Сказания Эйвента

Сказ о сотворении мира

Давным-давно, когда и времени ещë не было, жил-был юный бог. Однажды дала ему мать-богиня мир, белый как холст, чернил волшебных, и отправила рисовать. Обрадовался юный бог да побежал в сад. Хотел нарисовать и луну, и выводок звëзд на небесном пастбище, и Исток жизни, где любил пускать кораблики из листьев древа знания. Даже зажмурился от предвкушения, пока бежал, едва не споткнулся. Прислонил он холст к Тверди мира и начал творить.

Нарисовал он и жëлтое солнце, и синюю реку и высокие красные скалы, а тут и цвета-чернила закончились.

Побежал он тогда к своей бабушке Ай-Бэлэх и расплакался о своей беде. Утешила его Изначальная, нугой сладкой из священного мирового ореха угостила и улыбнулась хитро: «Ай, дадо, вот тебе загадка: в радуге тоже три цвета, да только все они вместе — суть один».

Долго думал юный бог, долго ломал голову. В холст-мир голову сунул, нос испачкал, но и там всë также: солнце жëлтое, река синяя и скалы красные. Разозлился тогда он, стукнул по миру так, что скалы затряслись-задрожали и каменными глыбами в воду скатились. Только хотел ещë больше юный бог заругаться, да только глядь — чудеса! Вокруг камней вода фиолетовой стала! Макнул он туда палец, провëл по красным скалам, и зазмеились по отрогам выступы апатитовых и флюоритовых руд.

Тогда отщипнул он кусочек солнца, смешал с синью воды, и зазеленели луга у священной реки. А вдалеке от скал красных легла до края оранжево-желтая пустыня. Ох, как же обрадовался бог и давай ещë больше цвета смешивать!

Всякое творение своë имя имеет, а потому и прежде белый холст его обрëл, стал он зваться Эйвент, сиречь Первозданный.

Долго рисовал бог свой мир. Рос вместе с ним и креп. А мир расцвел, наполнился красками и жизнью. Зашумели деревья в Первородной долине, появились там тонкорунные овцы, разбежались по степи длинногривые скакуны, заплескалась рыба в Священной реке да завыли-зашептали могучие ветра над Великой пустыней.

Последними же бог создал людей. Темноволосых, как плоть мира, и порывистых, как ветра его. С кожей, золотистой, как полуденный песок Великой пустыни, и вдохнул в них жизнь.

Разбрелись они по миру, любуясь и восхищаясь красотой его. А потому сделал бог им великий Дар. И с тех давних пор и поныне даëтся каждому рождëнному три капли священных чернил. И каждый сам решает, как раскрасить ими свою жизнь.

Сказание об озере Вирраай

Давным-давно, когда горы были большими, а небо бездонным, жил-был юноша и звали его Ахтюр. Была у него возлюбленная, прекрасноликая Зею. Крепкой была их любовь и пылкими сердца. Да только случилось несчастье: увидел еë вождь соседнего селенья, пленился ее тонким станом да косами-змеями и захотел взять еë себе под полог. Сильным был вождь и безжалостным, холодней камня было его сердце да сильней огня желание. Дарил он прекрасной Зею подарки и пел сладкие речи, только оставалась верна она своему Ахтюру, пусть и был он не могучим воином, а простым пастухом.

Не выдержал вождь такого неповиновения, прискакал в селение со всем войском, вошëл хозяином в дом старейшин и вскричал грозно:

— Желаю я себе в жëны прекрасную Зею! Приведите еë в мой шатëр! Щедро одарю я вас и Зею осыплю златом. Сроку вам до первых зарниц! А коли ослушаетесь, не увидят дома ваши нового заката! И умчался в степь.

Большим было войско вождя и могучим, покорились ему старейшины селенья и пришли в дом Зею.

Горько плакали отец еë и мать, а горше всех плакала Зею, да не смела противиться, светла была душа ее, не желала она своему селенью обещанной участи. Выдали ей старейшины алый плат подвенечный, заперли в доме да закрыли дверь на семь замков и семь засовов. Велика была тоска еë, рыдала она безутешно, растрепала семь кос своих, вынула из них обереги да лунницы, разломала браслеты звещие и взмолилась всем богам. Но не услышали боги, понëс мольбы еë шалопай-ветер да растерял по дороге. Лишь птичка малая слышала несчастную Зею.

Тем временем пас Ахтюр белорунные отары свои на дальних пастбищах, о беде не знаючи, да сердцем чуял неладное. Снилась ему Зею, заламывала она руки тонкие да пела о себе, как о покойнице, в пустынное царство Акиль-Хель собирающейся. И вскричал он: «Скажи мне, степь бескрайняя, всë ль хорошо с моей возлюбленной?» Не ведала степь, что в доме старейшин творилось, промолчала. Воздел тогда Ахтюр руки к небу в нужде своей, но и оно не ответило, тучами укрылось. А ветер, вину чуя, и вовсе утих, за травинками малыми да ковылëм спрятался.

Зея же в тот час взмолилась уже не богам, но асурам и самому Забытому в безмерном горе своëм. Трудна дорога к небесам, да вниз слова-камешки легко катятся. Услышали еë асуры с господином своим.

Явился к ней асур огненный, рогами крышу задевает, хвостом, что хлыстом щëлкает.

«Многого просишь, дева!» — взревел он. — «Готова ль ты душу да красоту свою отдать Господину моему?»

Устрашилась Зею, да отступать некуда. Вздохнула лишь: «Коль душу мою да сердце возлюбленному Ахтюру неможно вручить даром свадебным, так пусть она вовеки никому не достанется, по пескам мëртвым развеется».

«Будь по-твоему!» — топнул асур копытом.

И обратилась прекрасная Зею моровою девой, покрылись руки еë коростой, а лицо язвами. Дыханием стала она смерть нести да погибель касанием.

Исчез асур как не бывал, а Зею надела плат свой алый, да укуталась, чтоб ни лица да не рук видать не было и стала утра дожидаться.

Хотел вождь с рассветом праздник устроить великий в честь свадьбы, но отказала ему Зею и молвила тихо: «Желаю я с тобой во широкой степи обручиться, чтоб земля и небо были мне свидетелями, да чтоб ветер молву о сëм разнëс. Желаю я, чтоб воины твои стояли рядом и видели подлость вождя своего»

Рассмеялся в ответ вождь да махнул рукой: «Будь по твоему, дева!»

Отзвучали речи жреца и откинул вождь плат с лица жены своей. Вскричал он в ужасе да боле не успел ничего сделать. Схватила Зею его руками своими погибельными, и умер он в страшных муках. Обернулась она к его воинству, и от вздоха еë, стали они один за одним падать, пока не осталось никого. Обернулась она к старейшинам и покрылись они язвами и струпьями да пали бездыханными.

Убоялись еë жители селенья стали гнать от себя нечистую. И замерла Зею-моровая дева посреди степи. Но раздался вдруг крик громкий: то летел Ахтюр к своей возлюбленной. Быстрым был конь его, но не под силу было ему обогнать горе.

А птичка малая, что Ахтюру весть донесла, тотчас на небо поспешила.

Упал Ахтюр перед Зею на колени, стал целовать руки еë, коростой покрытые, да лицо еë, язвами изъеденное. Только не видел он этого, сердцем глядел он на возлюбленную, что была для него краше всех.

Узрели боги любовь их великую, светом окутали и забрали в небесные чертоги.

А место, где войско стояло с вождëм своим под землю провалилось да водой заполнилось Только солëна и горька та вода была, как слëзы Зею. Бесплодно то озеро, и поныне ни птицы по берегам его не селятся, ни рыба в нëм хвостом не плеснет. Лишь мечется, потеряв покой, над чëрною, как сердце вождя, водой трус-ветер. Рыдает он и стенает, обречëнный на муки вечные.

А с небес по сей день и навечно сияют нам Зею и Ахтюр: Очи Эйвента.

Сказка о солнце

Давным-давно, когда мир был юн, и не было ещë ни дня, ни ночи, на самом краю земли, где синь небес сливается с гладью окраинного моря, жила дева-Солнце. Золотом сияли волосы еë длинные и глаза еë ясные. Любила она приходить на берег моря и петь ему. Пела голосом своим дивным о песчаных бурях Великой пустыни, о шелесте листьев в бескрайних лесах, о птичьем щебете у оконца еë дома. Море же едва слышно плескало волнами и слушало, выносило для неë на берег то красивую витую ракушку, то причудливо обточенный камень, то греющий ладони кусочек янтаря. А само потом долго перекатывало еë песни в своих водах. Услышал от моря эти песни и царь морской. Бескрайне море, много в нëм дивного да необычного. Да только нет там ни деревьев, ни пустынь, даже птицы малой не сыщется. Молод был царь. Приплыл он к берегу, спрятался за камнем да стал ждать-дожидаться, чтоб увидеть деву. И вот появилась та, ступила в прибой и запела. Пела она о распустившихся на лесной поляне цветах, о сладком пчелином мëде, о пышнохвостой белке, что скачет неустанно с ветки на ветку. С первого взгляда влюбился царь в деву-Солнце. Много раз приплывал он к берегу, прежде чем решился своей возлюбленной на глаза показаться. Но не испугалась дева, лишь улыбнулась ему: давно она его уже заприметила, да только виду не подавала.

Стал тогда с ней царь разговоры вести, гостинцы со дна морского приносить да замуж звать, в любви клясться да чудеса подводные обещать. Долго ли, коротко, да поддалась дева на уговоры красавца-царя. Оглянулась последний раз на берег и ступила в воду. Сделала три шага — волосы из косы расплелись да по тонким плечам рассыпались, оттолкнулась ото дна — ноги в хвост рыбий обратились, золотой да переливчатый. А царь уже тут как тут, утешает да словами ласковыми улещивает. Подхватил любимую на руки да помчал во свои владения. Долго показывал он ей красоты подводного мира, долго пела в ответ дева о чудесах земных.

Сыграли они и свадьбу шумную, да такую, что море ещë долго штормило и бросалось на берег, вспоминая всеподводный праздник.

Прожили они так год, прожили другой, да только заскучала по земле дева, слëзы горькие роняла украдкой. Померкли волосы еë сияющие, затуманились глаза. Печалился и царь, видя тоску любимой. Но и отпустить еë обратно на землю мочи не было. Поплыл он тогда к глубокой-преглубокой расщелине, где жила старая морская ведунья и стал просить у неë совета.

Выслушала его ведунья, подпëрла щупальцем подбородок задумчиво и молвила:

«Есть у меня зелье чудодейственное, что хвост обратно в ноги по еë желанию сможет обращать, да только платой за то еë голос дивный будет, исчезнет он, сгинет до поры, пока вновь она хвостом своим переливчатым не плеснëт. А каждый шаг по земле будет она чувствовать ногами своими белыми так, ровно по острым ножам ступает».

Ещë больше огорчился царь, не желал он такой участи для любимой. День он думал и ночь не спал, мрачней морской бури стал.

Да только и сама дева прослышала о ведунье и такой же ответ от неë получила. Приплыла к царю радостная, показала склянку заветную. Ещë больше закручинился тот, упросил любимую погодить ещë немного.

Обратился он в древнем храме к прародителю-морю, что с начала времëн мудрость да знания копило, долго молился о нужде своей, пока не уснул у алтарного камня. Глубоко море и широко, да любит оно всех жителей своих, от царя морского до рыбëшки мелкой. Полюбило оно и деву с дивным голосом, не желало видеть печаль в глазах еë золотых. Пошепталось оно с братом своим-небом и дало царю во сне ответ.

Как открыл он глаза, так тотчас помчался к кузнецам подводным, чтоб близ древнего вулкана жили, приказал им сковать колесницу волшебную, что легче пера будет и прекрасней камней драгоценных, а сам на поверхность водной глади отправился.

Поймал он там семь коней — семь штормов да семь ветров. Взнуздал их-непокорных на самом восточном взморье, запряг в колесницу волшебную да подарил ту возлюбленной.

Засияли волосы еë ярче яркого, вспыхнули глаза радостью. Выпила она зелье, ступила в колесницу волшебную, да полетела по небу, на землю глядючи.

С тех пор поутру садится дева-Солнце в свою колесницу да правит конями-ветрами по небу до самого вечера, пока на западе в море к супругу своему не спускается, чтобы утром вновь воспарить над водами. Только всякое чудо плату имеет. Больно ноженькам до колесницы по земле ступать. Оттого рассвет да закат алые.

Но не ропщет дева-Солнце, каждодневно ступает она по земле, чтоб сиять людям, зверям да птицам с небес. Так было, есть будет до конца времëн.

Легенда о Возрождённом

Жил-был царь. И было у него семь сыновей: Первак старшего звали, Вторак — второго, Третьяк — третьего, а седьмого Яровитом нарекли.

Тяжко быть младшим. И третьему сыну иной раз ничего в наследство не остаëтся, а седьмому и подавно. Да только не привык Яровит приживалом быть, решил он своего счастья по миру искать. Взял посох крепкий, мечом вострым отцовским опоясался да и отправился в путь-дорогу. Шëл он семь лет и семь дней, в семи сраженьях побывал, семь мечей иступил, семь посохов сломал да семь пар сапог стоптал, прежде чем дошëл до тëмного бора непролазного, лишь тонкая тропинка-стежка уходила в него, в глубине скрывалась. Долго плутал Яровит в том бору да вышел к замку белоснежному. Стеной высокой тот замок обнесëн, а близ стены избушка махонькая притулилась.

Постучался Яровит в избушку, поклонился низко старухе-хозяйке и молвил:

— Здравия тебе, почтенная старица, да долгих лет. Дозволь узнать, что это за место дивное?

Усмехнулась старуха, сверкнула глазами тёмными.

— Лета мои и так за грань вечности уходят. Аджи мне имя. Но коли ты ко мне с добрым словом пришёл, то и я тебя уважу. Проходи, добрый молодец, отужинай чем нынче судьба одарила да переночуй, а утром и в замок отправимся.

До света поутру подняла его старуха, отворила врата замка скрипучие да повела его по коридорам да переходам. Сверкающие драгоценными камнями залы увидел Яровит да статуи с картинами, краше которых на свете нет, роскошные спальни, прихотливо шелками расшитые, лестницы каменные да перила кованые, ажурными лепестками изукрашенные, сад с растениями дивными да зал с тысячами и тысячами книг, что и сотне людей за всю жизнь не прочесть. Красотами полнился замок да не было в нём ни единой живой души, лишь шаги самого Яровита гулко гуляли по коридорам.

— Отчего ж тут так пустынно, мудрая Аджи? Где же все люди? — обратился он к своей провожатой.

— Горе здесь случилось великое, юный Яровит. Богато некогда было это королевство, был в нём мудрый правитель и была у него дочь-любимица, краше которой на земле не было. Знала она это да гордилась шибко. Вот и воскликнула однажды на празднике всенародном, отказавшись почитать Извечных: Жизнь и Смерть: «Я ль не прекрасней самой Жизни? Я ль не белее самой Смерти? Не буду им кланяться, пусть сами на поклон идут! А я тут ждать буду».

Тотчас завыли-закружились над ней ветра да тучи, а в сам замок молния жгучая ударила да появились в небесах письмена огненные:

«Быть сему месту проклятым. Не будет в нём ни жизни, ни смерти, ни времени, пока жизнь на крыльях птичьих не прилетит да смерть не полюбит».

Так за разговором добрались они до самой высокой башни. А там, в тиши спальни, на вышитых затейливым узором подушках лежала девушка. Прекрасным и спокойным был лик еë, а чëрные аки вороново крыло волосы рассыпались по шелковым простыням, укрывая свою хозяйку.

Вздохнула старуха, провела морщинистой рукой по щеке еë бледной.

— Почитай, век уже спит, глупая, за слова свои неосторожные. Прокляла еë злодейка Беспробудница, унесла душу светлую к себе в Царство, томится она там и мается, сердешная, ждëт избавителя. Батюшка еë обещал тому герою славному передать земли свои и корону до тех времëн, пока замок этот стоять будет, да не нашлось ещё воина храброго и бесстрашного.

Молод был Яровит и горяч, да и царство целое на дороге не валяется. Воскликнул он:

— Спасу я королевну спящую, освобожу еë от проклятья страшного, только поведай мне, где искать душу еë?

Вздохнула старая Аджи да начала сказывать:

— Далеко-далеко на западе, за краем земли лежит Царство снов, где три сестры могущественные обитают. Младшая Дрëма, что Сонным озером правит, средняя Сонница, что лугами Забвения повелевает и старшая Беспробудница, хозяйка Покойных гор, чьи владения вечным туманом скрыты. Там душа птички моей в клетке златой заперта, а ключ у старшей сестры, грозной да страшной Беспробудницы на груди хранится. Вход во владения каждой из сестëр вратами отмечен. Коли сдюжишь да назад вернëшься, выпусти из врат сестрицы-Дрëмы душу-птицу малую, сама она дорогу найдëт сюда. Тотчас царевна очи откроет и ждать тебя будет, покуда Время своë не возьмëт.

Долго Яровит добирался. И на кораблях он плыл, и верхом скакал, и пешком шëл, но достиг всё же края земли да остановился на берегу бескрайнего озера. Окинул он его взором, не зная как дальше быть. Вдруг глядь — на закате врата высокие посреди озера возникли, из света сотканные. Прыгнул он в воду, захотел до них вплавь добраться, да не держит вода, на дно тянет. Вновь и вновь пытался он до врат доплыть, силы все порастерял, умаялся. А там и солнце село, да и исчезли врата как не бывало. Наутро стал Яровит плот мастерить, брëвен притащил, травами лесными длинными связал, из ветви широкой весло ножом выстругал да прилëг отдохнуть.

Вновь на закате пытался он до врат доплыть. Гребëт изо всех сил, а всë одно недалеко только отплыть смог. Опять он до темноты пытался да из сил выбился, пока врата не истаяли.

Стал он думу думать, да снова ночь не спать, а поутру встал, вздохнул поглубже да шагнул в озеро. Вот вода колени ему, по пояс, а следом и по самое горлышко. А там и вовсе весь под водой скрылся.

И не дышать нельзя, да и вдохнуть боязно. Не выдержал всë же. Да только первый раз вдохнул, осветилась вода вокруг него, замелькали вокруг рыбки чудные, а невдалеке замок возник, тонкий да лëгкий, словно из грëз сотканный, а на пороге хозяйка его стоит, ладная да воздушная, улыбается приветливо.

— Ой, — говорит, — здравствуй, добрый молодец, давненько у меня гостей не было, проходи, расскажи, что в мире верхнем деется.

— И тебе здравия да удачи, красавица. Яровитом меня кличут. А как твоё имя? — поклонился он ей.

— Хойлем моë имя, да люди всë Дрëмой зовут. Отдохновение и мечты я всякой твари земной и подлунной посылаю. А ты кем будешь и куда путь держишь?

Только поведал Яровит о цели своей, как опечалилась Хойлем, затуманился грустью лик еë.

— Не ходи, — молвила она тихо. — Грозна сестра моя старшая и могущественна. Останься в водах моих, любую грëзу тебе сотворю я, и замок прекрасный, и коня ретивого, и воином великим сделаю. Не ходи!

Заупрямился он, да только махнула рукой Хойлем и скрылась в замке, обронив напоследок:

— Твоя воля, ешь, пей, в моëм замке вволю, любуйся красотами моего озера, да только сам думай, как до врат добраться, не жди от меня в сëм помощи.

Долго из-под вод озëрных глядел на врата Яровит, всë дно обошëл, со Хойлем беседы вëл мудрые, весь замок изучил, ан нет, не получается у него к солнцу закатному добраться.

Вдруг видит — вдалеке конëк дивный плывëт. Морда у него дудочкой, плавники по бокам тонкие да хвост спиралью вьëтся. Поймал коня, взнуздал его, а Дрёма-Хойлем уже тут как тут, котомку ему протягивает.

— Вижу, догадался ты, Яровит. Что ж, чинить тебе препон не буду. Дальше средняя моя сестра живëт. Хочешь, спи у неë, хочешь, ешь, да только не пей ни полкапли, иначе навеки гостевать у нее будешь.

Поклонился ей Яровит по пояс благодарственно, принял дар да и вскочил на конька.

Взвился тот, и понëс его наверх стремительно, ровно к самому солнцу доскакать решил. Взлетел он над водой да как взбрыкнëт! Кубарем Яровит во врата закатился да в разнотравье луговое лицом рухнул.

Встал-отряхнулся, да пошëл вперëд. Идëт себе, песенку насвистывает. Вдруг видит, словно из ниоткуда навстречу ему девушки гурьбой высыпали. Хохочут, хороводы вокруг водят. Ластятся да глазками озорно стреляют.

— Ай, добрый молодец, давай с нами в пляс! Красив ты да пригож, утешь, повесели душеньку девичью.

Не выдержал Яровит, закружился с ними в танце, каждой слово ласковое сказал, а те и рады.

— Пойдëм с нами, притомился ты, добрый молодец, устал!

Так и утянули его к своему становищу. Огромно оно, от края до края шатры виднеются, а меж ними люди ходят. Только девы и не думают останавливаться, к самому центру ведут, откуда музыка задорная доносится да на коврах кушанья расставлены.

Усадили его девы, блюда ему предлагают. И сыр козий, и рыбу заморскую из бочек, и солонину, и шарики белые из кобыльего молока, вкусное всë да солëноë. А другие ему уже и питьë несут разное.

Улыбнулся Яровит, да даже и крошки не попробовал. Сидит, котомку свою к себе прижав, да других девиц-молодцев разглядывает.

Видит, вышла из одного из шатров старуха, худая да прямая, ровно посох, что в руках держит. В волосы седые, распущенные монеты да перья чудные вплетены, а на посохе череп глазами светит.

Кланяются ей молодцы да девицы, а она знай себе идëт и ровнëхонько на него смотрит.

Склонил почтительно голову и Яровит, как та к нему приблизилась.

— Всë ль тебе у нас нравится, гость нежданный? — проскрипела она, опершись на посох свой узловатый.

— Всë нравится, старейшая! Прекрасна земля ваша и люди в ней. Радуется моë сердце на них глядючи.

— А отчего ж не ешь?

— Солоно слишком здесь всë.

— Так пей вволю, всякое мы питьë тебе, гостю дорогому найдем, что только пожелаешь.

А девицы вновь вокруг вьются, предлагают то одно, то другое. Только не смотрит на них Яровит, вновь кланяется.

— Благодарю, старейшая, да не хочется мне пить.

— Учëный, значит, — окинула старейшая его острым взглядом да как стукнет посохом. — А ну брысь, свиристелки! А ты, молодец, пойдëм в шатëр мой.

Душно в шатре да дымно от благовоний. Указала старейшая на подушки мягкие у очага, закурила трубку длинную да улыбнулась хитро.

— Что ж, — говорит, — я Друм-Боэк, людьми Сонницей именуемая. И луга мои — место меж жизнью и смертью, для тех, кто разум али сознанье потерял да кто в бреду горячечном лежит. Редко кто сюда по воле своей приходит. Сказывай, юный воин, как имя твоë, и что во владениях моих ищешь.

Вздохнул Яровит, поведал всë без утайки да взмолился, чтоб открыла ему мудрейшая Друм-Боэк, как добраться до обиталища еë сестры Беспробудницы.

— Нелëгкое ты дело задумал, трудное. Нужно ль оно тебе, юный воин? Оставайся на моих лугах, испей водицы сонной. Будет тебе и кров, и жизнь здесь.

Девы-сновидения будут взор твой и слух услаждать песнями да танцами, воинов сильных ты найдëшь себе в друзья-соперники. Будешь ты скакать на длинногривых кобылицах по моей земле, ковыль тревожить, будешь мясо жирное у ночных костров есть да кумыс холодный пить.

— Нет, почтенная Друм-Боэк, знаю я, что если каплю малую выпью, то не будет мне назад дороги. Не нужно мне ни дев, ни кобылиц. Покажи мне путь к сестре своей.

Но только покачала та головой:

— Нет, юный Яровит. Гуляй, ешь, спи на лугах моих вволю. А захочешь, так и к младшей сестре моей Хойлем назад выведу по первому твоему слову. Но не жди от меня в помощи в нужде твоей. К сестре моей каждый сам свой путь ищет.

Закручинился было Яровит, повесил голову. Да девицы-сницы тут как тут, скучать не дают, кружатся рядом, голову туманят.

Увлекли Яровита звоном монист да плавными изгибами стана тонкого, околдовали косами длинными да голосами нежными. Танцует с ними он, удаль свою показывает. Глянул на небо мельком, луна там светит яркая, глянул другой раз — полумесяц ему сияет, глянул третий — а там и вовсе тонкий серп рожки показывает.

Вырвался Яровит из хоровода, бросился в ночь. Охолонул свежий ветер голову, успокоил сердце.

Долго он меж трав душистых бродил, морем ковыля серебристого любовался. Долго на небо, звездами усыпанное глядел, так до следующего полнолуния время и скоротал. Вдруг смотрит, как луна полнëхонькой стала, затуманился горизонт, тьмой непроглядной да беспамятной залился. А поверх этой тьмы врата высокие возникли и из света мост к ним потянулся. Да не ступить на него ноге человеческой, тоньше волоса он да острей луча солнечного, только души бестелесные по нему легко на тот край переходили.

Каждую ночь врата сияли, пока луна на убыль не пошла. Каждую ночь Яровит добраться до них пытался, руки себе в кровь изрезал, да только и двух шажочков по мосту не прошёл.

Вновь вернулся он в становище да стал думать, с обитателями разговаривать да наблюдать.

Увидел он, как заполночь, в самый тёмный час вышла Друм-Боэк из шатра своего, выплела из пряди трость-дудочку тонкую и подула в неё. Понеслась над травами луговыми мелодия звонкая, тронула росу хрустальную да и взлетела к небесам. Тенью огромной вдруг накрыло становище, и упал небес перед ней ястреб гордый — лунь степной. Заклекотал, сверкнул глазом золотым да склонил голову.

Погладила его старейшая по перьям, кусок мяса бараньего дала, потом взвилась ястребу на шею, да и устремилась на нём к горизонту.

Ещё крепче задумался Яровит, как дудочку заветную ему добыть, из волос седых выпростать. Да так за луну и не придумалось ничего. Дождался тогда он, когда старейшая вновь птицу призовёт, да обратно на ней возвернётся, и едва взлететь та успела, разбежался он, и как схватится за лапы птичьи. Заклекотала птица, крылами махнула да в небеса кинулась. А внизу Друм-Боэк хохочет, становище тревожит.

— Удачи, — кричит, — тебе, юный воин, гостевать у сестры моей! Да смотри, навечно не загостись!

Ох, покатал лунь степной Яровита по небу, клюнул больно, руку искровил, а всё одно, держится тот за лапы, не отпускает. Перед самым рассветом до моста и тьмы беспросветной они долетели да за два взмаха крыльев её перемахнули. Влетел Яровит в врата да о камни чёрные с другой их стороны грянулся.

Как очнулся, увидел что в долине горной находится, вокруг скалы неприступные, а вершины их туманом овеяны. Долину посерёдке стена делит. Гладки у неё камни, ровно хрусталь — не забраться. А у стены замок стоит мрачный.

Вошёл он в замок, а там на троне жутком сама Смерть сидит, скелет в балахоне чёрном, косу вместо скипетра держит, а глазницы, ровно свечи покойничьи, синим огнём горят.

— Кто ты, человече, и что тебе надобно во владениях моих?

Склонил голову Яровит да поклон поясной отвесил.

— Ищу я душу девичью, что у тебя томится, за слова свои безрассудные мается. Долгий срок уже тем страданьям. Отпусти её со мной, справедливейшая госпожа, сделай милость.

— Не ведаешь ты о чëм просишь. Знаешь ли ты кто перед тобой, смертный?

— Знаю, госпожа. Дозволь же выкупить её у тебя али службу какую сослужить.

— Службу, говоришь? Что ж, воля твоя. Год и один день ты у меня будешь. Сдюжишь — отдам тебе птицу-королевну, а нет — пеняй на себя, до конца вечности в подвалах моих страдать будешь. Согласен?

— Согласен, госпожа.

Подлетел тотчас к нему череп собачий, щёлкнул пастью да повёл в каморку, где год Яровиту жить ныне предстояло.

Стал он службу нести, самую тяжёлую да чёрную работу делать. А Смерть и не показывается, лишь поутру череп присылает с новым заданием. И грехи он людские тяжёлые ворочал, и слёзы солёные из бездонной бочки переливал, и проклятья шипящие в печке жёг. А уж сколько чёрных душ в щёлоке едучем отмывал и вовсе не счесть.

Трудится он да замечает, что ни есть, ни пить не хочется. Лишь изредка вечером из котомки, что Хойлем-Дрёма ему дала махонький кусок хлеба отломит да полглотка из фляжки с водой сделает, и снова седмицу сыт. А после работы полюбил он в саду мрачном отдыхать, что к самой стене примыкал, всё птицу обещанную высматривал. Вдруг видит, как в стене, плющом увитой, дверь открылась, девушка из неё вышла, а в руках у неё поднос, пиалами с бусинами разноцветными заставленный. Заторопилась она по дорожке, да только тут Яровита и увидела, поднос из рук бледных упустила.

— Не бойся меня, красавица, не хотел я тебя пугать, — улыбнулся ей Яровит да поднял поднос уроненный. — А тебя как зовут?

— Нирита, — помедлив, ответила девушка. — Я служанка госпожи Смерти.

— А я Яровит.

— Я знаю кто ты, духи шептались о тебе, — кивнула Нирита. — А теперь прости, пойду я. Надо разобрать то, что ты рассыпал-перепутал.

— Так давай я тебе помогу, вдвоём и дело скучное милей становится.

Уселись они в беседке за столом каменным и давай бусины по цветам разбирать.

— Никак госпоже твоей ожерелье новое захотелось? — рассмеялся негромко Яровит.

— Судьбы это человеческие, — вскинула на него глаза синие Нирита да нахмурилась. — Кому лёгкая да светлая, чтоб отдых душе усталой дать, кому яркая, как звезда падающая, кому огненная да кипучая, а кому и тёмная да тяжелая, чтоб в страданиях очистился.

— Вот оно как, — покачал он головой, — неужто Смерти решать как кому жить?

— И Жизни, и Смерти. Связаны они меж собой, Яровит, едины, как две стороны монеты. Да что-то заболталась я с тобой, пора уж мне.

Подхватила она судьбы-бусины и исчезла за дверью. Отправился к себе и Яровит. А утром и новое дело да забота навалились: очистить на заднем дворе яму зловонную от мыслей грязных да слов худых. Ох, и умаялся он тогда! Да только не мог он Нириту забыть, стал с ней вечерами встречи искать. То у двери запретной подстережёт, то в акациевом саду невзначай повстречает.

Зато днями, трудясь, Яровит нет-нет, да и увидит балахон чёрный да горящие синим огни глазниц. Наблюдала за ним Смерть, да близко не подходила, лишь на косу свою чёрную опиралась. А ещё стал он замечать, что работу ему нынче поручают не такую тяжёлую, да и справляется он с ней быстрее, а там и Нирита его в саду ждёт, косы ивам заплетает.

— Что ж ты делать будешь, Яровит, как этот замок покинешь? — спросила как-то Нирита. — О чём тебе мечтается?

— О мечте блескучем да ратных подвигах мечтал я. О королевстве своём. А нынче, видишь, камни ворочаю да грязь убираю, как иной крестьянин. А ты о чём мечтаешь?

— О счастье, — тихонько вздохнула она в ответ.

Так и повелось, днем работа, а вечером разговоры до самой ночи. И не нужны уже стали Яровиту ни замок с королевством, ни спящая красавица, ни победы ратные, лишь Нирита его мысли занимала.

— Как служба моя у Смерти закончится, Поехали со мной, Ниритушка, — в один из вечеров предложил он.

— Не могу я, Яровит, — печально вздохнула та. — Долго мне ещё в здешних стенах быть.

— Так давай я тебя выкуплю! А то и просто сбежим, вдруг получится!

— Многие пробовали от смерти сбежать, да вышло ли? А уж откупиться от неё и вовсе дело гиблое. Разве что ты здесь по воле своей останешься.

— А и останусь, — топнул ногой Яровит. — Только, чтоб ты со мной была.

Доверилась ему Нирита, рассказала и про конюшню со скакунами крылатыми, и про дверь тёмную, железом обитую, где мор да болезни до поры хранились. Сказала и как найти птицу-королевну, что в клетке сидела. Неказиста та птица оказалась, сера да встрёпана, на замок позолоченный заперта. О многом поведала ему Нирита, только про дверь запретную и словечка не молвила, лишь улыбалась, да цепочку серебряную на груди белой теребила.

Так и минул незаметно год и один день, вызвала его к себе Смерть-Беспробудница, сверкнула огнями синими глаз да щёлкнула челюстью.

— Ну что, Яровит, вот и закончился срок твоей службы. Забирай обещанное, — повела она костлявой рукой влево, где на постаменте лежал ключ. Или, если хочешь, — повела она другой рукой вправо, где на таком же постаменте стоял простой железный кубок, — можешь вместо этого попросить дозволения испить водицы мёртвой и остаться с Ниритой, коль дорога она тебе.

Задумался Яровит. То на ключ взгляд метнёт, в цепочку вдетый, то вновь глаза долу опустит. И остаться с любимой хочется, и обещание данное к земле тянет. А цепочка знай себе лежит, цветом серебристым хитро переливается, и знаком ему неуловимо это блеск.

Улыбнулся озорно Яровит, вскинул голову.

— Обещание дороже золота, госпожа Смерть, выберу я ключ. Дозволь тебя до поры покинуть.

— Что ж, уходи, человече, — молвила Смерть. — Чтоб духу твоего через час здесь не было!

Кинулся прочь Яровит, схватил птицу-королевну, сунул в мешок холщовый и помчался в конюшни. Там вскочил на коня тенегривого да и пустил по небу в галоп. Вот скалы внизу чёрные промелькнули, вот пропасть мрачная пронеслась, вот сверкнули зеленью луга Забвения, а там закатное солнце мира человечьего сквозь врата заглядывает. Сунул он в мешок руку, схватил королевну да и кинул со всей силы. Комком перьев та из врат вылетела и как дала со всех крыльев стрекача! Высоко полетела, всё к замку своему спешила, да увязался за ней сокол гордый. Впорхнула в оконце башни да и ринулась в грудь телу спящему. А сокол на подоконник отдохнуть уселся.

Сам же Яровит и шагу за врата не ступил, понял, что через врата смерти живому не выйти, лишь улыбнулся солнышку на прощание, развернул коня да быстрее ветра обратно помчался.

По-прежнему недвижимо сидела на троне своём Смерть, да кубок с мёртвой водой всё также стоял рядом.

— Что ещё тебе надобно, человек? — посмотрела на него Смерть. — Али сгинуть хочешь? Статуей каменной обращу, тенью бессловесной беспамятной сделаю.

— Не гневайся, госпожа моя. Дал я слово крепкое королевну из твоего полона вызволить. А коли выполнил обещанное, так к тебе возвернулся.

Поднял он кубок железный, выпил одним махом до дна да и шагнул к Смерти, поцеловал руку её костлявую. Чувствует, потеплели пальцы холодные, смягчились, ровно не длань костяная, а рука девичья в его ладони лежит. — Люблю я тебя, Нирита моя, в любом облике люблю.

Поднял глаза, а на троне чёрном уж не Смерть ужасная сидит, а возлюбленная его улыбается нежно.

— Дозволишь ли мне подле тебя остаться?

— Дозволю, Яровитушка. Я ведь тоже тебя полюбила.

А в далёком замке тотчас открыла королевна глаза да первый вдох сделала, от проклятья избавившись. Да только не можно телу человечьему столь долго нетронутым быть, как не можно и творениям людским нерушимыми стоять без сроку. А потому Время, что под личиной старой Аджи скрывалось, немедля своë взяло.

Поседели чëрные волосы королевны, покрылось морщинами лицо еë ясное, иссохла грудь да выпали зубы белые. Не юная прелестница уж на мир глянула, а старуха древняя. А через мгновенье рухнул на истлевшие подушки скелет еë.

Почернело покрывало шелковое, да сгнило изголовье резное. Ржа покрыла перила кованые, трещины — лестницы и залы белокаменные. Трухою стали картины дивные, пылью книги рассыпались. Рухнули ворота, развалились стены крепкие, а вскоре поросли лесом развалины. И ни памяти о том замке осталось, ни следа малого.

А Нирита всё смотрела на Яровита да наглядеться не могла.

— Вечность ведь ты со мной будешь. Не побоишься?

— Не побоюсь, — обнял её Яровит.

Повела тогда его Нирита за дверь запретную, и открылась ему тайна великая: обиталище жизни за дверью той скрывалось, да и сама Нирита и Жизнью, и Смертью была.

Открыла она ему чудеса разные, сад жизни прекрасный показала, где на Мать-дереве души нерождённые до срока зрели, родник с живой водой, коней солнечных да ретивых.

Хорошо Яровиту живётся, да покойно слишком. Затосковал он по солнышку ясному по лугам да травам мира человечьего. Да и сама Нирита сиё заметила, печальной ходит, думу думает.

— Яровит, — обратилась к нему в один из дней она. — Есть у меня к тебе просьба да дело. Война скоро грядёт великая, помощь будет нужна душам в смелости ко мне прийти. Должно тебе в мир человеческий отправиться, возглавить войско людское.

Да невозможно родиться, не умерев, да сгинуть до рождения. И раз за разом рождается Яровит на земле нашей да вершит дела праведные и справедливые, чтобы с честью вернуться к своей возлюбленной, светлоликой Нерите-Беспробуднице. И быть может, и ныне он ходит меж нами великий Возрождëнный.

Как черепаха красоту искала

В те давние времена, когда звери друг с другом говорили на одном языке, а люди и огня-то не узнали, жила одна юная черепаха. Беззаботно гуляла она и лежала на берегу озера, греясь блаженно на солнце.

Да только увидела она как-то как дивный кто-то полетел в соседний лес, и решила узнать, кто это был. Долго шла она к лесу, почти целый день добиралась. Видит: сидит на поляне птица. На головке точёной хохолок, будто корона, перья радугой переливаются, а хвост пышный да расписной полнеба закрывает.

— Какой ты красивый! Кто ты, зверь неведомый? — спросила она.

— Я Павлин! — горделиво встряхнул Павлин хвостом великолепным. — Самый я красивый и самый яркий на свете. А ты кто?

— А я Черепаха, — втянула голову в панцирь Черепаха.

— А что ты умеешь?

— Да ничего, — вздохнула она. — Вот, в панцирь прятаться только умею да и всё.

Стал тогда Павлин перед ней себя показывать. То так пройдёт, то эдак хвостом взмахнет. То сложит его, то раскроет. День красуется, второй красуется. Залюбовалась им Черепаха, засмотрелась. Да и предложила:

— Давай с тобой вместе жить?

Расхохотался, расклекотался Павлин.

— С тобой-то? Нет уж, и панцирь-то тёмный у тебя, и лапы толстые да морщинистые. Не буду я с тобой вместе. Страшна ты и уродлива! Вот сыщешь красоту себе, тогда и приходи.

Юна была Черепаха, любила она Павлина своего надменного. И пошла она тогда по свету красоту искать. Долго она ходила. И горы снежные видела, вершин которых только боги касались, и море безбрежное, и пустыню бескрайнюю, и леса величественные, где деревья облака ветвями своими мели-заметали, да не нашла нигде красоты своей.

Пошла она дальше, ковыли степные и реки широкие волнами плещут да теряются вдали, а с ними и время потихоньку уносит. Много годов уж минуло, как она родной край покинула. Вышла она в один из дней на берег озера лесного, как слеза прозрачного, и подошла напиться. Наклонилась и вздохнула горько: сколько красоты видела, а сама красивее и не стала.

Вдруг глядь, а рядом с ней стоит кто-то да смотрит на неё с интересом.

Спряталась она тут же в своём панцире и затихла камнем немым бессловесным.

— Не бойся меня, покажись, — услышала она негромкий голос.

— Уходи, уродлива и я страшна. Панцирь тёмный у меня и лапы толстые да морщинистые.

— Панцирь блестит у тебя лаково, словно крылья жучиные, а голос нежный, будто бег речки говорливой. Покажись.

Так, слово за словом, и выманил потихоньку незнакомец Черепаху из укрытья.

Нравилась ему и неторопливость её, и плавность движений, нравилась шея её длинная и постав головы. Нравились рассказы её о краях далёких.

И вот, наконец, решилась взглянуть она робко на незнакомца.

Глядь, а он тоже племени черепашьего. И панцирь у него тёмный, и лапы морщинистые. Да только не видит она в нём уродства. Всё в нём ладно да красиво, на месте своём черепашьем.

И поняла, наконец, Черепаха мудрость тайную: во всём и повсюду есть своя красота. Да только таится она в глазах смотрящего.

Легенда о Дочери Пустыни

В давние времена, когда мир был юн, а первые люди ещё познавали его чудеса, в самом сердце Великой пустыни среди барханов родилась девочка по имени Инийят. Мать её была ветром, творящим причудливые дюны, а отец – солнцем, что щедро дарило тепло всему живому.

Росла Инийят, смугла была кожа её, как тень барханов пред закатом, светлы волосы, словно белоснежные гребни дюн в знойный полдень, да легки и беспечальны мысли. Верила она речам отца и матери о бескрайности пустыни. Смеясь, гоняла перекати-поле по пескам, играла с ручным скорпионом, бегала наперегонки с пустынными ящерицами. А повзрослев, научилась танцевать днём над раскалёнными песками, радуя взор отца-солнца, и петь ночами вместе с матерью-ветром колыбельные волнам-барханам.

Не знала она ни сна, ни горя, ни усталости.

Однажды, проводив отца на ночной покой, встретила она в сумерках старого верблюда. Обласкала его добрым словом, выдула в теплом песке удобную лежанку и попросила любимца-скорпиона найти для её гостя верблюжью колючку.

Принял старый верблюд угощение, склонил голову, а в благодарность за заботу поведал Инийят о мире за песками, о сочной зелёной траве и прекрасных цветах, рассказал о журчании родников и пении птиц.

Затаив дыхание, слушала его Инийят его, пока не сморил её гостя сон. А там и мать-ветер позвала петь барханам.

— Спи, старый верблюд, — улыбнулась Инийят. — Спи и слушай колыбельную песков.

Половину ночи летала она над пустыней, пела бескрайнему морю песков и всё звучали в её сердце слова старого верблюда, хотелось ей увидеть и цветы, и траву, и птиц дивных. Так задумалась она, что сбилась с мелодии.

— Что отвлекло тебя от наших песен, дочь моя? — обратилась к ней мать-ветер. — Что омрачило чело твоё?

Поделилась Инийят с матерью своими думами, спросила:

— Ты ветер, ты веешь над всем миром, ты слышишь шуршание каждой песчинки и каждый вздох, отчего же ты солгала мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказала, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц?

Вздохнула мать-ветер, пересыпала песок из бархана в бархан и прошелестела:

— Чужда тебе будет эта красота, Инийят. Ты дочь пустыни, ты душа её. Оглянись вокруг! Цветы — мгновение пред вечностью песков, а песни птиц — лишь обрывок их дыхания. Забудь пустое, нет жизни, кроме пустыни для тебя, не будет в ней для тебя и смерти.

Покорно склонила она голову, и вновь запела.

А утром, едва отец-солнце пробудился и благословил новый день явлением своим, шагнула на пески Инийят, повела плечами да качнула златом волос, приветствуя его. Повела свой танец, да споткнулась, задумавшись.

— Что случилось, дочь моя? — нахмурился отец-солнце, закрыв тучами сияющий лик свой. — Что помешало тебе услаждать взор мой?

Топнула ногой Инийят, взбила пески:

— Ты солнце, ты царишь над всем миром и даришь свой свет всем землям. Отчего же ты солгал мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказал, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц?

— Глупости, — полыхнул с небес отец-солнце. — Кто посмел поведать тебе о них?

Промолчала в ответ Инийят.

— Что ж, сам найду, — ожёг её светом отец-солнце. — Вернись к танцу, Инийят. И запомни: нет для тебя иного мира, кроме песков и нет иной жизни!

В сумерках же, когда удалился на покой отец, пришла Инийят к лежбищу старого верблюда да нашла лишь занесённое песками и иссушенное солнцем тело.

Первый раз в своей жизни заплакала Инийят. Обида и горечь теснили сердце юное. Напрасно ластился к ней ручной скорпион, напрасно пытался утешить.

— Отчего же вы солгали мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказал, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц? — шептала она. — Почему не позволили даже услышать об иных землях, коли увидеть я их не в силах?

Звала её ласково мать-ветер, глядел грозно с небес отец-солнце, а слёзы всё текли из глаз Инийят, пока не разлилось меж барханов озеро. Солоны были воды его. Скрылись под ними желтые пески, скрылось и тело верблюда. Окаменело, солью покрылось, чтобы вечно глядеть из-под вод на губителя своего — солнце в бескрайнем небе.

И поныне можно средь песков Великой пустыни найти то озеро, что Озером Утраченной Веры зовётся, и всё так же смотрит из его глубин старый верблюд.

Долго сидела Инийят у озера, думы тяжелые словно камни ворочала. Да нет у быстротечной юности времени на грусть. Оставила она отца с матерью и отправилась вместе со своим ручным скорпионом искать край пустыни.

Дни и ночи шла Инийят по пескам. Глядела она на пустыню, и глядела в ответ пустыня на неё. То лисой-феньком выглядывала из-за бархана, то парила стервятником над издохшим верблюдом, то проносилась мимо золотистой газелью, то шипела под ногами желтой пустынной змеёй.

Так и шла она пока не наткнулась на покинутую ночную стоянку. Коснулась несмело узора циновки брошенной, обошла, любопытная, вокруг. Да вдруг заметила на песке след вдаль уходящий.

Как ни заметала его мать-ветер, а всё ж быстрей оказалась Инийят, нагнала незнакомца-путника, опустила смущённо голову, тише шепота песчинок молвила слова приветственные.

Только зверям да птицам небесным незримый мир видеть дано. Люди же, отрекшись от природы, владыками её себя возомнили, да в гордыне своей зоркость утратили.

Потому не видел Инийят путник, не слышал голоса девичьего. Шёл он вперёд, прижимая к себе бурдюк с водой из овечьей шкуры. Синими, как полночное небо, были одежды его, и тёмными глаза, словно ночная тень барханов.

Околдовал незнакомец сердце Инийят, сплела она вместе их дороги, словно ветви саксаула. Вилась над ними мать-ветер, полны укора были вздохи её, но не хотела слушать её Инийят.

Ночами охраняла она покой возлюбленного, бродила, очарованная, она по его снам, словно по саду дивному. А днями следовала Инийят за ним, укрывая от яснго взора отца-солнца.

Так и шли они, тихо плескалась вода в бурдюке, да всё легче с каждым днём становился он, все печальней возлюбленный, всё медленней шаг его.

Вот уж наполовину бурдюк опустел, вот сотня глотков в нём осталась, а всё не кончались пески, дальше горизонта в неизвестность уходя. Но всё шел вперёд возлюбленный, жарким огнём горел взгляд его. Пока не осталось в бурдюке всего три глотка воды живительной.

А как заалели пески светом закатным, и того не осталось. Зарыдал тогда путник в отчаянии, пока сном в усталости тяжкой не забылся.

Металась над ним Инийят, помочь желая. А как опустилась на пески ночь, послала она своего ручного скорпиона за водой, а сама сон возлюбленного сторожить осталась. Вернулся скорпион на рассвете. Погладила его Инийят, приласкала, и попросила его положить бурдюк принесённый рядом с возлюбленным. В трепете робком ждала она пробуждения, чтоб увидеть, как вспыхнет радость на лице его.

И верно, озарился надеждой лик возлюбленного, поднёс он к губам бурдюк, да после глотка малого от себя отбросил.

Не знал скорпион иной воды, кроме озера Веры Утраченной, и как ни спешил он, как ни мчался по пустыне, да не жизнь, а смерть принёс.

А потому, соль слёз девичьих ощутив, вскричал путник, проклиная в отчаянии небеса и пустыню.

Разгневалась на скорпиона Инийят, пески в гневе до неба взвихрила, прогнала его от себя прочь да закружилась в волнении вкруг возлюбленного. Хотела она сама бурдюк поднять, да не под силу душе незримой то оказалось. Тогда решила хоть в ладонях воды принести. Полетела она быстрее матери-ветра, стремительней ярких лучей отца-солнца к краю пустыни. Коснулась она ногой трав зелёных, но не приняли её травы, изрезали ноги словно бритвы, тронула воду в говорливом арыке, но ожгла вода прохладная руки девичьи ровно железо калёное.

Ни с чем вернулась Инийят к возлюбленному, не смела она взгляд поднять на него.

Но промолчал он, ни слова укора с губ его на судьбу страшную не сорвалось. Лишь рассмеялся, и не было в том смехе веселья иль злости, лишь смирение пред порогом смерти неминуемой. Поднялся и пошёл он сквозь пустыню, уж не в надежде, но в упорстве своём, пока не пал без сил.

Три дня и три ночи провела Инийят рядом с возлюбленным, пока не ушёл он в бессветное царство Акиль-Хель. Приняли тело пески безбрежные, дольше вечности хранить его поклявшись.

И тогда заплакала Инийят, кошкой барханной свернулась на песке, где лежал возлюбленный, прижала к груди ладони обожжённые.

Прилетела в ночи утешить её мать-ветер, касанием невесомым слёзы осушить. Да только прошептала ей Инийят:

— Права была ты, прав и отец мой небесный. Нет мне места за краем пустыни. Не для меня те чудеса деялись, не для меня красота цветов и пение птиц. Только память и пески мне осталась.

Плача, полетела она вместе с матерью над пустыней. Капали слёзы её светлые на пески, догоняли их капли рубиновые с ног израненных.

И где падали они, расцветали средь барханов оазисы с озёрами, водой прозрачной да чистой наполненными. Вырастали по берегам их деревья, тень спасительную в зной дающие, чтобы никто боле в пустыне не погиб.

Скорпион же ручной, тварь бессловесная, чёрную злобу затаил на хозяйку свою бывшую, смотрел он на те озера дивные да подлость думал. Оттого появились по воле его средь песков миражи, гибель обманом своим несущие.

Только сильнее жизнь морока темного, а потому и поныне лежат оазисы средь пустыни, поныне взывают путники одинокие и караваны многолюдные к милосердной Инийят, моля о мудрости отличить истинное от ложного, о защите и спасении, и слышит она мольбы их.

И было так, и будет до скончания времен, покуда живёт любовь в сердце светоликой Дочери Пустыни.

Савенская легенда

В одном городе у моря, что нынче Савеном зовётся, а старое название уж никто и не вспомнит, жил уличный торговец сладостями. Был он человеком веселым да работящим — каждое утро отправлялся он со своим лотком на набережную. Чего только у него на том лотке не было! И ароматные медовые пряники в виде зверей диковинных, и леденцы фруктовые разноцветные, и вкуснейшие конфеты с орехами да ягодами.

Всегда улыбался он прохожим, для каждого слово доброе находил, а детишек иной раз и вовсе угощал бесплатно мелкими лакомствами.

Но не только за сладости любили его дети. Знал он много удивительных историй да добрых сказок. Бывало, усядется вкруг него ребятня веночком, затаит дыхание, а он улыбнется хитро, огладит седые усы и начнет сказывать.

Прибегали к нему и дети бедняков, и зажиточных горожан. Говорят, видали там даже внука правителя города, что опять удрал от своих мамок-нянек.

Любила слушать сказки торговца и Низа, дочь бедного рыбака, которого за неудачливость Худырём прозвали.

Как мог заботился о Низе Худырь, монетку каждую берёг, чтоб её порадовать. То браслет ей купит, то платок яркий, а коль совсем лова не было, так хоть ракушку витую необычную с моря ей привозил.

Почти всё время проводила Низа на набережной. То поджидала отца с вечернего лова, то поутру на отливе собирала моллюсков или искала мелкие монетки, оброненные «на удачу» чужеземцами.

И каждый раз не жалел торговец для Низы доброго слова. То пряником медовым угощал, то пастилой ягодной.

Росла Низа, стала появляться на набережной уже с корзиной ярких полевых цветов и продавать букеты гуляющим парочкам. А потом случилось несчастье: не вернулся Худырь с лова. Все глаза Низа проглядела, на горизонте отцовскую лодку выглядывая, других рыбаков разыскать его просила, все храмы да камни молельные на три круга обошла, да только пропал Худырь как не бывало.

Долго горевала она по отцу, но время, словно море, залечило и эту рану. Стала теперь Низа одна-одинешенька жить. По утрам помогала чистить рыбу на рынке, днём да ранним вечером продавала свои букеты, а потом до ночи разносила подносы в харчевне. Разве что иногда замирала её худенькая фигурка да слушала одну из сказок. Или иной раз сам торговец окликал её и протягивал, как в детстве, сладкое угощение.

Любили горожане Низу за нрав добрый да улыбку приветливую. Много юношей к ней сваталось, да молчало девичье сердце.

А в начале лета приплыл из-за моря корабль с товарами дивными, а правил им темноглазый красавец-капитан. Приглянулась и ему Низа. Стал он за ней ухаживать, товары заморские дарить да слова говорить ласковые. Дрогнуло сердце девичье, поверила ему Низа, частенько стали они по набережной прогуливаться, а торговец глядел на них и улыбался в усы, радуясь за судьбу Низы.

Только к концу лета снялся с якоря корабль и ушел в море. А вместе с ним пропала и Низа. Решил тогда торговец: верно за своим капитаном за море в замужнюю жизнь отправилась.

Да только едва успели отпеть зимние ветра, как вновь увидел её торговец. Подошла она, печальная, после заката, на леденец молча указала да протянула монетку мелкую. Пришла она и в следующий вечер, и ещё в следующий. Привык к её молчаливым приходам торговец, и уж сам с ней говорить не пытался.

В один из вечеров вложила в его ладонь Низа вместо монетки пуговицу. Удивился торговец, но всё же отдал ей леденец. А как на следующий вечер вновь она пуговицу принесла, решил тогда он проследить за ней и отправился следом. Долго петляла Низа средь домов да так и пропала за поворотом, словно растворилась в вечернем сумраке.

Вновь после заката появилась она с пуговицей золоченой, и вновь отправился за ней торговец. Вышла Низа из города и пошла по дороге к старинному кладбищу у Могильной горы. Потемнело вокруг, ветер поднялся, а всё шёл торговец за Низой. Едва дошли они до ворот кладбища, как почудился ему средь могил да склепов древних плач детский, но не успел испугаться, как затих он, а тем временем и сама Низа исчезла.

На третий вечер опять отправился за Низой торговец. Ворота городские уж миновали, дорогой к горе Могильной до кладбища дошли, и вновь услышал он плач детский. А Низа в идёт и идёт меж склепов. Вдруг остановилась у одного из них, большого да старинного, где основатель города покоился, постояла немного и как сквозь землю провалилась. А тут и плач затих.

Бросился торговец к склепу, с трудом распахнул дверь каменную, запалил огонёк малый и ахнул.

Увидел он на полу склепа мёртвую Низу, а на руках у неё живого младенца. Лежит тот младенец и леденец сосёт, что торговец Низе сегодня продал.

Догадался он, что не Низа к нему ходила, а лишь призрак её мир людской покинуть не мог, о дитя с своём заботясь. Взял осторожно торговец ребёнка из рук Низы, глянул в глаза его тёмные и тотчас понял кто отцом ребенка был да сбежал на своём корабле за море.

Оплакали Низу горожане, похоронили по-человечески, чтоб душа её неприкаянная покой нашла. Ребёнка же торговец Миртом назвал и себе на воспитание взял, поклявшись на могиле Низы его, как о сына родного растить.

Потекла дальше жизнь городская. Всё также стоял торговец на набережной, только теперь рядом с ним колыбель детская появилась.

Весна закончилась, лето мелькнуло да место своё осени уступило, а та зиме власть отдала.

А первыми зимними штормами прибило к берегу лодку Худыря. Только не Худырь в ней был, а седой как лунь темноглазый капитан. Безумный, бормотал он да плакал, словно сам Худырь стоял над ним, за смерть дочери виня. Собрался вокруг городской люд, загомонил. Пошли посмотреть на то и торговец с Миртом.

Только подошли они, как поднял голову капитан. Поднял голову от плеча торговца и Мирт. Да не ребёнок смотрел на отца своего, Низа из его глаз глядела. Не было в том взгляде ни злобы, ни упрёка, лишь печаль в нём, ровно дорожка лунная на волнах, светилась.

Вскрикнул капитан, стал белее пены морской, сделал он к торговцу с Миртом шаг, сделал другой, а на третьем зашатался и упал замертво.

Расплакался Мирт у торговца на руках, вцепился по-детски ручками в его куртку. А тем временем лодка Худыря оттолкнулась от берега, скользнула в море да поплыла к горизонту. А пред тем как исчезнуть за его краем, увидели горожане в ней два силуэта, закатным солнце подсвеченные.

Худыря и Низы.

Сказка о первой звезде

На заре времён, когда краски на холсте мира ещё не высохли, жил-был любопытный кусочек ночного неба. Скучно ему было на своём месте: и вверху темнота, и внизу, и по сторонам тоже. Решил он отправиться в путешествие — взял да и прыгнул вниз, плюхнувшись прямо в реку Первородной долины.

Холодной и страшной оказалась вода. Сжался кусочек неба в комочек, задрожал и расплакался. Стал тёмно-синим и почти невидимым.

В это время искал себе обед сом-сомище. Наткнулся он на кусочек неба, поворчал, усами покачал:

— Ну-ка, не реви! Вылезай!

Вытолкал его носом из воды на берег и поплыл дальше.

Остался кусочек неба лежать у кромки воды. И мокро ему, и зябко, волны мелкие качают, уснуть не дают.

Прибежал воды попить бурундук-затейник. Увидел он кусочек неба, взял в лапки и побежал в норку — семье своей бурундучьей хвастаться.

Вновь расплакался кусочек неба: страшно ему на земле, неуютно, домой хочется! Пожалел его бурундук, решил помочь. Забрался вместе с ним на верхушку самого высокого дерева, лапки вверх вытянул, но выше небо — не достать.

Зато увидел он с дерева далёкий холм и отправился за помощью к другу зайцу:

— Вдруг с холма небо ближе окажется?

Застриг ушами заяц, задумался: боязно зайчат с зайчихой одних оставлять, но всё же решился помочь.

Взял он кусочек неба и поскакал на дальний холм. Скакал он долго, да не становится холм ближе. Устал заяц, сел на полянке да стал думать, как до холма добраться.

Вышел на ту поляну благородный олень. Топнул было на зайца копытом грозно, да только увидел у него в лапах кусочек ночного неба. Удивился олень, наклонился поближе чудо рассмотреть — так и зайца, и неба кусочек совсем испугал!

Не подобает благородным оленям так себя вести. Чтобы промах свой невольный искупить, поднял он кусочек неба на рога ветвистые и помчался вперёд быстрее ветра. Но и холм оказался низким — не достать с него до небесной тверди.

Созвал тогда благородный олень на тот холм птиц со всей Первородной долины и спросил совета:

— Кто из вас выше всех летает? Кто крылом тверди небесной касается?

Защебетали в ответ стрижи да ласточки:

— Мы самые быстрые! Мы самые юркие! Мы высоко летаем! Мы отнесём!

Да вот незадача: не смогли они, легкокрылые, кусочек неба поднять, чтоб домой вернуть. Тут над ними гуси загоготали, вороны с голубями потешаться стали. Поднялся гвалт на всю долину! Уж и про оленя, и про кусочек неба забыли — знай себе спорят.

Опустился тогда рядом с оленем старый сип-отшельник. Поглядел недовольно на птичий базар, молча схватил в когти крепкие кусочек неба да и взмыл ввысь.

Долго летел он. Всё меньше становился холст-мир, всё ближе небесная твердь. Наконец, оказался кусочек неба дома, устроился на своём месте уютно. Только смотрит — сип всё не улетает: вокруг кружит, а дороги обратной во тьме не видит.

Вспомнил тогда кусочек неба, как звери ему помогали домой попасть: и глубину рыбью, и травы близ норы бурундучьей, и мех зайца пушистый, и ветер в рогах оленьих, и полёт сипа стремительный. И так сильно захотел добром за помощь их бескорыстную отплатить, что вспыхнул ярким светом да засиял-засветился, чтобы сипу-молчуну путь домой озарить. Так и стал кусочек ночного неба самой первой звездой.

И вот уж сказке конец, а только нет-нет да падают изредка любопытные кусочки ночного неба на землю. Ведь только познав мир вокруг, можно по-настоящему засиять.

А старый молчаливый сип всё так же относит их обратно.

Сказка о надежде

Неслучившемуся чуду…

На далёкой тайной полянке, спрятанной от чужих глаз за туманными холмами, жили маленькие феи. У каждой был свой уютный зелёный домик и волшебный цветок, что рос рядом с домиком. Каждое утро феи заботливо поливали свои цветы родниковой водой из хрупких ландышевых бутонов и напевали им песни. В ответ цветы распускались пышнее прежнего, наполняя воздух дивным ароматом, похожим на смесь мёда, утренней росы и алых спелых яблок.

Но у одной юной феечки цветок никак не хотел расти. То волшебное семечко не проклюнется, то тоненький росток поникнет, едва показавшись из земли. Вокруг — цветы яркие, словно радуга после дождя: алые, как закатное солнце, синие, будто летнее небо, золотые, как первые лучи рассвета. А у неё — лишь пустая клумба. Другие феи подбадривали её:

— Да и без цветка хорошо! — говорила рыжая фея с веснушками. — Можешь летать куда захочешь, гулять по лугам, купаться в росе!

— И бутоны с родника носить не надо, — добавляла её подруга, расправляя прозрачные крылышки.

Феечка лишь грустно улыбалась в ответ. Вновь и вновь она сажала новые семена, поливала их прозрачной росой, собранной на рассвете. И вот однажды случилось чудо: крошечное семечко дало жизнь тонкому ростку! Он устремился к небесам, будто стремясь коснуться облаков, и выбросил бутон — крохотный, нежно‑розовый, похожий на каплю утренней зари. Как же феечка радовалась своему цветку! Носила ему самую чистую родниковую воду, пела самые нежные песни, какие только знала, и шептала:

— Расти, мой хороший. Будь сильным.

Но однажды ночью на полянку налетел злой ветер. Он завыл, раскачивая деревья, сорвал лепестки, сломал хрупкий стебелёк и вырвал цветок из земли. Фея бросилась к нему, дрожащими руками бережно посадила обратно, полила родниковой водой и стряхнула на него волшебную пыльцу с переливчатых крыльев. Но увял цветок: листочки, тонкие, как крылья мотылька, поникли, бутон склонил голову, а стебелёк безжизненно лёг на землю.

Долго плакала феечка над погибшим ростком. От её грусти над всей полянкой сгустились тяжёлые серые тучи, а цветы вокруг притихли, словно разделяя её печаль. На заре, когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, она позвала птицу-горлицу, жившую по соседству. Протянула ей уцелевшее семечко и вздохнула:

— Раз не хочет цветок расти у моего дома, пусть хотя бы где‑то найдёт своё место…

Горлица склонила голову, внимательно посмотрела на фею своими умными глазами и кивнула:

— Я помогу тебе, маленькая феечка.

Взлетела горлица высоко в небо, показала семечку и густой лес, где сосны шептали древние сказки, и широкие луга, усыпанные цветами, похожими на разноцветные звёзды, и тихие озёра, сверкающие, как зеркала в лунном свете.

— Где хочешь расти? — спросила его горлица.

Но семечко не захотело оставаться ни в лесу, ни на лугу, ни у озера. Оно пожелала вернуться к той, что так искренне о нём заботилась, чьи слёзы падали на землю, а сердце болело от потери. Горлица бережно опустила его в землю у самого порога феечкиного домика, прямо на опустевшую клумбу.

И семечко взошло! С каждым днём росток становился всё крепче: листья — широкие и блестящие, словно покрытые капельками росы, ствол — толстый и надёжный, а бутон — упругий, полный сил и жизни. А когда он распустился, то оказался прекраснее всех цветов на тайной полянке: лепестки сияли, как первые лучи рассвета, переливались всеми оттенками розового и золотого, а аромат его напоминал счастье, которое долго ждали, — тёплый, сладкий, живой.

Феечка замерла на мгновение, а затем захлопала в ладоши, закружилась в радостном танце вокруг своего чуда и запела самую волшебную песню, какую только знала. Она поливала цветок родниковой водой, шептала ему ласковые слова и улыбалась — теперь она точно знала главную тайну, которую хранят все феи и мечтатели:

Отпусти мечту в небо, и она к тебе вернётся — ещё прекраснее, чем прежде. Потому что настоящее волшебство рождается из веры и терпения.