурого кузнеца, а деревенские старожилы, позабыв про хворь, выплясывали коленца наравне с молодыми. В хлеву мычал скот, петухи вскакивали на плетень и принимались горланить во всю мочь, будто и вправду солнце повернуло вспять.

Казалось, целую вечность будет длиться эта пляска. Замирало время, застыв прозрачно-синим небом над верхушками тополей. И хотя до весны было еще далеко, пьянящий сладковатый аромат разливался в воздухе, будто разом зацвели все деревья в округе.

Но внезапно смолкала музыка, будто прерванная на полуслове. Падали без сил разгоряченные селяне, а гости уже расстилали на земле старую рогожу. Денег за свою игру они никогда не брали, и вместо того, чтобы обходить ряды с деревянной миской или шляпой, молча растягивали на земле побитый молью домотканый ковер. А на нем, как по волшебству, грибами после дождя вырастали из пестрых завитушек диковинные безделушки: костяной наперсток, расписанный полевыми цветами — к удачному замужеству, булавки с нанизанными на головку каплями янтаря и гранатовые четки — от дурного глаза. Ребятишки бросались на берестяных кукол и свистки из обожженной глазури, а женщины засматривались на расшитые бисером платки и шали. Были там и снадобья, и пучки засушенных трав, перевязанные бечевой, лежали курительные трубки из корня вереска и ароматные мешочки с ладаном. Руки сами тянулись к катушкам с золотой канителью и разноцветным шелком, тем более что просили гости за свой товар сущие пустяки: уголек из очага, прохудившийся башмак, а то и ржавый погнутый гвоздь из притолоки, о который было порвано немало одежды. Не брезговали и домашним угощением, а вот деньги брезгливо отталкивали, недовольно бормоча себе под нос, будто предлагали им навозные катышки.

Незаметно смеркалось, а товаров у гостей все не убывало. И только когда всходила луна, старик хлопал одной рукавицей о другую — и ковер пустел, лишаясь на глазах всех красок.

Кто же в здравом уме пустится в путь на ночь глядя? Однако от ночлега странники упорно отказывались. Женщина молчаливой тенью проскальзывала под навес, старик брался за поводья — и повозка трогалась, по-старушечьи жалуясь на каждом ухабе. Парень в лисьем обличье напоследок еще раз ударял в бубен — да так, что казалось, сами звезды брызгами рассыпались из-под его пальцев. А стоило проморгаться — глядь, и нет кибитки. Только слышался в темноте скрип колес. И еще долго разносился в тишине удаляющийся голос флейты, то замирая, то вновь оживая диковинной ночной птицей.

[1] луг

[2] домовой

Золото, серебро, лунное веретено

Скрипит, скрипит колесо. Дорога петляет песочно-желтой лентой, ныряет под небольшой пролесок и снова расстилается. Пестрая кибитка, груженная по самый верх, покачиваясь, плывет среди полей голубого льна. Неспешно — куда им торопиться? Бродячих артистов никто и нигде не ждет, они как вольные птицы. Или как гроза летом: нагрянет внезапно и уйдет восвояси.

Гунни сидит на козлах рядом с возницей. Старый Юхан, или просто Юн — такое вот имя у хозяина их крохотной труппы. Сморщенные ладони с вздутыми жилами все еще крепко держат поводья, острый взгляд из-под широкополой шляпы способен точно определить, будет ли дождь к вечеру, и где в округе ближайший трактир. А еще старик умеет разговаривать с животными — вернее, это они его находят, раненные, брошенные. Кое-кто потом остается, например, ставшая совсем ручной ласка Ладра.

Кроме них в кибитке еще едет маленькая Анника с матерью, большой серый попугай. Ах, да, и дурачок Ханс. Попугай умеет говорить, а Ханс нет, только мычит. Анника выучила пока что всего лишь два слова: «мама» и «спасибо», что уже неплохо. По мнению старика Юхана, вполне достаточно, чтобы начать участвовать в представлениях.

Как только на горизонте показывается новое селение, Гунни достает из-за пазухи пастуший рожок. Пусть все знают, что артисты приехали!

На окраине фургон обычно уже встречает целая толпа ребятишек. Галдя и толкаясь, норовят проскользнуть внутрь, смеются над незадачливым Хансом, который при виде них смешно закрывается огромными ручищами — Гунни спокойно может простоять на одной его ладони минут десять, да еще и сделать сальто, приземлившись на вторую.

Жанна, дочь Юна, на скорую руку подрумянивает щеки и берется за бубен. Под его размеренный голос они начинают выступление. Там-там — старик Юн показывает фокусы, вытаскивая разноцветные шарики из-под засаленных воротников и пуская в воздух фейерверки бумажных лент. Попугай у него на плече кланяется, вытаскивает из шляпы билетики на удачу. Там-там-там — Гунни ловко карабкается на металлический шест; один конец прикреплен к поясу Ханса, а другой на два человеческих роста возвышается над крышей повозки. Не ахти какая высота, но все-таки женщины в толпе ахают и крестятся, стоит Гунни в шутку оступиться. А самой девчонке все нипочем: там, наверху, она складывается пополам, делает стойку на руках и крутит сверкающий обруч, который ей снизу приносит Ладра, а под конец принимается жонглировать крохотными букетиками из атласных фиалок.

Все трюки отрепетированы множество раз, так что упасть Гунни не боится. Скорее уж, она переживает, что ее унесет порывом ветра. «Легкая ты, словно перышко!» — любил приговаривать старик Юн, когда только принялся обучать ее.

За звонкую монету боковая часть фургона откидывалась, превращаясь в театр кукол. Тут уж Юн показывал себя во всей красе, ловко управляя вырезанными из картона огнедышащими драконами, разряженными в лоскутки фарфоровыми принцессами и рыцарями в гремящих латунных доспехах. А под конец зажигал волшебный фонарь —и на фанерной стене пускались в пляс ожившие тени, пересказывая на новый лад знакомые всем истории и легенды.

Заканчивалось представление всегда одинаково: Анника, шепелявя и спотыкаясь в слишком больших туфельках на вырост, обходила толпу с дедовской шляпой. Кто-то отворачивался, кто-то бросал звонкие медяки. Наиболее сердобольные отдаривались краюхой хлеба или вялыми овощами со своего огорода. Вот и сегодня на ужин им удалось получить пару яиц, несколько картофелин и тощую селедку, из которой решили сварить суп.

Попугай довольствуется парой сухариков. Как и Анника, для которой одна сердобольная хозяйка расщедрилась на кружку козьего молока. Жанна тихонько жалуется, что так Анника никогда не вырастет. Останется крохотной девочкой, карлицей. Старик на это ничего не отвечает, только пристально смотрит на дочь, и та спохватывается, молча принимается хлопотать у костра. Сама виновата. Был бы муж, дом и хозяйство — а вместо этого приходится скитаться по свету и перебиваться жалкими грошами.

А вот Гунни считает, что ничего плохого нет, чтобы быть карликом. На них охотнее собираются зрители. Им даже не нужно крутить сальто или делать шпагат на головокружительной высоте — достаточно пары ужимок, чтобы заставить толпу хохотать до колик в животе и раскошелиться. Одна карлица даже купила себе дом в столице — теперь ее зовут госпожа из Винтербрю, и представления она дает только на больших ярмарках. А еще можно, если повезет, устроиться и во дворец, к самому королю. Говорят, на шутов там большой спрос.

Сама Гунни сильно вытянулась за прошлое лето, и теперь руки камышинками торчат из пышных манжет, а штаны пришлось надставлять отрезами пестрой ткани. Впрочем, костюм от этого хуже не стал.

Юн чистит вареное яйцо – бережно, будто отрывает крохотные белые чешуйки, а изнутри в любую минуту может вырваться юркий дракон, как в механических игрушках с сюрпризом, которые Гунни видела в витрине столичного ювелира. Одну половинку, густо посоленную, отправляет в рот. А к другой уже тянется востренькая мордочка Ладры. У ласки огненно-рыжий мех и белоснежная грудка, а одно ухо откушено в неравной схватке с собаками, из которой ее и вызволил вовремя подоспевший Юн.

-Ну все, все. Иди мышей ловить, − отмахивается от нее старик, когда Ладра встает на задние лапки и начинает выпрашивать еще. Гунни жалеет, что свою половинку она проглотила почти не жуя. Эх, вот если бы им попался волшебный гусь, который каждый день несет по золотому яйцу… Даже просто обыкновенную курицу-пеструшку.

Но, как говорит фокусник, живности у них в фургоне и без того хватает. Включая их с Анникой. И Ханса — тот вообще вел себя как малое дитя, только пеленки не пачкал. Встречные артисты не раз советовали Юну бросить дурака, но старик жалел парня. Куда тот пойдет? А вот если кибитка наткнется на камень или заедет колесом в канаву, Хансу достаточно лишь слегка поднажать плечом.

Ах да, им ведь еще нужно заботиться о двух старых клячах — без них разве смогли бы они исколесить половину материка? Обе кобылы были непонятного, выцветшего цвета. Скорее всего, от старости: фокусник клялся, что они с ним ровесники, возможно, так и было. По крайней мере, пропустив рюмку-другую, Юн снисходил до разговора только с ними: ставил перед упряжью треногий табурет и пускался в размышления, подкрепляя доводы сладкой морковкой. Лошади, естественно, со всем соглашались, тряся отросшими челками.

После скудного ужина, по обыкновению, наступало время историй. Сказки перед сном Гунни любила пуще всего на свете, а повзрослев, научилась и сама слагать страшилки про Зеленого Великана, что в полночь объезжает свои владения с собственной головой под мышкой, или про Мокрую Леди, отбеливающую свои полотна лунным молоком.

Сегодня, однако же, сказка не клеилась, хотя старый Юн любил повторять, что истории лучше всего слагаются на голодный желудок. Да еще и Анника умудрилась где-то простудиться и раскапризничалась. Мать дала ей отвар с листьями мяты и уложила спать. Через полуоткинутый полог видно, как на подушке золотистые кудряшки смешались с темно-каштановой волной.

Жанна красивая, на нее все заглядываются, и имя у нее необычное − в честь матери. Если очень-очень долго упрашивать Юна, он, так и быть, покажет Гунни старинный кулон: лицо молодой женщины в рамке из потемневшего золота. Краски совсем выцвели, но глаза – темные-темные, пронзительные, так и следят из-под густых длинных ресниц. Красавица. Про Аннику тоже все говорят, что она станет красавицей, когда вырастет. А вот Гунни на свой счет иллюзий не питает: даже небольшого зеркальца, которое она одалживает у Жанны, хватает, чтобы разглядеть слишком большой рот, усыпанный веснушками нос и густые брови в палец толщиной.

Не родись красивой…

-Кто там еще? — Юн нахмурился и пристально всмотрелся в темноту, на всякий случай нащупав под одеждой старый нож. В стороне хрустнула ветка, дрогнули тени. Хрупкая фигурка в белой рубахе возникла возникла в темноте словно призрак.

Мальчишка. На вид лет четырнадцати, насколько можно разглядеть в свете костра.

-Чего тебе?

-Я тоже могу жонглировать. И еще чудеса... показывать, — зажмурившись, скороговоркой выпалил парнишка. Старик удивленно поднял бровь.

-Повезло тебе. И что с того?

-Возьмите меня… с собой? — голубые глаза с мольбой смотрели то на Гунни, то на хозяина. Не в первый раз им уже приходилось слышать такое.

-Возьмите, я не подведу!

-Ну тогда на рассвете отправляемся, — нисколько не споря, добродушно соглашается Юн, украдкой подмигивая Гунни. Мальчонка весь просиял — девочке показалось, что даже костер слегка приутих и побледнел по сравнению с ним.

-Только чур не просыпать, — старик, не оборачиваясь, направился спать под навес, где уже вовсю храпел Ханс. Гунни из-за занавески украдкой следила, как их гость неловко переминался с ноги на ногу, а затем устроился у огня, завороженно глядя на пламя.

Небось, уже видит себя знаменитым канатоходцем. Или дрессировщиком диких собак. Сколько их уже было таких, отчаянных мечтателей. И мало кто них дотягивал до седьмого поворота. Кто-то разочаровывался уже к концу первого дня. Самые стойкие держались от силы недели две, а после норовили переметнуться к другой труппе, где посытнее. Этот, судя по одежде, из зажиточной семьи. И чего ему дома не сидится?

***

Гунни гадала, сбежит ли новенький спозаранку сам или же к фургону примчатся его взмыленные родители. Мать, непременно в кружевном накрахмаленном чепце, пусть и помятом, начнет заламывать руки и голосить на всю округу; отец будет долго грозить плеткой перед лицом Юна, а после уведет свое чадо за ухо домой. Настолько ярким был сон, что она даже удивилась, столкнувшись с мальчишкой утром:

-А ты разве не ушел?

Тот обиделся, даже покраснел, что было особенно заметно с его-то бледной кожей. Странно, обычно деревенские лица загорелые докрасна, а этот словно белая поганка. В тени, что ли, рос?

А волосы у него светлые, почти белые, словно кудель. Как у прекрасного принц в единственной книжке с картинками, которую читала им Жанна. Нисколько не сговариваясь, все так его и прозвали — Принцем. Настоящего имени никто не спросил. Зачем, если к вечеру все равно отстанет? Да и кличка для артиста порой бывает важнее имени.

Юн, натянув шляпу по самые глаза, старательно не замечал новенького. Тот так и бежал за фургоном до самого привала. Гунни и жалко было запыхавшегося парнишку, и смешно. Но перечить старику было себе дороже. Да и Принц был не плох: едва отдышавшись, поднялся с травы и вызвался сготовить похлебку.

-Суп из-под кнута с мышиными хвостами? — переспросил старик. — Нет уж, благодарю покорно!

Однако же, из дорожного мешка Принц вытащил пару луковиц, горсть крупы и даже кусочек сала. Прикусив язычок, все смотрели, как тот ловко высек огонь и пристроил на трех палках потертый котелок. Вскоре от запаха ароматного варева заурчали животы, а Ладра, не взирая на строгие оклики хозяина, переместилась поближе к костру.

-Ну, парень... удивил, — крупа хорошо разварилась, да и собранные в поле коренья оказались как нельзя кстати.

-За такое полагается хорошенько отблагодарить. — Юн вставил палец в ухо, чихнул — и тотчас из другого выросла ярко-алая гвоздика. Его коронный фокус. Неужели сейчас возьмет и выложит весь секрет новичку?

Принц гвоздику взял, подул — и та у всех на глазах превратилась... в белую!

-Ого, это ты как? — Гунни вертела цветок и так, и эдак — обычная гвоздика, и пахнет приятно. Но отчего же пунцовые лепестки вдруг побледнели? — Ты, случаем, не внук самого Юльтомтена?

Молчит. Улыбается так, загадочно, хоть бы намекнул или моргнул. И имя свое так и не сказал. Зачем? Ведь у него уже есть, новое.

Похлебку ту они съели в два счета. Юн весь вечер озадаченно поглядывал на гостя, но помалкивал. А ближе к ночи средь ясного неба вдруг полил проливной дождь.

Да не просто дождь — ливень, будто на землю обрушился еще один Потоп.

-Забирайтесь все внутрь! — Юн беспомощно топтался возле лошадей, пытаясь укрыть их старыми попонами. Да куда там — порыв ветра унес одну в поле, прямо в непроглядную темень.

Подвело на сей раз его хваленое чутье. Одни, посреди равнины, и ни один фургон не проедет по превратившейся в жижу колее. Что и говорить, повезло так повезло. Хоть бы шалаш какой или избушку...

-Смотрите, там огонек! — закричала Анника, указывая куда-то в темноту. Тут очень кстати, словно подгоняя их, сверкнула молния, осветив крохотный полуразвалившийся сарай неподалеку.

Удивительно, как это только Анника заметила свечу в одном из оконцев. Наверное, пастухи решили заночевать, застигнутые непогодой. Что ж, мало кто пустит к себе бродячих артистов, но попытаться стоило. Поколебавшись немного, Юн махнул рукой: идем.

На стук открыла женщина. Больше внутри никого не было. От жарко натопленной печи повеяло таким теплом, что Гунни захотелось плюхнуться на колени в мокрую траву: пустите нас, ну пустите!

-Не побеспокоим? — извиняясь, Юн неловко снял широкополую шляпу — на пол посыпались заготовленные гвоздики. — До города маленько не дотянули…

-Заходите, — кутаясь в серый шерстяной платок, женщина принялась хлопотать у печи. Жанна вызвалась было помочь, но зашлась кашлем. И скоро сидела с Анникой за столом, с кружкой травяного отвара.

-Заплатить-то нам нечем, — продолжал сокрушаться Юнхан, украдкой выхватив хлипкий колченогий табурет из ручищ Ханса: еще ненароком раздавит.

-А где Принц?

Все переглянулись. Новенького среди них не было. Неужели остался снаружи?

-Пусть его, не маленький, – проворчал дед, принимаясь за скворчащую яичницу. – Может, по нужде побежал..

Поначалу Гунни ничего вокруг не видела, кроме миски горячей каши с маслом и ломтя хлеба. На столе стояло масло в горшочке, и можно было намазывать на кусок столько, сколько душа пожелает. А уж когда хозяйка разлила ароматный травяной чай и предложила гостям варенье на меду, они с Анникой не сдержали восхищенных воплей. Еще и блинчики, настоящий праздник!

А вот Юн ближе к концу трапезы заметно занервничал и принялся тихонько озираться по сторонам, пока хозяйка хлопотала у плиты. Ну, этот в любом месте найдет, к чему придраться. И когда настало время укладываться спать, никто не удивился, когда фокусник украдкой подложил под солому железную скобу. Гунни еще хотела спросить, не собирается ли он сыграть в принцессу на бобах, но старик только шикнул на нее. Как всегда, осторожничает.

Если подумать, и вправду странно: женщина одна, посреди пустоши. Снаружи ни хлева, ни пристройки, а на столе яйца и молоко, будто по волшебству. Но все это после сытного ужина казалось не таким уж и важным.

С наслаждением устраиваясь на хрустящей охапке, поверх которой хозяйка набросила пару старых одеял, Гунии лишь успела подумать, что напрасно, наверное, они уложили Хана возле стола. Тот ворочался во сне — мог по неосторожности что-нибудь задеть. Анника впервые за долгое время спокойно сопела, уткнувшись матери в плечо. Надо будет утром хорошенько выспросить хозяйку, что за чудодейственный отвар она им дала.

***

Гунни проснулась посреди ночи. В воздухе еще витал аромат печеного теста, на губах чувствовался приторно-сладкий вкус, и ей страшно захотелось пить. Тихонько, стараясь не шуметь, девочка поднялась с шуршащего тюфяка.

Хозяйка не спала, сидела за своей прялкой под окном. Мерно поскрипывало колесо, тянулась кудель. Гунни никогда не видела такой красивой пряжи — тонкой-тонкой, будто не шерсть, а чистый свет.

Остальные спали вповалку. Анника разрумянилась во сне, Юн храпел что было мочи, и железная скоба валялась чуть поодаль. Спал Попугай, спала и Ладра, свернувшись блестящим клубочком. Странно, что Принца так до сих пор и не было. Неужели испугался грозы?

Ведро на лавке оказалось пустым, как и кувшин. А ходить ночью за водой нельзя — это Гунни знала с пеленок. Они и на ночлег никогда не останавливались вблизи водоемов: боялись проделок водяного. Тот, поговаривали, страшно скучал в своем холодном царстве; попадись к нему в лапы молоденькая шутиха — ни за что не отпустит.

Придется, значит, ждать до утра. Гунни жалобно оглянулась на женщину, а та в ответ улыбнулась и провела ладонью над кувшином.

-Пей.

Он же был пуст, это точно: девочка даже его потрясла, надеясь выпить хоть капельку. А теперь — теперь кувшин до самых краев был полон воды! Чудеса.

Хорошо, что старый Юн не видит: тот тотчас принялся бы бормотать приговоры и вытаскивать обереги из всех карманов. А вода была вкусной, такой студеной и немного сладкой.

Устроившись в ногах у женщины, девочка залюбовалась на прялку. Спицы колеса вырезаны в виде изогнутых лучей, сходятся в центре нахмуренными бровями над круглощеким лицом. Негромко постукивает педаль, на вьюшку наматываются две нити, одна отливает золотом, другая — серебром.

Все казалось будто в полусне. И тени, и шум дождя за окном, и жалобная песня сверчка из-за печи. Почему-то не казалось странным, что прядет женщина не обычную пряжу, а лунный свет, падающий из окна.

-Все жалуется, — негромко произнесла женщина, кивнув в сторону погасшего очага. — Ему бы век все по свету гулять. А вам спасибо за то, что сына моего обратно привели. Будет тебе за это обновка, — она мягко гладит Гунни по голове, и у той глаза слипаются. Сверчок слетает со своего шестка, и глаза у него голубые, как у Принца. Крохотная лачуга озаряется всполохами малахитового света, низкий потолок отдаляется и расцвечивается мириадами сверкающих точек. Звезды это или же светлячки, Гунни не знает. Слишком мягкой кажется шелковая подушка под головой, в руку доверчиво тыкается мордочкой ласка. Прижав ее к груди, девочка принимается считать мерное покачивание гамака. Вправо, влево, как колыбель. Раз, другой, под убаюкивающее жужжание прялки.

***

Проснулась Гунни уже за полдень. Дом был чисто подметен, нигде даже клочка соломы не осталось. На столе ждала тарелка с горячими лепешками и знакомый уже кувшин с отколотым краем. На сей раз в нем было молоко, еще теплое, парное. Снаружи замычала корова, закудахтали куры.

Скатившись с узкой лавки — наверняка это Хан ее утром перенес, и ведь даже не догадался ничего под голову подложить, дурень, — девочка, балансируя, прошлась по узкой половице прямо к старенькому умывальнику в углу, а затем потянула на себя дверь.

И остолбенела.

То, что вчера казалось заброшенным сараем, сегодня оказалось богатой фермой. Выкрашенный красной краской амбар сверкал на солнце белыми наличниками, из курятника по соседству важно вышел отливающий золотом петух с ярко-алым гребнем.

Фургона нигде не было.

-Уехали они, — женщина подошла, лузгая в пригоршню тыквенные семечки. Сейчас, при свете дня, она уже не казалась невиданной волшебницей. Теплая шаль застегнута брошью в форме прялки. А на плече сухим листиком притаился сверчок.

-Жалко им было тебя будить. Беги, может, еще догонишь!

На дороге еще остались следы от колес. Верно, старик Юн ведь хотел завернуть по дроге в город, к знакомому аптекарю.

Так быстро Гунни еще никогда не бегала. Не бежала — летела, не чувствуя под ногами земли. Холмы и рощи проносились мимо, будто сменяющие друг друга движущиеся картинки в волшебном фонаре. Скоро воздух в груди кончился, но останавливаться было нельзя. Вон там, за следующим поворотом, непременно покажется знакомая кибитка!

Девочка раскинула руки, как крылья, чтобы было легче бежать. Худенькие, обтянутые трико, разве могут они ее поднять? Но на сей раз показалось, будто за плечами невидимым парусом взметнулся плащ. Правда-правда, Гунни даже увидела его: тонкое полотно, сотканное из танцующих солнечных пылинок. Вот подул попутный ветер — и Гунни взлетела вместе с ним, в небо!

Ажурное плетение распадается, вытягивается небрежными мазками золота. Сотканное женщиной оперенье сидит крепко, а два сильных крыла готовы нести ее хоть на край света. Хочешь — взмывай выше облаков, и взору открываются флотилии кораблей с закатными парусами, сияющие дворцы и храмы, утопающие в звоне колоколов. Хочешь — спускайся почти к самой земле, и в глади озер сусальным росчерком отражается силуэт иволги.

Вот кем она была все время — птицей. Теперь понятно, почему ее так влекло к небу. Многое из того, что сейчас расстилалось перед ней как на ладони: серебристые всплески шхер, разноцветные лоскуты полей и рассыпанные по равнинам хутора —она уже видела в своих снах.

Только не знала, что однажды все это воплотится наяву.

***

В замке вовсю гремела музыка. Так громко и заразительно, что она услышала ее из-за облаков и спустилась поближе, описывая круги над точеными шпилями.

Во дворе собралась разноцветная толпа. Музыканты, фокусники, танцоры — может, среди них затерялась и ее труппа?

Сперва Гунни хотела опуститься прямо на площадь. Но, одумавшись, вместо этого приземлилась в небольшой рощице неподалеку. Вернее, судя по ажурным беседкам и играющим на солнце фонтанам, дворцовом саду, где по ухоженным дорожкам сновали приглашенные артисты — поодиночке, парами или целыми группами. В суматохе никто и не заметил худенькую девчонку в изрядно промокшем трико и гривой взъерошенных завитков. Вот во что обходятся догонялки с ветром. Один башмак она потеряла, пришлось снять и второй. Ну, для нее ходить босиком — не такое уж большое дело.

Если отыщет своих, старик, конечно же, хорошенько выбранит за пропажу. Но в деревянном сундуке хранилась пара запасных атласных туфель для выступлений. Да и сам вечер, к слову, обещал быть насыщенным, наверняка удастся заработать пару лишних монет на добротные башмаки у старьевщика.

-Вы не видали здесь старого Юна? А немого Хана? — спрашивала она у всех, кто встречался ей на пути. Размалеванные, с выкрашенными хной торчащими париками, артисты пожимали плечами. Кое-кто, правда, прищуривался, будто пытаясь вспомнить полузабытые имена — в одного из таких Гунни вцепилась отчаявшейся мартышкой, которой удалось ухватиться за соломинку. Жанна с кудрями цвета темного ореха, голубоглазая плакса Анника… Но нет. Мужчина с досадой оторвал ее руки от своего рукава и смешался с толпой. Снова ничего.

И ни одного знакомого лица вокруг.

В растерянности, Гунни бродила от одного фургона к другому, все дальше и дальше, пока не подобралась к воротам замка.

Стражники в синих кафтанах с ружьями наперевес преградили ей дорогу.

-Стой! Как твое имя?

Гунни, Гуннель — имя солнечным зайцем танцует на начищенных сапогах и серебряных пуговицах, отражается в грозных штыках.

Они тоже не помнят ее.

Проморгавшись, стражники уже не увидели перед собой оборванной шутихи. Гунни была уже наверху — шла, как ни в чем ни бывало, балансируя среди острых гвоздей ограды. Пару раз с непривычки порезала голую ступню, но это ничего, с ней и не такое бывало.

Как-то раз бестолковый Хан не удержал шест, и она свалилась прямо на головы бросившихся врассыпную зевак. Тогда Юн страшно кричал ей прямо в ухо и заставил отпить глоток из своей фляги. Кажется, обжигающий вкус она помнит до сих пор.

Внизу поднялась суматоха, к охране подбежала подмога, но девочка уже ловко вскарабкалась по карнизу на балкон. И нос к носу столкнулась с разряженным в пух и прах мальчишкой. Глаза у него большие, выпуклые, белесые лохмы торчат в разные стороны, кружевные манжеты испачканы сладким сиропом.

-Ты кто? — от удивления, тот выронил из рук надкушенное яблоко. Большое, спелое. У него таких еще целая корзина, словно подарок от мачехи Белоснежки.

Всхлипнув, Гунни подхватила одно, медово-красное, и надкусила блестящую кожицу. Пусть принц сколько хочет смотрит, вылупившись на нее, словно заяц. Пусть сбегаются слуги, и женщина в сверкающей короне смотрит так строго, будто сейчас выхватит из рукава золоченую указку. Она будет есть и реветь, как дурочка. Сперва яблоко, а потом вон те пирожные, что больше похожи на миниатюрные замки из крема и ягод. Сладкое и соленое, чтобы заставить исчезнуть горький комок в горле. Потому что только сейчас осознала: свою труппу она уже не догонит, никогда.

Одуванчиковый рай

В доме всегда пахло сушеной душицей и мятой. Вымытые добела половицы приветливо поскрипывали, каждая на свой лад, провожая гостей из прихожей в чистенькую гостиную. Там на подоконниках не было места от разномастных банок со срезанными цветами и горшков с махровой геранью, а на выцветших от времени обоях расцветали самые настоящие желтые нарциссы – их старая Диса хорошенько прогладила горячим утюгом и посадила на медовый клейстер.

- Обычный клей не подойдет, ни в коем случае! – охотно объясняла она всем желающим послушать, а заодно и попробовать свежеиспеченные крендельки с маком. – Ведь от него цветы растеряют все краски!

Когда-то Диса заведовала маленькой уютной кондитерской на углу Зеленой улицы. Сладкоежки со всей округи приезжали попробовать ее засахаренные фиалки и воздушный разноцветный зефир в виде тюльпанов – и многие даже не догадывались, что едят цветы вместо сладостей и наоборот.

Дело процветало, вот только с годами Диса стала все хуже видеть, да и день-деньской стоять у плиты, помешивая горячий шоколад – занятие, без спору, приятное, но уж слишком утомительное. Поэтому все свои дела она передала племяннику, который немедленно обосновался с семьей на втором этаже, где раньше хранились готовые коробки для тортов и пирожных, а сама переехала за город, в свой маленький коттедж с ярко-желтыми наличниками. Желтыми были и занавески, и толстый раскормленный кот, который едва поместился в корзину при переезде. Но самое главное – вокруг росли сотни, тысячи одуванчиков! И когда промозглый северный ветер сменялся погожими деньками, Диса пекла свои самые вкусные ватрушки, заваривала чай, который так и назывался «Солнечным» за его удивительный янтарный оттенок, и садилась вязать на террасе ярко-оранжевый шарф с помпонами.

- Правда ведь, они как маленькие солнышки? – спрашивала она у забегавших на чай соседок, и угощала возвращающихся домой школьников лимонными леденцами в зеленой обертке.

А как она расстраивалась, если кто-то доставал из сарая газонокосилку! Пару раз Диса даже расплакалась, увидев, как хмурый господин Берглунд через улицу безжалостно сбривает пушистые солнечные головки.

- Поистине, некоторые люди просто-напросто не хотят радоваться жизни! – сетовала она, прикладывая к глазам уголки кружевного платочка. Стоит ли говорить, что вскоре после этого был совершен таинственный набег, после которого в нем не осталось ни косилки, ни садовых ножниц...

Кто осмелился посягнуть на собственность уважаемого бухгалтера, так и осталось загадкой. Тощая овчарка из полицейского участка за считанные минуты обнаружила закопанную в углу сада мозговую кость – и наотрез отказалась искать дальше. Сама же Диса кое о чем догадывалась, но предпочитала молчать, и только всякий раз бросая на нас с Йостой многозначительные взгляды, когда мы приходили к ней полоть сорняки в огороде.

Крылья из одуванчиков

Одуванчики были повсюду: на лужайке перед домом, на пустыре за старым сараем, где держали садовые инструменты. Даже на трухлявой колоде у забора красовались пушистые белые головки. Подуй – и полетят невесомые пушинки. Отец ворчал, что руки не доходят скосить эти сорняки под корень. Мать хмурилась, отряхивая подол платья. И только лохматый щенок вовсю резвился во дворе, отчаянно чихая от налипшего пуха.

- Пойдемте играть на улицу! – кричали дети. Ведь глупо в погожие летние деньки сидеть дома, верно? Да и во дворе столько всего интересного: веревочные качели, маленький пруд, в котором резвились юркие головастики, и даже ржавый остов старого автомобиля.

Мать довольно посматривала в окно на старших детей: те быстро нашли себе занятие по душе. На всю округу раздавались пронзительные гудки клаксона, весело тренькал велосипедный звонок, а с пустыря то и дело доносились торжествующие крики и гулкое шлепанье по мячу.

И лишь младшего было не видно и не слышно. Женщина сокрушенно вздыхала, то и дело выходя на крыльцо и высматривая в зарослях белокурую головку сына. Тот увлеченно собирал одуванчики, бережно, чтобы не повредить нежные пушинки.

- Занялся бы лучше делом! – насмешливо крякал селезень в пруду. Старшие дети, махнув рукой на чудака, с воодушевлением крутили проржавевший руль, ловили головастиков и выискивали среди раскидистых лопухов мелкие монетки и разноцветные камешки.

А младший тем временем потихоньку собрал целую охапку цветов и принялся осторожно переплетать их между собой. Ветер то и дело пытался ему помешать, раздувая невесомый пух во все стороны. Тоненькие стебельки не слушались, отказываясь сплетаться как надо, и мальчик совершенно измучился. Но свое дело не бросал, упрямо выплетая из цветов... гирлянду? причудливую шляпу?

- Уже вечер, вечер! – тоненько пропела серая камышовка. Довольные, наигравшиеся за день, дети возвращались домой. И ахнули, завидев на поленнице тоненькую фигурку младшего. Тот храбро стоял на самом краю, а за спиной у него трепетали... да-да, самые настоящие крылья!

- Немедленно слезай, ты расшибешься! – всплеснула руками мать. Отец, не говоря ни слова, хмуро взялся за старый ремень. Дети толпились вокруг, смеясь и показывая пальцем на незадачливого братца, которому сейчас определенно точно влетит.

А чудак осторожно взмахнул крылом – сначала одним, потом другим. Затем сразу двумя – и в воздухе закружились белоснежные пушинки.

- Смотрите, летит! – закричал кто-то.

Он и в самом деле летел – сначала совсем низко над землей. Потом все выше и выше, над кронами цветущих яблонь. Мало-помалу все пушинки, которые чудак так кропотливо собирал целый день, становились все крепче, взмахи крыльев − увереннее. Вечерние ласточки окружили его, подбадривая на своем птичьем языке. И мальчик счастливо рассмеялся. Он видел, как далеко внизу остались остальные дети; все они кричали и махали ему вслед. Родной дом казался теперь таким маленьким, а тенистый сад, где младший так боялся заблудиться, теперь был весь как на ладони.

А далеко-далеко впереди закатным солнцем звала мечта. И лететь до нее можно было всю жизнь...

(на тропах Ристафалета)

Читать Грета умела хорошо. Вернее, хорошо умела распознавать те знаки, что складывали из пальцев ее мать и сестра. Порой пальцы складывались в смешные фигурки - наподобие тех, что отбрасывали забавные тени на стену. Но чаще выделывали рассерженные па, будто отплясывали отчитывающий танец. В такие моменты Грета старалась смотреть мимо, а то и вовсе закрывала глаза и принималась напевать себе под нос. А если это не помогало, то забивалась в уголок и начинала тихонько скулить, как щенок. Тогда мать обычно махала рукой, с сожалением глядя на очередную разбитую чашку или испачканную скатерть.

- Сканди, подмети осколки!

- Почему я?

- Потому что ты старшая!

Быть старшей нравилось Сканди с каждым годом все меньше. Особенно, когда отца забрали на фронт, и все заботы по хозяйству легли на плечи матери.

- Поди нарви травы кроликам, − говорила она дочери. А сама отправлялась доить коров или стирать грязное белье − которого, благодаря стараниям Греты, у них было исподволь.

Ох уж эта Грета!

Когда-то Сканди радовалась, что у нее появилась сестрёнка. Но кто же знал, что младшая в семье Лилья так и не научится говорить, а слышать будет исключительно музыку?

Бросив на сестру негодующий взгляд, Сканди берет корзину и отправляется...нет, не на пустырь - трава там давным-давно высохла и стала такой колючей, что от нее отказалась бы даже вредная коза старого Далена. Но Сканди знает прекрасную лужайку, сплошь заросшую сладким клевером - вот туда-то она и направится сегодня. Только не забыть перед уходом запереть входную дверь, а не то Грета снова увяжется за ней в лес.

В лесу было хорошо. Настолько, что Сканди иногда хотелось заплакать. А потом вдоволь потанцевать среди диких ирисов, босиком перейти через студёный ручей и с наслаждением вытянуться на густом зелёном мху. Было у нее и любимое дерево - такое толстое, что потребовалось бы целых четыре Сканди, а то и пять, чтобы обхватить его ствол. Внизу корни образовали удобную скамеечку - или ступеньки, чтобы кому-то было удобнее взбираться на самую большую ветку, что Сканди обычно и делала. Ведь сверху открывался поистине чудесный вид на крутой склон, поросший лесом.

Лесная речка срывалась с вершины, обрамляя мшистые валуны каскадом белых брызг. Особенно красиво здесь было в погожий солнечный день, когда в водяном облаке танцевала не одна, а целых три радуги!

Сканди часами могла на них любоваться, а иногда даже умудрялась вздремнуть, прислонившись спиной к надёжному, прогретому солнцем стволу. Здесь было ее маленькое царство, зелёное, пронизанное птичьими трелями. Здесь она чувствовала себя как дома.