Сказания старых дорог

Злоденьги. Сказка о предубеждениях

Давным-давно во времена рыцарей, драконов и магии, в волшебном городе Голдсбурге, жила-была прекрасная принцесса Аврора. Каждый день она со слугами обходила свои земли, что были невелики, и спрашивала жителей об их тяготах. Каждому старалась помочь, чем могла, но только не одному юноше, мечтавшему взять принцессу в жёны. Звали его Эрик. Красив он был, статен, силен, но одного ему не хватало - денег. Между ним и принцессой была непреодолимая пропасть, но юноша продолжал бороться за мечту. Каждое утро покупал цветы и подарки, чтобы вручить даме сердца и сыскать её благосклонность. Так было и на сей раз.

— Аврора, подождите! — крикнул он и побежал вслед за величественной дамой.

Леди в длинном черном платье остановилась и посмотрела на юношу. Он запыхался и сжимал в руке только что купленный букет жёлтых, как солнце, маргариток.

— Принцесса, — отдышался парень. Вокруг собралась толпа зевак. Каждый из них заранее знал, что произойдет дальше, ведь «представление» стало едва ли не традицией Голдсбурга. — Выходите за меня! — крикнул он и поймал на себе холодный, безразличный взгляд аристократки, уставшей от подобных выходок. Кто-то в толпе захохотал, за ним подхватили и другие. Вся площадь в очередной раз залилась смехом. Со всех сторон летели насмешки и обидные фразы, но парень терпеливо ждал ответа.

— Поди прочь! — рявкнул стражник. Принцесса всё так же спокойно стояла, будто ожидая следующего хода соперника в игре, где всегда выигрывала.

— Почему? Почему вы мне не отвечаете, принцесса? — всё больше краснел юноша под хохот толпы.

— Ты, оборванец, иди уже отсюда, пока не...

— Успокойся, Артур. Нет необходимости, — наконец вмешалась леди. — Ответов хочешь, Эрик?

«Она знает мое имя! Какое счастье! Я точно завоюю её сердце!» — обрадовался парень и довольно кивнул.

— Что же, сам не видишь? — надменно посмотрела на его грязные, облезлые ботинки Аврора.

— Нет.

— Ты для меня, как бы это сказать помягче...

— Нищеброд ты! — крикнул кто-то из толпы.

Аврора развернулась и двинулась дальше, оставив Эрика в компании маргариток и злорадных зрителей. Всё, что ему оставалось — провожать даму сердца взглядом и глотать слезы обиды. Толпа разошлась, Эрик со злостью швырнул букет на землю и отправился в ближайшую таверну — топить горе в дешёвой выпивке.

Эрик вошел в лавку, захлопнул тяжёлую дверь так, что склянки на полках шкафа дрогнули, сел за деревянный стол и шумно выдохнул, будто хотел, чтобы наставник обратил внимание, и он это сделал:

— Ты опять пил, Эрик? — усмехнулся пожилой мужчина в очках и длинной чёрной мантии. Это был Николас — городской лекарь.

«А тебе какое дело?» — подумал юноша, но ответил иначе:

— Не важно.

— Нет, важно. Нам нужно работать, а ты как всегда. Выгнать тебя что ли и другого себе ученика взять? — предложил лекарь. Эрик знал, что никто его выгонять не собирался, и от того было ещё досаднее. Он не любил свою работу, не видит в ней абсолютно никакого смысла. Всё, чего он хотел — принцессу, но ни одно действие не давало результата.

«Приготовь я хоть тысячу лучших на свете зелий, всё равно Аврора мне откажет. Зачем тогда вообще всё это?»

— А зачем я вообще работаю, если не могу жениться на Авроре? В чем смысл?

— Смысл в том, чтобы ты с голоду не умер.

«Да знаю я, и не об этом спрашивал! Но раз уж на то пошло...»

— А почему я не могу просто получить еду за то, что я есть? Почему я обязан работать на благо этих неблагодарных тварей, которые надо мной только глумятся?

— Потому что все работают. Так уж заведено у нас.

— Но почему кто-то богатый, а кто-то бедный? Почему все не могут получить то, что хотят? — повысил голос Эрик, чем возмутил наставника. Он наморщил лоб, упер руки в бока и грозно посмотрел на ученика:

— А чего ты хочешь? — усмехнулся Николас.

— Для начала новые ботинки.

— Тогда прекрати ныть и принимайся за работу. Будут деньги — будут и ботинки.

«Ботинки-то будут, а вот принцесса нет. Сколько раз я уже пытался, сколько месяцев своей жизни угробил, чтобы зарабатывать эти жалкие медяки, покупал на них эти проклятые маргаритки, но толку никакого. Хотя, не правда. Толк определенно есть. Я стал местным шутом, на бесплатные представления которого сбегается с утра чуть ли не весь город! Как же это всё ужасно! Я ведь просто хотел любви, а что получил? Насмешки со всех сторон и ни капли благодарности ни за мои эликсиры, ни за цветы!»

— Зло эти ваши деньги! Одни сплошные беды от них.

— Например?

«Примеры ему ещё нужны! А то сам не видит, как я несчастен?»

— Например, принцесса. Она бы точно за меня замуж вышла, если б её деньги не испортили!

— А с чего ты взял, что они её испортили?

— Да знаю я! Мне так мужики в таверне сказали. И не раз до этого говорили, а я всё не верил до последнего. Думал, что она хорошая и всё у меня получится... Так нет же, стерва богатая! — стукнул кулаком по столу Эрик. — Ещё и смотрит ехидно так!

Внутри лекаря зарождался ураган, готовый смести всё на своём пути. В частности наглеца, что вечно отлынивал от работы. Спасло лишь одно — стук в дверь.

— Мастер Николас, — вошла в лавку девушка со спутанными и настолько грязными волосами, что разобрать цвет было невозможно. Лохмотья, что она гордо звала одеждой, источали смрад. Руки ее были покрыты кровоточащими язвами, а зубы — чернее угля. Она приходила в лавку нечасто, но каждый раз за одним и тем же средством — настойкой из золотого лотоса и экстракта полыни. Точных свойств снадобья Эрик не знал и знать не хотел, ведь делалось это для ненавистной ему оборванки — Венди. В каждый свой визит она пожирала юношу взглядом и улыбалась так, что хотелось забиться в угол и больше никогда оттуда не выходить. — Можно?

— Проходи, Венди. За настойкой? — тепло поприветствовал Николас и жестом пригласил войти.

— Да. Готово уже? — почесала она руку.

— Конечно. С тебя два серебряных.

Венди положила деньги на стол, взяла настойку и окинула взглядом страдающего от похмелья Эрика. Тот демонстративно отвернулся и девушка ушла.

— Ну и страшная она! — выпалил Эрик.

— Венди?

— Да, точно. Уродина.

— Она такая же, как мы с тобой.

«Ага, такая же прилично одетая, образованная и совсем не воняет! Как же!»

— Нет, мы не такие. Совсем не такие.

— Знавал я ее, пока она не потеряла всё. Поверь, она ещё красивее твоей ненаглядной Авроры будет. Не считая зубов, конечно. Но в их государстве это модным было долго, потому тамошние лекари специальный отвар вывели, чтобы дети сразу такими рождались... а так она точно такая же, как мы.

— Да ну! Не будет точно она красивее Авроры. Аврора принцесса, а не нищенка какая-то, на ведьму похожая.

«Врешь ты всё! А зубы у неё не от отвара чёрные, а гнилые... Чистить-то нечем. Пальцем разве что», — ухмыльнулся Эрик.

— Скажи мне, Эрик, уж не тебя ли деньги испортили? — прищурился лекарь.

— Меня? Нет!

— Да, тебя. Иначе почему для тебя Венди страшная ведьма, а Аврора — богиня во плоти? Вся разница между ними — деньги. Дай любой женщине столько же золота, сколько у принцессы, и она тут же станет сказочно красива. Забери у принцессы все её богатства и она станет как Венди, если не хуже.

— И что с того? Я люблю Аврору, а не её деньги.

— Нет, Эрик. Любишь ты как раз деньги. А точнее то, что они дали. Самой же Авроры ты и близко не знаешь. Ты видишь образ, но не суть.

— Ложь!

— Да ну? Ну-ка, что Аврора любит есть? Куда она любит ходить? Какой её любимый цвет?

У Эрика не было ответа ни на один из вопросов, но были убеждения. Он не собирался отступаться от своего.

— Всё равно деньги зло! Я это знаю, — надул он щеки, словно обиженный ребенок.

— Почему же?

— А почему я не могу за работу просто получить новые башмаки, а должен бегать с кошельком и искать их?

— Потому что так удобнее.

— Да ничуть! Новые башмаки были бы куда удобнее сразу получить, чем бегать за ними.

— О чем спорите? — Вошёл в комнату некто в маске, закрывающей всё, кроме глаз.

— А, заказ, да, — засуетился Николас. — Эрик, раз ты считаешь, что прав, то вот прекрасная возможность это доказать. Назначь цену за мазь, да такую, чтобы всем хорошо от сделки было.

«Сейчас ты поймешь, что не прав», — потер руки Эрик.

— Так сколько с меня?

— Твои ботинки, — указал пальцем Эрик.

— Нет уж. Они стоят в десять раз дороже.

— Тогда ты мне ботинки, а я тебе десять таких мазей.

— А сам я как пойду? Босиком по мокрой грязной дороге?

— Но тогда ты получишь ещё две мази сверху! — не унимался Эрик.

— Чтоб я простудился и снова пришёл сюда, но за уже более дорогим лекарством? Нет уж, увольте.

— Тогда сходи за другими к сапожнику.

— Откуда же я знаю, какие тебе именно нужны? И уж тем более не знаю, когда готовы будут, а мазь мне сейчас нужна.

— Тогда расплатись... Рыбой. Да, рыбу мне принеси. Одна мазь — одна рыбина.

— То есть ты мне предлагаешь бежать к рыбаку на пристань, а потом еще и провонять всему? Нет уж. А если мне мазей двадцать понадобится, то как же я всю эту рыбу потащу? Телегу купить предлагаешь что ли? Мне удобнее деньгами.

— Вот видишь, Эрик. Здесь тоже не деньги виноваты. Они не зло, а удобный инструмент, — тепло улыбнулся Николас, взял пять серебряных монет и отпустил клиента.

— Но я точно знаю, деньги людей портят. Люди из-за них дерутся, ссорятся, даже убивают друг друга.

— Как и из-за овец, коров и кур. Даже просто забавы ради это делают. Деньги — лишь удобное прикрытие, козел отпущения для людских пороков. Если человек захочет, то сделает и за даром, уж поверь.

«А ведь правда. Может быть, и не в деньгах вовсе дело?» — задумался он и решил задать этот вопрос лекарю.

— Именно, Эрик. Дело в самих людях, но ни в ком и ни в чем больше.

— Я понял, — с досадой вздохнул он. — А счастье? Счастье за деньги хоть не купишь?

— Ещё как купишь! И счастье, и здоровье, и любовь даже. Всё купишь, если захочешь.

— Как это? Любовь купить нельзя, мне так мама говорила.

— Соврала она тебе, иль сама не знала, что говорит. Любовь купить не так уж сложно. Главное — способ знать.

«Вот здесь ты уж точно не прав! Это так не работает. Любовь уж точно за деньги не купить. Люди же не вещи».

— Просто дать кошелек и сказать, чтоб меня любили? — рассмеялся он, предвкушая победу в споре.

— Нет, Эрик. Это не возлюбленные. Это проститутки уже какие-то, — захохотал лекарь. — Хотя, кому-то и такой «любви» хватает.

— Но как тогда это работать должно, по-твоему?

— Очень просто. Вот ты что своей Авроре подарить всё пытался?

— Маргаритки.

— Да. А они стоят денег. Как и все остальные твои подарки.

— Но это же не сработало. Значит мама правду говорила.

— Нет, Эрик. Не сработало это потому, что не любит наша принцесса маргаритки твои. А ты бы розы купил. Да хотя бы одну на те же деньги — толку больше было бы гораздо. Не в деньгах дело, а в подходе. А еще лучше не пропивал бы всё жалование, а за собой следил. Тебе ботинки купить — как три ночи в таверне просидеть. Да не абы какие, а хорошие ботинки, которые еще не одно лето прослужат.

— Значит, если бы я только меньше пил, то мог бы добиться даже принцессу?

— Образно говоря, да.

— Почему образно?

— Не по статусу она тебе. Вон, лучше на Венди внимание обрати.

«Ещё чего! Буду я на эту убогую смотреть что ли?! Нет уж!» — Эрик скрестил руки на груди и закатил глаза.

— Да не буду я с Венди таскаться!

— А ты попробуй. Дай любому способ себя кормить и немного ума, тогда увидишь великое чудо.

В Голдсбурге пятый день лил дождь. Эрик возвращался в лавку от травника с полной корзиной чёрных лотосов. Цветы напомнили ему о Венди и её болезни.

«Может быть, я не прав и стоит дать ей хотя бы шанс?» — посмотрел он на угольные лепестки и решил разыскать нищенку. Она стояла недалеко от овощной палатки, пересчитывала медные монеты и с ужасом смотрела на цены.

«Что же я ей скажу? Может быть, работу ей предложить? Мастеру как раз уборщица нужна была. Того и гляди, в ученицы переведет, если понравится она ему. Попытаться стоит».

— Венди, — осторожно спросил Эрик. — Не хотела бы ты у нас работать?

Девушка вздрогнула от неожиданности, но тут же страх на лице сменился радостью. Она получила то, чего так долго хотела — шанс на лучшую жизнь.

— Ох, правда? Можно?

— Да, мастер Николас сказал, что нам нужна уборщица.

— Конечно! Я с радостью, — воскликнула Венди и направилась к лекарю.

День за днем она упорно трудилась. Николас понемногу учил её готовить лекарственные отвары и мази в свободное от работы время, а Эрик стал дарить цветы не Авроре, а Венди. Правда нужны они были не для радости, а для новых лекарств, но девушке и этого было достаточно. С каждым днем, видя её улыбку, он чувствовал всё большее тепло в душе. Ему хотелось сделать больше хорошего, потому в один тёплый вечер Эрик принёс не очередной букет маргариток, а алое бархатное платье, расшитое жемчугом и кристаллами. Венди была так рада подарку, что встречала юношу каждый день именно в этом платье, а потом спешно переодевалась, чтобы не испортить наряд.

Не прошло и полгода, как из нищей девушки Венди превратилась в настоящую красавицу. Не было больше ни спутанных волос, ни рваного балахона, ни ужасных чёрных пятен на лице, ни кровоточащих язв на теле. Теперь белоснежные локоны спадали с плеч на красное платье, щеки налились румянцем, а глаза стали живыми, светящимися счастьем. Эрик понял, что влюбился в Венди. Его чувство оказалось взаимным. Они пошли к Николасу, чтобы пригласить на свадьбу. Наедине Эрик спросил наставника:

— Мастер, а почему нельзя просто дать всем деньги, чтобы люди расцветали, как Венди?

— Скажи мне, на что бы ты потратил всё, если бы я дал полный кошель золота до того разговора?

— Наверное... На маргаритки и выпивку, — стыдливо опустил он глаза. — Но это бы ничего не изменило. Могло бы даже хуже сделаться, ведь мы оба стали бы беднее на целый кошелек золота.

— Вот именно, Эрик. Вот именно.

Темное царство. Сказка о запретах

Жил да был в тридевятом царстве царь, и было у него все хорошо: и жильем народ был обеспечен, и любил каждый царя, даже дети ходили в школу учиться письму, чтению и счету. Одним словом, красота, а не царство.

Но однажды приключилась беда в царстве. Забыл лесничий в избушке свечи на ночь погасить. Сжег и дом, и лес. Хорошо хоть сам жив остался.

Думал царь о глупых и безответственных людях, что с зажженными свечами спать ложатся, да и не придумал ничего лучше, кроме как свечи запретить.

— А что, хороший ведь вариант, — кивнул отражению в зеркале царь. — Нет свечей — нет огня. Нет огня — нет пожаров! Красота! — и стал указ подписывать.

Долго сочинял, что в бумаге писать, каждое слово подбирал, наконец придумал. Встал на сцену перед народом в своих любимых лаптях, да стал читать. Послушали люди, головами покачали, но делать нечего. Выбросили все свечи в яму на заднем дворе терема царского. Так царство-государство осталось без света. Царю и самому это не нравилось, но ничего больше не сгорело, а значит, помогло.

Понравилось царю указы сочинять. Сидел он в темноте и думал, что же еще его люди могут начудить эдакого. Что же еще надо срочно запретить, пока беды не случилось.

Час думал, два думал. Не придумывалось. Ходил царь по тронной зале в тусклом лунном свете, бродил почти в полной темноте и опрокинул чернильницу с пером гусиным прямо на свои любимые лапти, в которых как раз к народу выходить собирался. Разозлился, почти завопил от гнева и досады, а потом посмотрел на грязные ноги и придумал:

— Нельзя в моем царстве лапти носить. Пачкаются сильно, от дождя не спасают, еще и колются бывает. Непрактично! Да и делать больше не из чего, лес-то сгорел! Что теперь? Если кто-то в школе чернила опрокинет или ягодой измажет, ему что — все березы у моего терема обдирать? Нет, не пойдет так! Природу беречь надо, так и напишу! — взмахнул пером царь. — Сапоги практичнее! Их хоть протереть можно и мои березки не пострадают.

Утром вышел к людям, но прочитать буквы не смог. В темноте трудно писать понятно, куда там до красивого. Пришлось по памяти говорить. Послушали люди, поохали, повздыхали, но к вечеру все лапти сняли. Кто-то носил их подальше от царских глаз, конечно, но это было далеко за городом, а в царской столице приходилось босиком по камням прыгать и ойкать.

Так и осталось царство-государство Люди и рады бы обуться, но валенки летом не носят, а столько сапогов не найти ни у одного купца, новые по спросу сделать не из чего. Дичи в лесу нет, кожу брать неоткуда. Лес же сгорел.

Следующим днем получил царь письмо. Собирались к нему послы заморские с подарками дорогими. Царь походил по терему, посмотрел, что из запасов на стол выставить можно, а не осталось ничего. Мясу взяться было неоткуда, все царство охотой жило, а лес сгорел. Стал царь писать новый указ:

— Скажу своим, чтоб пояса затянули на недельку, да мясо все мне отдали. Как послы подарки оставят, так я все и верну. Даже лучше сделаю. Но если так подумать, они и так уже от свечей и лаптей отказались. И без мяса проживут, а то совсем уж растолстел народ мой. Я же о здоровье их тревожусь. Кто, если не я? — взмахнул пером царь.

Наутро прочитал указ. Люди уже не слушали тихо, не охали и не вздыхали. Они возмущенно улюлюкали и злобно смотрели на царя. Побежал царь в терем, а за вкусностями воинов послал, да покрепче, чтоб точно все до последней крошки принесли.

Вечером пришел к царю его верный егерь и стал требовать вернуть честно добытое на охоте мясо. Царь на это только головой покачал и пальцем в указ ткнул.

— Да чтоб тебя с этим мясом!.. — хотел было добавить что-то егерь, но сдержался, чтоб царь еще и ругаться вдруг не запретил или все слова разом. В народе уже стали поговаривать, что на старости лет царь-батюшка совсем обезумел и что на пенсию пора ему.

Егерь, бывало, ругался с царем, но всегда быстро мирился. Он очень его любил, потому и не верил всему, что пишут на заборах и шепчут в подворотнях. Но и проверять, в своем уме ли царь, станет ли запрещать слова, егерь тоже не хотел, оттого и решил уйти из терема, пока не случилось чего.

Пришел домой егерь и рассказал жене и детям, что никакого мяса на ужин не принес. Новое подстрелить не так просто в сгоревшем пустом лесу, в другие места идти слишком далеко, не успеет, а царю даже одной перепелки на стол верному егерю жалко, все для послов бережет. Расстроились домочадцы, доели кашу утреннюю, да и спать легли.

Но мальчику Мите сон не шел. Думал он над словами отца и над странными указами царя, да понять не мог, отчего царь вдруг решил, что его народ слишком много ест. Всегда так ели и никто не жаловался на большой живот и слабые ноги, так почему же сейчас вдруг нельзя стало?

Подумал Митя, что может быть послы царя так много едят, что теперь никому, кроме них, мяса не хватит. Да нет же, чтобы весь город объесть, людей нужен целый терем, и то прожорливых, как огонь в лесу, а то и хуже. Но ведь целый терем приехать не мог. Гостей десять, не считая охраны. А то и меньше. Значит, не в этом дело было, не в количестве послов и не в их аппетитах.

Подумал Митя еще — и ужаснулся. А дело было в том, что батюшка на уроке в церковной школе рассказывал историю о чудище из леса. Было оно, по слухам, очень старым и питалось исключительно гнилым мясом.

Царь был очень стар, а столько мяса сохранить невозможно, даже если зимой в снег закопать. Да и какой снег летом? Глупость пуще замены золота деревом. А значит, нужно было царю именно тухлое мясо, да такое, чтоб мухи кругом летали и личинок откладывали. А может, и не было на деле никаких послов, а царя их чудище лесное подменило и стало указы нечеловеческие издавать, да запрещать все, что радость приносило.

Затрясся Митя, почти заплакал, но придумал, что делать надо. Утром пошел он в школу и рассказал ребятам о том, кто такой царь и что надо срочно всех предупредить, пока еще больше бед не случилось.

— А вдруг царь на самом деле где-то спрятан и как гнилье закончится, так чудище нашего царя любимого и слопает, а потом на нас кинется! Давайте нарисуем побольше плакатов, напишем на них, что думаем, да на заборы вывесим! А еще лучше к терему пойдем! — предложил Митя.

И стали ребята плакаты рисовать, да на заборы вешать рядом с бранными словами и объявлениями о продаже пряников на вес.

Следующим днем явились три посла заморских к царю, осмотрелись, пока до терема шли, да и говорят царю по очереди:

— А чего же это у вас, царь батюшка, люди босыми бегают по камням острым? Я сам видел, как одна девочка ногу поранила и очень долго плакала. Так долго, что я уж за холм зайти успел, так все ее слышал, — удивлялся первый посол.

Царю стало стыдно отвечать. Понял он наконец, что почти никто из его подданных так сапогами дефицитными и не разжился. Лапти нельзя, для валенок не сезон, а ходить как-то надо, вот и ходят люди, ноги ранят, да страдают. А все из-за какой-то чернильницы, опрокинутой на царские лапти!

Не смог царь из себя правду выдавить, оттого и решил врать, как в последний раз, да еще и чтоб умнее всех казаться.

— Так это, — почесал лысину царь. — У нас новый способ здоровее быть придумали. Надо обувь не носить, так ноги крепче становятся. Мой лекарь сказал, что на ногах есть точки особые, которые если размять правильно, так можно любую болезнь вылечить за дня два. Вот и ходят люди по камням, оздоравливаются. А то, что вы видели — так это осторожнее быть надо и камни правильные выбирать, а не поострее, тогда и не будет случаев таких.

Кивнул первый посол, да стал записывать за царем, чтобы в своем царстве предложить так народ здоровее делать. И быстро, и бесплатно, так еще и на опыте местного царства ясно, что все только рады так лечиться, раз каждый рад бегать босиком. Чем не панацея?

— А я у вас, царь батюшка, вчера остановиться в гостевом домике решил вечером. Выглянул в окно и темно так, что хоть глаз выколи. Да и мне никто свечу не предложил. Только всю ночь и слушал, как служанки в темноте ойкают и об углы бьются, пока пол помыть пытаются. Что же у вас, свечи все закончились? Может быть, вам наших продать, а то и подарить, раз настолько ваши дела плохо? — усмехнулся второй посол.

Подумал царь, что совсем уж глупо выглядеть будет в глазах гостя надменного, который еще и при его величестве ухмыляться смеет. Что-то срочно надо выдумать такое, чтобы посол не ухмылялся, а восхищался. Чтобы посол перестал свечи предлагать, а с царя пример брал.

— Так это… — поправил корону царь. — Глупо и опасно это — огонь использовать. Вдруг сгорит дом или целый лес, — указал царь на окно, в котором виднелся лес без единого листочка и продолжил. — Мой очень умный подданный показал мне, что свет может давать и ветер, и вода и даже солнце. Представляете? А еще от этого ничего не горит. Вы просто рано приехали. Еще бы пару дней и мое царство могло бы сиять огнями всегда. А свечи купцы и не закупали новые, раз уж без надобности они теперь. Они б купили, но народ сам не заказывает. Не хотят тратить драгоценные средства на то, в чем скоро никакой нужды не будет. Понимаете?

Поклонился второй посол, перестал ухмыляться и посмотрел на царя с уважением. Это ж подумать только, свет по ночам из солнца, которого ночью даже нет. Нет еще царств, что умело бы так. Да что там, ни в одном королевстве не было такого, а здесь через пару дней может появиться шанс увидеть это вживую, так еще и записать, чтоб своему герцогу показать, как сделать такое чудо… Конечно, посол вмиг стал вежливо улыбаться, чтобы царь его не прогнал из царства взашей, а позволил чудом полюбоваться.

— А чем у вас так тошнотворно смердит? Будто я не в царском тереме, а на рыбном рынке, где еще и коровы пасутся, так еще и куда вся округа решила выливать помои! — третий посол строил гримасы отвращения и не подбирал слова. Он говорил все, что думал, но редко думал, что говорил и кому.

Не успел царь придумать очередную сказку о прогрессе, как дверь распахнулась и в залу влетело целое облако черных мух. Зажужжали они, слетелись вокруг царя и гостей, да стали всех кусать.

Выбежал царь во двор, а за ним и послы заморские. Только дух перевели, как услышал голоса.

— Долой чудище! Верни царя! Даешь лапти! Даешь свечи! Давай мясо! — доносилось с обратной стороны терема. Оттуда, где царь на сцене перед народом выступал.

Выглянул царь тихо за угол, где толпа собралась, увидел людей с плакатами волков в короне, а лица у собравшихся какие злые и голодные, видать оттого, что ноги больные и холодные. Поняли все послы. Не было в царстве никаких сказочных чудес со светом без свечей и солнца. Не было никакой волшебной разминки для ног. Был лишь глупый старый царь, который умудрился разозлить свой народ придумыванием глупых указов, так еще и последнее мясо в царстве мухам отдал.

Хотел было царь уже школы запретить, чтоб никто людей писать и читать не учил, а значит и плакатов этих не было бы, да остановили его послы, чтобы царство темным во всех смыслах не стало. Вместо этого посоветовали гости царю к народу выйти, попросить прощения и вернуть все как было, не считая гнилого мяса, конечно. А вместо запретов на свечи посоветовали послы царю в школу ввести уроки, как с опасными вещами обращаться, чтобы не горел больше лес, никто камнями ноги не ранил и тухлое мясо не ел.

Подумал царь, да согласился с послами. Вышел к толпе и рассказал все как на духу. И про лапти, испачканные чернилами, и как мясо мухам отдал, и что школы запретить хотел, чтобы люди на плакатах страшных волков в короне не рисовали. Попросил царь прощения, пообещал все как было вернуть. Решил, что на случай чего ужасного, детей в школе учить лучше, как этого ужасного не допустить, чтоб те потом родителям передали, чем запрещать все опасное вообще. Так и лапти будет из чего делать, и мясо изымать не придется. Все равно всем запретить не выйдет, все равно кто-то, да не послушает и вновь что-то случится.

Делать нечего. Простили люди царя, стали свечи из ямы доставать, да лапти снова надевать. Царь заказал послам заморским мяса, грибов, да сладкого чего, чтоб народ радовать, пока лес восстанавливался. Послы же предложили нечто лучше. Достали из рукавов палочки волшебные, взмахнули по разу, да и стал лес краше прежнего. Даже избушку лесничего из пепла в целую собрали. Снова стало царство светлым, обутым и сытым.

Так не бывает в жизни, пусть будет хотя бы в сказке.

Хлеб для собаки. Сказка о бестактности

В маленьком городке, что стоял у подножия туманных гор, жил человек по имени Торвин. Прозвали его Правдорубом — и не зря. Говорил он всё и всегда прямо в лоб и гордился этим.

«Я не лгу, не юлю, говорю как есть. Лучшая помощь — это честность!» — любил повторять Торвин, поправляя ворот рубахи.

Друзей у Торвина было трое: Гуннар, Ливия да Эрик.

Гуннар — кузнец, здоровяк с руками, будто выкованными из железа. Часами не отходил он от наковальни, клинки такие создавал, что каждый заполучить мечтал.

Ливия — ткачиха, мастерица на все руки, чьи пальцы так и порхали над нитями. Платья её годами носить можно было, а вышивку сама королева заказывала.

Эрик — молодой гончар, мечтавший стать стражником. Может быть, к оружию в руках привыкнуть не успел, но зато был честен и хоть словом, но слабых защищал всегда.

Бывало, соберутся друзья в таверне «Золотой котёл», сидят, пьют эль, смеются, о жизни толкуют. Да только с тех пор, как Торвин начал всюду свою правду нести, всё реже его звали с собой.

Однажды зашли они к Гуннару в кузницу. Огонь в горне пылал, молот стучал, а воздух пах раскалённым железом и древесным углём. Гуннар, весь в поту, сияя от гордости, показал друзьям новый меч:

— Глядите, что выковал! Клинок ровный, лезвие острое, рукоять — в руку легла, будто родилась там. Завтра повезу купцу — тот точно возьмёт за двойную цену!

Торвин взял меч, повертел, хмыкнул и бросил на наковальню:

— Красота? Да это же уродство! Рукоять криво приделана, лезвие в пятнах, а остриё и вовсе туповато. Ты, Гуннар, совсем мастерство потерял!

Гуннар замер. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись. Он медленно поднял меч, провёл пальцем по лезвию, потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Спасибо за правду, Торвин. Очень… ценно.

На следующий день Гуннар не позвал Торвина на испытание клинка. А когда тот сам пришёл, кузнец лишь кивнул и отвернулся. В кузнице больше не звучал их прежний смех, и огонь в горне будто потускнел. Тяжёлое молчание кузнеца было для Торвина тяжелее, чем молот мастера. Больше Правдоруб в кузницу не заходил.

В другой раз Ливия показала Торвину новое платье — из тонкого льна, с вышивкой по вороту. Она раскраснелась от волнения, глаза её сияли:

— Смотри, Торвин, я это платье для ярмарки сшила. Может, купцы заметят да заказ дадут или… или сама королева на нашу ярмарку заедет! Вот было бы здорово!

— И это ты называешь платьем? — перебил Торвин, не дослушав. — А вышивка — сплошная небрежность. Петли кривые, нитки торчат, цвет блёклый, будто постирала раз так десять. Да кто ж такое купит? Точно не королева. Такое её величеству показывать — только наш городок позорить.

Ливия побледнела, руки её задрожали. Она медленно свернула платье, прижала к груди, будто пыталась обнять, как обиженного ребёнка.

— Знаешь, раньше ты не был настолько груб. Что с тобой случилось? Дома проблемы или обидела я тебя чем? — тихо сказала она и вышла, не дожидаясь ответа.

Торвин хотел что‑то крикнуть вслед, но слова застряли в горле. В груди вдруг защемило так, будто кто‑то сжал сердце ледяной рукой. Больше Ливия ни одной своей работы Торвину не показывала. Если он просил, так отмахивалась, мол, не сшила ничего нового. А то и вовсе говорила, что там от работы одно название, нечего и показывать. Понял Торвин, что не хочет Ливия с ним дело иметь, да и оставил её наедине с нитками.

Только Эрик остался с Торвином. И то до той поры, пока не похвастался:

— Представляешь, Торвин, мне доверили самый ответственный пост! Я буду охранять дом самого губернатора! Буду следить за порядком, проверять путников… Отец будет мной гордиться!

— Да какой из тебя стражник? — перебил Торвин, отхлёбывая эль. — Ты и меч толком держать не умеешь. Небось, первый же бродяга тебя обманет на кошель золота, вломится к губернатору — и непонятно, чем дело кончится. Лучше бы ты за гончарным кругом остался или хотя бы в старшие не набивался. Есть же в нашем городке мужики сильнее и опытнее тебя.

Эрик сжал губы, глаза его сверкнули от обиды:

— Ты всегда был резким, Торвин, но сейчас ты перешёл черту. Думаешь, правда важнее дружбы?

— Правда всегда важнее! — отрезал Торвин.

— Тогда пусть твоя правда с тобой в таверну ходит! — бросил Эрик и ушёл, хлопнув дверью.

Вскоре от Правдоруба отвернулись все. Соседи перестали здороваться, будто он — пустое место. В таверне за его стол никто не садился, даже бродячие коты обходили стороной, а дети, игравшие у колодца, замолкали и прятали свои деревянные игрушки.

Торвин старался не подавать виду. По вечерам сидел у окна, смотрел, как гаснет закат, барабанил пальцами по подоконнику и думал: «Что не так? Я же говорил правду!» Но в душе становилось всё холоднее. Раньше друзья заходили к нему, звали в таверну, делились новостями. А теперь — тишина. Будто не было той дружбы, будто приснилось то ему.

Однажды вечером зашёл к Торвину старый Олаф. Жил он на окраине города в домике, увитом плющом. Олаф был неказист: волосы всклокочены, плащ залатан, но в его глазах было что‑то, что заставляло всех окружающих слушать и не перебивать.

— Что‑то невесел ты, Торвин, — сказал старик мягко, переступая порог дома. — В люди совсем выходить перестал. Случилось что?

Торвин вскинул голову, но в голосе его уже не было прежней уверенности:

— Они просто не выносят правды, разбежались от неё кто куда. Но я ведь ничего такого не сказал. Просто указывал на то, что и так очевидно.

Олаф вздохнул, покачал головой:

— Бери хлеб со стола, пойдём во двор.

Торвин послушно взял булку и двинулся вслед за Олафом. Во дворе их ждала большая чёрная собака, всюду сопровождавшая старика.

— Разломи напополам хлеб и швырни в собаку.

— Зачем это? — прищурился Торвин.

— Швырни‑швырни. Всё сам увидишь.

Торвин сделал, как сказал старик. Кусок хлеба попал собаке по лапе. Та вскочила, начала злобно скалиться и рычать.

— Ужас же, старик! Скажи ей! — заволновался Торвин.

— Не укусит. Вторую половинку брось. Но не в собаку, а рядом с ней. И спокойно, мягко, не как в первый раз.

Торвин сделал всё, как сказал старик: кусок мягко лёг возле собаки. Та хвостом повиляла и стала есть.

— Ну, понял теперь, Торвин? — улыбнулся Олаф.

— Что в собак хлеб нельзя швырять? — спросил Правдоруб. — Это я и без того знал!

— Дубина ты, Торвин. С правдой твоей — как и с этим хлебом. Бросишь неосторожно, не подумав, — обидишь всех вокруг. Для них твой хлеб тут же в камень превратится. А подашь легонько — примут с благодарностью. Ежели есть хотят, конечно. Вот Гуннара ты чем обидел? Как «хлеб» подал?

— Сказал, что меч у него кривой и рукоять болтается. Что никто за него двойную цену не даст, — пожал плечами Правдоруб.

— Это хорошо, что правду говорить ты не стыдишься, но разве у Гуннара меч от того прямее стал? Даже если меч так плох был, мог бы поддержать друга, а не высмеивать его работу. Сказал бы, что стоит чуть поправить — и тройную цену дать могут.

— Но это ложь! Никто бы за ту ржавую железяку втридорога платить не стал.

— Может быть, и стал бы, если бы ты меньше ругал работу друга, а больше помогал ценными советами. Да даже если бы цена прежней осталась, Гуннар бы на ложь не обиделся. А так он, кроме правды, которую ты в лицо, как хлеб собаке, швырнул, ничего не получил. Вот и не хочет слышать гадости без пользы.

— Да, пожалуй, — пожал плечами Торвин.

— А с Ливией у вас что за разлад?

— Вышивка её мне не понравилась. Петли торчали, да и ткань блёклой была. Я и сказал как есть.

— И сказать ты это решил, конечно же, при всех, — кивнул Олаф. — Мог бы хоть наедине это сделать, чтобы Ливии не так краснеть пришлось. Неудивительно, что она с тобой говорить не хочет и платья показывать, тем более на людях. Тебе бы тоже не понравилось, если б я при всех гостях таверны сказал, что давно б ты бороду сбрил, а то выглядишь как чудище, так ведь?

— Так, — опустил голову Торвин.

— А Эрик чего дуется, когда о тебе кто спрашивает?

— Вот ему я точно по делу всё сказал, — вздохнул Торвин. — Зачем гончару в стражники идти? Тем более сразу дом губернатора стеречь? Не справится он. Хилый слишком, меч едва в руках держит. Лучше б дальше свои горшки лепил.

— Эх, Торвин‑Торвин, — покачал головой старик. — Ты б хоть попробовать ему дал. Гончаром он тоже не с рождения был. А не понравилось бы дом губернатора стеречь, не справился бы — так сам бы это понял и к старому делу вернулся. Или новое попробовал.

Торвин ничего не ответил. Стоял и смотрел на собаку, доедающую хлеб. Тогда старец добавил:

— Правда без доброты — что нож без рукояти. Режет и того, кто держит, и того, в кого вонзают. Разве не видишь, что остался один?

Торвин сжал кулаки, хотел возразить, но не нашёл слов. В груди защемило, а в горле встал ком.

— Мне не нужны те, кто не может вынести правды! — произнёс он, но голос дрогнул, как тростинка на ветру.

— Что ж, — вздохнул Олаф, поправляя лямку своей потрёпанной сумки. — Тогда прими своё одиночество как плату за слова. Даже самая чистая правда, сказанная без сердца, может разрушить то, что строилось годами. Истина — она как кувшин. Налить что хочешь можно, но кривому, дырявому кувшину никто рад не будет. Думай не только над содержанием, но и над формой.

Мудрец поклонился и пошёл прочь, шаркая подошвами по брусчатке. Собака доела хлеб и пошла следом.

Торвин остался один. Он стоял посреди улицы, глядя, как угасает закат, окрашивая крыши домов в багряные тона. Вокруг шумел город — звенели молотки, перекликались торговцы, смеялись дети, — но всё это будто отодвигалось от него, становилось далёким и чужим.

Он сжал кулаки, поднял голову к небу и прошептал:

— Но я говорил правду…

Вспомнил Торвин собаку, что рычала, когда хлеб по лапе попал, и дошла до Правдоруба одна простая мудрость: мало просто бросить хлеб, нужно подать его так, чтобы приняли.