Сказания дальгих земель. Чудеса повсюду, стоит в них поверить

Горный цветок, или там, где растёт четырехлистник

Эту историю мне нашептали травы в преддверии гор у хрустального ручья, там, где я расположился отдохнуть после долгого дня пути.

История была о девушке. Её звали Розали. И не было прекраснее неё в альпийской деревне и всех ближайших селениях. Всем она была хороша: глаза синее самого ясного неба, губы — алее макового цвета, кожа — нежнее бархатного персика.

Единственным недостатком Розали было то, что она молчала. Хотя для жены это не так уж и важно, считали многие: наоборот, пилить супруга не будет.

Лучшие женихи сватались к Розали, но «горный цветок» всем отвечала отказом.

Однажды к ней посватался богатый купеческий сынок, а получив традиционный отказ, со злости поджог стога сена, и огонь чуть было не спалил всю деревушку. Видя, что из-за неё чуть не случилась беда, Розали ушла из деревни и поселилась в горах.

Она мечтала, чтобы её оставили в покое. День за днём девушка проводила на альпийских лугах и склонах, научилась различать травы и голоса птиц. Она собирала травы бережно, брала только самое необходимое и никогда лишнего цветочка-листочка не срывала. Обязательно оставляла семена, чтобы трава продолжала плодиться и расти.

Она не могла говорить, но умела слушать, и травы открыли ей все свои секреты. Розали искала уединения, но ей суждено было стать травницей и лекарем душ.

Весть о том, что Розали лечит травами любое недомогание, разлетелась очень быстро. Вскоре к её хижине, бывшей некогда перевалочным пунктом лесорубов, потянулись жители всех ближайших деревенек. К тем, кто не мог идти сам, Розали со всем почтением просили нанести визит.

Её методы лечения были таковы: выслушать, дать человеку высказаться до последней капли, заварить травяной сбор, оставить травы для дальнейшего лечения.

С первых же слов пациента Розали понимала, какие травы положить в чай для беседы с ним. Руки сами тянулись к нужным растениям, пучками свисавшими с потолка её хижины. После первого же глотка пациент открывал своё истинное и рассказывал то, что было напрямую связано с его заболеванием.

Вскоре Розали знала, что слух Петера становится всё хуже, потому что он в штыки воспринимает любую критику в свой адрес, и даже добрососедский совет неприятен его ушам. Марта кашляет, потому что боится вслух высказать то, что думает, своему мужу, копит обиды внутри, и если так будет продолжаться дальше, то случится перегруз её и без того слабого сердца. А ребенок у Андерсенов родился с плохим зрением, ибо видеть, как день и ночь ругаются его родители между собой и со своими родителями, не хочет…

Как не покажется странным, именно нахождение причины становилось поворотной точкой для начала выздоровления. Проницательный взгляд Розали давал понять, что нужно устранить причину, поменять свою линию поведения, а травы дадут силу это сделать.

Находились, конечно, упрямцы, нежелающие меняться, тогда они принимались распространять слухи о мошенничестве и абсолютной бесполезности трав Розали. Но таких было меньшинство.

Благодарных было много больше. В деревнях появились новорождённые Розали, названные в честь мудрой травницы.

К ней стали приезжать из больших городов. Нашлись торговцы, желающие нажиться за её счет: они предлагали торговать травяными чаями под маркой Розали. Но девушка дала понять, что в этом не участвует.

Не знаю, сколько лет Розали заготавливала травы и заваривала чаи и настои для тех, кому нужно было её умение слушать. Но примчался однажды к её лачуге тот самый обиженный жених, который пытался спалить деревню за отказ невесты. И приехал он не чаи пить, а потребовал:

— Раз уж ты травы заговариваешь, — сказал он, — принеси мне клевер четырёхлистный.

Хотела Розали проигнорировать его слова, да названный гость быстро продолжил:

— По легендам отыскать его непросто, но ты — сможешь. Тем более что на этот раз я основательно провел подготовку и расставил вокруг деревни заставу из своих людей с горящими факелами. Со всех сторон запалят, и вспыхнет-сгорит деревенька в момент.

Не могла Розали оставаться безучастной к судьбам людей. И предупредить не могла — раз засада везде. Оставалось одно — завести наглеца в горы да бросить там. Либо вместе погибнуть. Это уж как придётся.

Жестом Розали показала, что согласна и что пойдут они вдвоём, без сопровождения. Мужчина возразил: двоих слуг возьму.

Розали вела спутников вверх в горы и понимала, что не сможет погубить ещё двух людей, которые замешаны в эту историю не по своей воле. Придётся достать четырёхлистник и надеяться на то, что «жених» сдержит слово и оставит деревню и её саму в покое. Розали попросила его подписать договор на бумаге, где было написано: я, такой-то такой-то виновен в гибели деревни. Эту бумагу Розали спрятала в своих травах, когда тот ушёл отдавать распоряжения своим людям. Она надеялась, что пациенты найдут, если Розали исчезнет. Но злодей велел своим людям сыскать эту бумагу, когда они с Розали уйдут в горы.

…Они были в пути уже пятый час. Розали шла не торопясь, останавливалась, касалась травы, цветов, иногда опускалась рядом и как будто слушала что-то. Торговец пытался её подгонять, но Розали жестами объяснила, что травы сообщают ей дорогу к волшебному клеверу.

И это было так. Травы говорили с ней, нашёптывали, а также предупреждали о беде, которой пахнет идущий рядом с ней человек. Розали это знала, но не видела иного выхода. И просила травы показать ей дорогу. И они шептали, нашёптывали ей...

К вечеру следующего дня путники прибыли на место. Склоны горы были покрыты ковром клевера, и где-то здесь рос четырёхлистник.

Торговец от нетерпения прикрикнул на Розали, чтобы она быстрее нашла его, но девушка подняла вверх указательный палец и прижала его к губам: тише! Потом она закрыла глаза и стала слушать. Открыла и осмотрелась. Да, он был здесь, и она уже знала, где именно. Она видела его особое сияние, выделявшее его среди собратьев.

Но Розали не спешила срывать его. Она подошла к склону, посмотрела вниз — можно прыгнуть, но деревню он спалит всё равно. Ярость в нём так и клокочет. И её маленькая жизнь не станет спасением. Столкнуть его она не сможет: два сторожевых пса рядом. А после того, как он получит клевер, станет ещё и везунчиком. Остаётся надеяться на то признание, которое она заставила его подписать и что его найдут. Ведь сама она отсюда не вернётся, это девушка чувствовала: не даст он ей спуститься с этой горы.

Розали подошла к торговцу вплотную и спросила жестами: сдержит ли он обещание.

— Да, да! Ты нашла его? — крикнул мужчина.

Девушка кивнула.

— Давай уже!

Розали вздохнула. Закрыла глаза и произнесла мысленное обращение к силам природы и стихиям, попросила прощение за то, что берет четырёхлистник и отдаёт этому человеку, со злым сердцем. Также она попросила защитить людей от его деяний.

Девушка открыла глаза и, опустившись на колени, раздвинула мягкую траву и нашла его.

Торговец выхватил клевер из её рук. Да, четырёхлистник! Свершилось!

Розали увидела, как вокруг мужчины засиял воздух, золотистый свет стал заполнять его ауру. Защитный шар. Теперь он неуязвим. Розали невольно сделала пару шагов назад, желая скорее отойти от злорадно хохочущего мужчины.

Она начала спускаться, но несостоявшийся жених догнал и толкнул её так, что девушка оступилась с едва видимой тропы. Розали не удивилась. Жаль, что четырёхлистник своим светом не пробил его чёрное сердце.

— Прощай! — услышала она, падая вниз.

Возможно, ей удастся зацепиться, склон не пологий, но зачем? Стоит ли? Мелькнула мысль об освобождении — от всей жизненной суеты.

Но вопреки этому, она почувствовала, что больше не падает, а продолжает лететь, только теперь вверх. Она раскрыла глаза, которые успела зажмурить, и поняла, что сидит на гигантском орле. Розали погладила его перья и поняла: это дух Альп.

Орёл промчался над поляной клевера один и другой раз, и трое ошалевших мужчин припали от страха к земле. Размах орлиных крыльев был необыкновенен, а на спине его сидела как ни в чем не бывало травница Розали! Страшнее всего был голос, который позже двое спасшихся и вернувшихся с покаянием слуг торговца окрестили гласом Бога.

Этот голос произнёс:

— Ты нарушил обещание. Ты получил то, что желал, и так ты отплатил за подарок? Ты не сдержал обещание и собирался нарушить ещё одно. Ты недостоин такого дара земли.

Голос был невыносимо громкий. И торговец затыкал уши руками, боясь оглохнуть. Но голос как будто был в нём. И разрывал его изнутри. Каким чудом спаслись его слуги – загадка, но видно в этом был высший замысел, кто-то ведь должен был рассказать эту историю людям.

А мне её нашептали травы. Розали с тех пор никто не видел: орёл унёс её с собой, и она, я надеюсь, обрела то единство с природой, к которому стремилась. Где-то на вершине Альп...

А я, слушая эту историю в преддверии гор у хрустального ручья, помечтал, как однажды добреду до глухого местечка в Альпах и увижу Розали, умеющую слушать самим сердцем. Она заварит мне волшебный чай, и мы вместе помолчим под шёпот горных трав.

Душевный хлеб

Вы любите запах свежеиспечённого хлеба? А аромат сладкой сдобы, будоражащей и вызывающей восторг? А маковые бублики, слоёные круассаны, булочки с корицей... Но больше всего я люблю запах свежего деревенского хлеба.

Я много путешествую, и мне доводилось вдыхать ароматы и пробовать хлеб в разных уголках мира. Но такого хлеба, как пекут в этом французском городке, я не встречал больше нигде.

Манящий, дразнящий, проникающий в тебя запах, мгновенно наполняющий рот слюной, а мозг — желанием скорее откусить прекрасный хлеб. Его не спутаешь ни с каким другим.

У этого хлеба, кроме незабываемого вкуса, есть ещё одна уникальная особенность: сколько бы он ни лежал — он всегда остается свежим.

Конечно, если вы купили буханку, вы не сможете её не съесть — честное слово, такой он ароматный! Но если вы, как и я, приобретаете хлеб впрок, то будете приятно удивлены. Попробовав этот хлеб впервые, я набрал полный рюкзак, покидая городок, и что вы думаете?! Даже через неделю он был свеж, как будто сегодня из печи!

Я проверил это ещё раз, специально построив свой маршрут с заходом в этот городок. И всё повторилось.

Я не мог не заехать сюда снова, чтобы поближе познакомиться с той, что пекла чудесный хлеб. Но в этот раз меня ждало разочарование. Город не встретил меня волшебным ароматом, это был обычный, ничем не примечательный провинциальный городок. Я было подумал, что ошибся и сошёл не на той станции, но нет, этот был тот же город и не тот одновременно.

Раньше я бы нашёл пекарню по аромату, как пёс обязательно учует зарытую в земле косточку. Но сегодня мой нос не мог привести меня к пункту назначения, и я даже заплутал немного в узких улочках. Пришлось спросить прохожих.

— Буланжери[1] «У Флорет»? — переспросил меня розовощёкий мастеровой. — Зайдите лучше в лавку Буше.

Я возразил, что мне нужно непременно к Флорет.

Мастеровой пожал плечами и указал мне дорогу.

У дверей пекарни за одним из столиков под навесом старик курил трубку. Я узнал его — то был отец Флорет, хозяйки пекарни.

Здесь тоже не было аромата. Совсем. А еще пропали цветы, которые ранее буйно цвели в горшках на каждом окне и в палисаднике рядом с домом. Веяло грустью и запустением. Сердце мое сжалось от дурного предчувствия.

В нерешительности я переминался с ноги на ногу, поглядывая то на закрытые двери пекарни, такой уютной и приветливой раньше, то на старика, пускавшего кольца дыма.

— День добрый, — поговорил старик.

Я поспешил ответить.

— Если вы пришли за своими деньгами, возьмите их сами — вон в той жестянке, — он указал трубкой на жестяную коробку, стоявшую на подоконнике. — И в качестве компенсации могу предложить вам чашку кофе, вы видимо, с дороги. И печенье. Оно не зачерствело, так как было испечено раньше.

Попросив разрешения, я присел на стул:

— Денег вы мне не должны. А от кофе не откажусь и заплачу и за него, и за печенье. Очень надеялся позавтракать вкуснейшими булочками от Флорет.

— Кофе налей себе сам, сынок, я с трудом хожу. Чайник должен быть еще горячим. Печенье на столе в такой же коробке, — старик снова кивнул на жестянку с монетами. — Ну, иди, — он махнул рукой в сторону двери, как бы пресекая мой вопрос.

В пекарне было тихо и никакого намёка на запах свежего хлеба. На полках, где обычно покупателей ждала фирменная выпечка от Флорет, лежало несколько булок хлеба. Я не удержался и взял одну в руки. Она была как камень. Потрогал другую — та же история.

Налив две кружки кофе и прихватив коробку с печеньем, я вернулся на веранду к старику. Тот кивнул, когда я поставил перед ним дымящийся напиток.

— Что случилось с вашим хлебом и с... Флорет? — осторожно спросил я. — Лучшего хлеба я не пробовал никогда и нигде!

Старик выпустил кольцо дыма:

— Она потеряла себя и разучилась любить.

— Где она сейчас?

— Ушла возвращать себе себя. Я посоветовал ей идти собирать осколки своего сердца и вновь учиться любить — у реки, у земли, у неба.

И видя, что я не понимаю его метафор, старик пояснил:

— Раз ты пробовал её хлеб, то знаешь, что он никогда не черствел. Посмотри вокруг — все цветы завяли. А хлеб, который, раньше оставался свежим не день и два, а при необходимости и месяцы, теперь черствеет чуть ли не сразу, как его вынут из печи, — старик выпустил несколько дымных колечек. — Банальная история, сынок. Она влюбилась и отдала всю себя до последней капли. А когда он ушел, бросив её с разбитым сердцем, в ней не осталось любви — не то, что к миру, но и к себе.

— Бедная Флорет, — пробормотал я.

Старик же издал смешок, чем весьма удивил меня.

— Ага, а парень — негодяй. — Он покачал головой. — Вовсе нет, сынок. В жизни случается много всего, от чего сердце может превратиться в безводную пустыню. Я потерял любимую жену, мне хотелось умереть вместе с ней, но маленькая Флорет осталась бы одна. Я не закрыл своё сердце и когда стал инвалидом, хотя все предпосылки озлобиться у меня были, уж поверьте, молодой человек. Я не делю мир на чёрное и белое, чему и пытался обучить свою дочь, передавая пекарские секреты, показывая, что и муку можно смешивать и получать интересные вкусовые сочетания. Я продолжаю любить эту жизнь, рассветы и закаты, встречаю каждый день радостным ожиданием, хотя полгорода сердится из-за чёрствого хлеба, и пекарню, возможно, вообще придется закрыть. И это не просто слова, ради хвастовства, сынок. Помоги-ка мне, проводи на кухню, я испеку тебе хлеб, который можно сотворить только с сердцем, в котором живёт любовь.

И он испёк, честное слово! Потрясающий хлеб! Я забрал его с собой, когда вечером со сжимающимся от беспокойства сердцем покидал городок. Было жаль оставлять едва передвигающегося старика одного. Где пропадала его дочь, было никому не известно. Но старик был совершенно спокоен и относительно себя, и относительно дочери.

— Она вернётся, когда придёт время. А за меня не волнуйся, сынок.

Я волновался. Не выходила эта история у меня из головы. Поэтому спустя несколько месяца ноги сами привели меня обратно.

Всё мое существо запело, когда мой нос вдохнул воздух, насквозь пропитанный ароматом хлеба, сдобы, бриошей и круассанов. Мои вкусовые рецепторы торопили меня: «скорее, скорее, мы соскучились по настоящему празднику». И это был праздник! Я едва ли не бежал, ведомый запахом.

И вот знакомая буланжери. Она работала! Входная дверь открывалась и закрывалась, выпуская довольных покупателей с коробками и бумажными пакетами в руках, источавшими умопомрачительный запах. На террасе все столики были заняты. Цветы буйствовали на подоконниках. В общем, жизнь кипела, чему я был несказанно рад. Ещё больше я обрадовался, разглядев за одним из столиков знакомого старика.

Немного помедлив, я подошел к нему и бодро поздоровался.

— Садись, садись, — кивнул мне старик. — Я знал, что ты непременно заглянешь к нам снова.

Оказывается, он помнил меня и все подробности моего последнего визита.

Старик налил мне кофе и предложил круассан. Как же я соскучился по этой выпечке!

— Она вернулась?!

— Ну я же тебе говорил, — старик раскурил трубку.

— Я очень рад! Но, — я медлил, подбирая слова: — Как? Ей удалось снова обрести любовь?

— Могу лишь рассказать то, что поведала она мне сама.

Я попросил старика, и он, пряча улыбку в усах, сообщил мне следующее.

Когда отец практически выгнал Флорет из дома, велев ей возвращать себя, она бродила по местной округе, спускалась к реке, поднималась на холмы, наблюдала закат и восход солнца. К вечеру третьего дня она ничком легла в траву и подумала о том, что совершенно не понимает, как жить дальше. Она потеряла любимого, лишилась своего дара, и лучше ей просто предаться забвению в этой траве на вечной земле.

Слёзы уже перестали сочиться из ее глаз. Она лежала в полузабытьи, и последние лучи заходящего солнца едва касались её кожи.

Она решила, что здесь найдет свой конец, но вдруг ощутила какой-то толчок в живот. Потом ещё и ещё. Толчки становились сильнее. И Флорет вдруг поняла, что, вероятно, они были сразу, просто она их не чувствовала, предаваясь своему страданию.

Девушка переместилась чуть дальше, но толчки продолжались и в другом месте.

«Земля. Это она, — подумала Флорет. — Сильная. Мощная. Плодородная. Рождающая. И забирающая».

Трава, плоды, реки... Из глубины родился крик, рык и выдох:

— Матушка! Возьми у меня эту боль!

Флорет кричала и ей казалось, что тело непременно должно разорваться на тысячи мелких осколков. Но прошел миг, ещё один и ещё, и крик перешёл в звенящую тишину, нарушаемую лишь ночными цикадами.

Она перевернулась на спину и смотрела в тёмное, бесконечное, пронизанное звёздами, мудрое небо.

А под собой ощущала невероятную мощь Земли. Той, что питает, той, что рождает, той, что сжигает, перерабатывает и возвращает новыми всходами.

Той, что любит тотально и безусловно каждое своё дитя.

Флорет ощущала себя в колыбели, в теплых ласковых руках матери, её качало и убаюкивало, и она не заметила, как уснула. Пробудившись, от нежного прикосновения утреннего солнца, Флорет почувствовала, что в её сердце проснулся, ожил, повернулся к свету росток.

Ещё несколько дней, а может, и недель, она бродила по окрестным полям и лесам, давая возможность этому ростку окрепнуть. Каждый день она общалась с Землей, прося её благословения и вознося благодарности.

Когда девушка вернулась в город, отец с удовлетворением отметил тихое умиротворение в её глазах и улыбке. И самый простой хлеб, испечённый Флорет в день её возвращения, оказался вкуснейшим их всех приготовленных ею ранее.

Дослушав рассказ, я был преисполнен желания увидеть Флорет. Мне хотелось ощутить изменения, которые произошли в девушке, по словам её отца.

Поблагодарив за кофе, я прошёл внутрь пекарни, источающей невероятные, дивные, чудеснейшие ароматы.

Внутри были покупатели: навстречу мне шел розовощекий мастеровой, уминавший свежайшую сдобу.

Я узнал его и кивнул.

— Лучшая в мире! — провозгласил он вместо приветствия.

У прилавка стояли женщина с мальчиком, две девочки-подростка и пожилая пара.

— Вот, пожалуйста, бриоши, как и просили, — услышал я приятный низкий женский голос.

Флорет вышла из глубин пекарни к прилавку, ставя на него лоток с бриошами: — Только из печи.

Я был удивлен: передо мной была Флорет, но как светились её глаза, как изменился её голос, румянец на щеках, ласковая открытая улыбка. Я видел перед собой не юную девушку, какой запомнил после первых встреч, — передо мной была цветущая молодая женщина, под сердцем которой расцветала новая жизнь. От неё исходило тепло, аромат хлеба и материнская любовь.

Я видел любовь, льющуюся из её глаз, сердца и рук, кажется, она сияла этой любовью, что я тоже заулыбался, как и все вокруг.

Я покинул пекарню, наполненный любовью до краев. Тёплой, ласковой, безграничной любовью самой Земли-матушки.

[1] Буланжери – традиционная французская пекарня, булочная-кондитерская.

И драконы плачут…

Однажды в маленьком королевстве появился дракон. Первыми его увидели фермеры, когда гигантская тень накрыла лавандовые поля, огороды и виноградники. Пораженные зрелищем, они в страхе бежали, бросив работу, в поисках укрытия.

Облетев пригород, дракон направился в центр королевства. Казалось, он совершает осмотр, обход (точнее — облёт) с проверкой.

Жители в панике прятались в домах, улицы опустели. Но могли ли дома спасти от жара драконьей пасти?

Когда весть о драконе достигла дворца, король собрал на совет самых мудрых представителей королевства.

Главный и единственный вопрос: как спастись от дракона? – повис в воздухе.

До сих пор дракон не причинил вреда ни одному жителю, не спалил ни одного дома. Но... Это же дракон! Один его вид нагоняет безумный страх.

— Его нужно уничтожить! Уничтожить! — неслось с разных сторон.

— Но ведь он не причинил никому вреда! — раздался тоненький голосок.

Все обернулись в том направлении, откуда послышались эти слова.

Маленький сын короля смотрел в небо через огромное дворцовое окно: там, среди безоблачной синевы, совершал свой полёт дракон. Сейчас он казался всего лишь крупной птицей, не обещавший ничего опасного.

— Ты прав, сынок, — сказал король. Он был весьма мудрым правителем, и, вместо того чтобы просто выгнать неожиданно пробравшегося на совещание ребенка в детскую к мамкам-нянькам, попытался объяснить малышу, в чьих глазах цвета неба, застыли слезы.

Пока король вёл просветительскую беседу с сыном, лучшие королевские изобретатели и учёные-мудрецы соорудили ловушку для дракона: внешне — точная копия живого дракона, но на деле — опасный механизм с вылетающей стрелой-гарпуном и невероятно прочной сетью из металлической нити.

— Хотя бы не губите его! — умолял малыш. — Вполне может оказаться, что он разумен и покинет наше королевство по одной просьбе.

Его отец был миролюбивым королем и дал мальчику обещание в том, что стрела будет выпущена лишь в случае крайней необходимости.

Взъерошив светлые кудри мальчика, король вернулся к своим обязанностям монарха.

Через пару часов ловушка для дракона была полностью готова.

Из окон дворца, стоявшего на возвышенности, как на ладони были видны все земли маленького королевства.

— Ах, он спалит наши чудесные лавандовые поля и виноградные сады! — восклицали придворные, с ужасом наблюдавшие за кружением дракона над полями.

— Молитесь, чтобы он не спалил нас! — предостерегал камердинер.

— Ох! Ах! — слышалось тут и там.

И только светловолосый малыш не поддавался общей панике и, забравшись в самую высокую башню, наблюдал за драконом.

В отличие от напуганных людей он видел красоту драконьего полета, невероятный размах его крыльев, блеск его чешуи, и, даже находясь на большом расстоянии, мальчик первым понял, что вовсе не огонь вылетает время от времени из пасти дракона, когда тот приближался к земле.

— Надеюсь, отец сдержит свое обещание, — твердил малыш, сжимая кулачки.

Совершая очередной облёт над королевством, дракон заметил другого «дракона», который будто бы приветливо помахивал ему хвостом и кивал головой.

Немного поколебавшись и сделав два дополнительных круга, дракон начал снижаться к своему «собрату».

И в тот момент, когда он, не подозревая подвоха, приблизился к земле, ловушка сработала. Дракон дернулся да поздно. Прочная сеть опутала его...

Мнения о том, как поступить с пленённым драконом, в королевстве разделились. Кто-то предлагал посадить его на цепь и использовать для устрашения соседних королевств. Другие высказывали сомнение, что держать дракона в королевстве, словно сидеть на пороховой бочке. Были мнения и похуже.

Король помнил обещание, данное сыну, и потому был решительно настроен поговорить с драконом.

Пока короля облачали в огнеупорный костюм, к месту поимки дракона спешил мальчик со светлыми волосами и такой же светлой душой.

Посмотреть на страшного и ужасного дракона пришли и другие жители. Правда, за огороженную солдатами территорию, не стремились. Видно дракона было прекрасно и отсюда, и все затаили дыхание, чтобы услышать вердикт короля, смело шагнувшего по направлению к голове страшилища, чья чешуя горела на беспощадном солнце.

Король взял рупор и провозгласил:

— Приветствую тебя, дракон, в самом миролюбивом королевстве мира.

Дракон, который, к слову сказать, совершенно не проявлял сопротивления, поднял на говорившего васильковые глаза, наполненные грустью.

— Не знал я, что миролюбие выражается в пленении, — услышали люди. Дракон говорил! И говорил вполне разумно.

Король опешил, но, не желая терять лицо перед придворными, ответил:

— Это меры предосторожности. Ибо, если к нам со злом идут, мы вынуждены защищать себя.

Дракон вздохнул, закрыл и снова открыл свои васильковые глаза:

— Почему вы решили, что я к вам со злом?

— Потому что ты дракон! — ответил король не слишком уверенно.

Еще раз вздохнув, дракон сказал:

— То есть если к вам прибыл некто не слишком приятной внешности и чересчур большого роста, то он сразу враг?

— Нет-нет, — поспешил король с ответом, — лишь тот, кто огнем пышет и о ком слава плохая ходит!

— Дааа, — протянул дракон, — слава нашего брата действительно дурно пахнет... Но не все драконы одинаковы, так же, как и вы, люди. Есть среди вас порядочные люди с открытыми сердцами, а попадаются и подлецы с закрытой душой, погрязшие в косности…

— Да пропустите же меня!

Это светловолосый мальчик пробился сквозь толпу и заслон из стражников. На нем не было огнеупорного костюма. У него не было никакой защиты. Его открытая улыбка и взгляд обезоруживали.

Их взгляды встретились — дракона и мальчика – васильковые, открытые, искренние. И оба ощутили дружескую приязнь, интерес и уважение. Дракон восхитился этим маленьким существом, излучавшим вместо страха — доброту и дружелюбие. А мальчик — он точно знал, что этот дракон — друг.

— Отец, разве так встречают друзей? — спросил принц.

Король, чье сердце сжималось от страха за своего сына, оказавшегося перед пастью огромного дракона, был натянут, как пружина, готовый прыгнуть и закрыть собой ребенка, но сохранял внешнее спокойствие.

— Мне неизвестно, с какими намерениями прибыл сей дракон в наше королевство. Обычно драконы вселяют ужас.

— Но только не этот! — горячо воскликнул мальчик. — Разве ты не видишь, как он прекрасен?! Я любовался его грациозным полетом. А как сияет чешуя под солнцем! А какое доброе сердце скрывается в его груди!

Король видел иначе. Впрочем, как и большинство окружавших его подданных. Но слова мальчика заставили всех прислушаться, потому как из глаз дракона скатилась слеза.

— Почему ты плачешь, мой друг? — спросил мальчик.

— Я тронут твоей чуткостью, друг, — ответил дракон. — Я еще никогда не видел такого маленького человека с огромным сердцем!

— Отец, отпусти его, прошу.

— Но... Безопасность моих подданных… — растерянно начал король.

— Он не причинит никому вреда! Ведь он мог сделать это тысячу раз и не воспользовался ни единым случаем!

Король не мог возразить и всё же... Ему нужны были более веские основания.

И тогда дракон рассказал свою историю.

— Я так же выделялся из стаи своих сородичей, как твой сын из толпы твоих подданных. Тот, кто не только не ест, но даже не пугает людей, тот, кто любуется цветами и восхищается закатами и рассветами, тот, кто даже животных не кушает, предпочитая траву, овощи и фрукты, тот, кто не извергает пламя, не достоин носить имя дракона. Мои родичи смеялись надо мной, издевались, пытались переделать под себя, в итоге — я изгой, но свободен в своем выборе.

— Постой, ты не извергаешь пламя? А что тогда выливалось из твоей пасти?

— Вода, отец! — воскликнул принц. — Дракон щедро поливал наши истощенные от нещадного солнца посадки.

— Вода? — удивился король.

— Да, это так, — кивнул дракон. — Могу продемонстрировать, если позволите. Только отойдите немного. Вот тот куст будет рад испить воды, ведь дождя в ваших краях не было уже давно...

Вот так однажды маленькое королевство, проявив жестокость, вызванное страхом, получило урок доброты от светловолосого мальчика и огромного дракона с васильковыми глазами.

Голубка

За облака, навстречу ливня,

Орел с добычею летел:

В свое гнездо, не внемля грому,

Крылами рассекая мглу,

Он нес в когтях своих голубку…

(Я.Полонский)

— Последний из рода П***, Владимир Павлович, прославился не только своими мистическими полотнами — вся его жизнь окружена тайной, как и эта дача. Сколько легенд и слухов связано с его именем. Хотите, расскажу вам одну, на мой взгляд, самую правдоподобную? — спросила Валентина Михайловна, пожилая женщина, сторож великолепной, но запущенной дачи, подливая чай своим гостям – мне и юной хорошенькой художнице, приехавшей рисовать виды окрестностей. Мы вежливо поблагодарили за угощение и приготовились внимательно слушать.

— Давняя эта история, покрытая туманом, — начала рассказчица, изголодавшаяся по общению. — Представьте себе провинциальный городок с его вялотекущей жизнью и — вдруг! — приезд молодого, блестящего красавца, да ещё и художника, чьи картины выставляются во французских салонах. Это не может не взбудоражить сонное царство. Мужчина видный, богатый, из семьи зажиточного предпринимателя, с пронзительными голубыми глазами, как описывают его, был любителем шумного общества, развлечений, блеска, но для работы и вдохновения нуждался в уединении, потому и построил себе эту дачу, в довольно глухом, отдаленном от людей месте. Говорят, жил здесь до поздней осени, совсем один, и лишь холодный ветер затягивал для него за окном тоскливую мелодию…

В то время на берегу реки за городом стоял цыганский табор, и молодая компания, сплотившаяся вокруг Владимира Павловича, частенько наведывалась к вольным людям. Была там цыганочка одна юная, совсем девочка ещё. Очень уж танцевала она хорошо, а собой красавица — глаз не отвести. Вот и не мог на неё налюбоваться чувствительный ко всему прекрасному художник. Как приедут всем «мальчишником» в табор, с вином да угощением, цыгане песни затянут, пляски устроят, гитары и бубны зазвенят, а Владимир всё глаз с красавицы не сводит.

Цыганочка же была молчалива, тиха, скромна, оттанцует и в тень кибитки спрячется, в разговоры не вступает, слушать слушает, да только улыбается. Видимо, за эту особую кротость её в таборе Голубкой и прозвали. Владимир Павлович совсем от неё голову потерял. Мог бы — женился бы на ней. Но как, на цыганке — барину?! Разгневанные родственники могли за такое и наследства лишить, это его-то, привыкшего к роскоши и не обременявшего себя зарабатыванием денег. А общественное мнение? Хоть Владимир и был свободных нравов, всё же не решился на столь неравный брак. Ездил да любовался ею, как прекрасным цветком.

А потом цыганочка пропала. В таборе очень горевали, а больше всех старая цыганка, что недобрым, осуждающим взглядом смотрела на П***, когда тот приезжал с дружками, уверенная, что именно художник причастен к исчезновению Голубки. Как-то затянула старая цыганка печальную песню о том, как белая голубка угодила в когти орла. Красиво она пела, низким, но чистым голосом, и хоть не смотрела на художника, а с каждым куплетом, с каждым словом этой печальной песни ему становилось не по себе.

С тех пор он перестал приезжать в табор: чего лишний раз глаза мозолить, если и так его подозревают в исчезновении Голубки. Тем более, что красавица, взволновавшая сердце впечатлительного художника, уже несколько дней жила на даче П***. Молодой человек поселил её в башенке, держал взаперти, чтобы она никуда не ходила и не попадалась на глаза людям. Прислугу пришлось почти всю распустить, строительство дачи близилось к концу, и дом, спроектированный по чертежам самого Владимир Павловича, получился красивым, но крайне мрачным. Узкие окна почти не пропускали дневной свет, в доме всегда было темно и приходилось жечь свечи. А ещё эти башни, высокий забор… Запущенный сад хотя и благоухал цветочными ароматами, но не создавал уюта.

Цыганочка оказалась ласковой, мягкой, нежной, скромной — и впрямь голубка! Вот только причина её молчаливости оказалась нерадостной: она была нема (от рождения или впоследствии поздней травмы — для художника осталось тайной). Девушка терпеливо позировала ему, даря свою прелестную улыбку. И так это было трогательно, что у Владимира сладко сжималось сердце.

Влюблённый мужчина купил граммофон, и девушка целыми днями слушала музыку да танцевала в своей клетке. Но тосковала. Всё в окно смотрела, в сад, а больше — в небо, в котором кружились свободные птицы. Владимир Павлович видел её угнетённое состояние и мучился этим, но его эгоистичная любовь не позволяла увидеть возможность разрешения сложившейся ситуации.

Не знаю, может быть, цыганочка долго бы ещё прожила в заточении, а может, и нет, только однажды обеспокоенные депрессивным состоянием П*** на дачу приехали его друзья с молодыми цыганами и даже медведем. Владимир Павлович не смог их прогнать — это выглядело бы чересчур подозрительно, пришлось ночь до утра кутить, пить, «веселиться», каждую минуту переживая: ведь слышит Голубка заливистый смех своих соплеменников!

А утром, когда солнце уже окрасило небосвод в нежно-розовый цвет, он вбежал в башенку, отворил дверь и не нашёл в комнате возлюбленной: окно было распахнуто, а на подоконнике сидел белый голубь, на груди которого, как показалось Владимиру, алела капля крови. Мужчина подошел ближе — голубь (а может, голубка?) взмахнул крыльями и устремился в набирающее синеву небо.

За полётом белоснежной птицы наблюдал ещё один человек — старая цыганка. Как она оказалась в тот час на даче П***, Владимиру не хотелось даже предполагать. Женщина подняла глаза на художника со словами: «Улетела твоя голубка, наконец-то девочка обрела покой». Молвила так и ушла.

Табор снялся со стоянки в тот же день — к вечеру в городе от них остались только воспоминания да вытоптанная лошадьми поляна на берегу реки. Владимир Павлович успел в табор, но девушки там не нашёл, а цыгане вполне искренне недоумевали: «Давно уж не видели, не знаем».

Как говорят, П*** помутился рассудком. Света в доме почти не жег, людей дичился, только писал изображения летящих дев в прозрачных одеждах да статую ваял. Её статую, вон ту, — Валентина Михайловна жестом показала гостье на скульптуру, стоящую возле входа на веранду, на которой они сидели.

— Хочу поближе взглянуть на неё. Вы позволите? — спросила девушка.

Я тоже поднялся, заинтригованный историей. Старушка пошла рядом, досказывая на ходу:

— Недолго Владимир Павлович ещё здесь прожил. Другие девушки ему не приглянулись, всё по своей цыганочке тосковал, так что ни женой, ни детьми не обзавелся. Как загремела революция, уехал за границу, передав дачу детскому дому. Но только никто здесь подолгу не приживался, потому как неспокойно в этих местах. А ночами — так жутко! Даже собаки обходят особняк стороной, и я тут на ночь не остаюсь. Сейчас ещё по чашечке чаю выпьем, и побреду в свою сторожку, там уютнее. А вы уж завтра рисовать приходите, как рассветет.

— Так вы говорите, что он был последним из рода П***? — спросила девушка, вглядываясь в мраморный лик статуи, который, как две капли воды, был отражением её собственного лица…

Затянувшаяся зима

В тот год зима выдалась снежной и не слишком морозной. С утра ребятишки выбегали на заснеженную улицу с санками, где была сооружена огромная горка — любимое развлечение ребятни. Ещё одной забавой было строить крепость и играть в её осаду-защиту. Тогда снежки летели во все стороны, и бойся случайно оказавшийся на месте битвы прохожий! Весело было зимой ребятам!

С горы, возвышавшейся с южной стороны деревни, за играми деревенских детей тайно наблюдали светловолосый, розовощёкий малыш и прекрасная черноволосая молодая женщина.

— Нравится? — спросила женщина.

— Да! Им так весело! — выдохнул восхищённо малыш. — Я бы тоже…

— Так иди, — молвила женщина, — поиграй с ними. — Она нагнулась, поцеловала его в обе щёчки и выпустила ладошку из своей.

Лицо малыша озарилось улыбкой:

— Спасибо, мама, — он побежал по мягкому снежку вниз по склону горы, в деревню…

Ребята легко приняли его, усадили на санки, научили скатываться с гладкой крутой горки. Далеко разносился звонкий смех довольного малыша.

Потом стали играть в «Крепость». Малыш оказался в команде атакующих. Вместе с мальчиками постарше он мастерил снежки и всегда попадал в цель. Вот Гришка схватился за лоб, а вот Ваня получил сильный удар по носу.

— Ничего себе, ну и силища у малыша, — удивлялись ребята.

Малыш вдохновенно и совершенно серьёзно атаковал снежную крепость. Уже все её защитники попрятались за стеной, не решаясь нос высунуть, а малыш смастерил огромный ком и покатил его на крепость. Внезапно налетевший порыв ветра подтолкнул ком, и — бах! — в ледяной стене, казавшейся такой крепкой, образовалась дыра. А малыш уже новый ком лепит. Разбежались защитники, да и атакующие давно уже не принимали участия в «сражении», с ужасом наблюдая, как маленький белокурый мальчик разрушает их с любовью сделанную крепость.

— А чего вы не играете? — оглянулся малыш, забравшись на развалины крепости.

— С тобой мы больше играть не будем! — крикнул Гришка.

— Ты злой, злой! Ты играть не умеешь! — подхватили остальные ребята, а кто-то швырнул в малыша снежок, вслед полетели и другие.

Малыш, осыпаемый снежным градом, заплакал и крикнул, обращаясь неизвестно к кому:

— Отец! Я домой хочу!

В тот же миг он завертелся на одном месте и исчез, оставив за собой снежный вихрь, который налетел на обидчиков-мальчишек.

Неделю деревня была в плену снежной бури, когда же снег утих, поселяне выбрались было из своих домиков, но тут же и спрятались обратно: на дворе стоял невыносимый холод. Дома быстро остыли, печки не грели, хотя огню принесли в жертву все деревянные предметы — столы, лавки, сундуки, посуду. Увы, огонь не согревал людей в эту суровую и затянувшуюся зиму. Уже март заканчивается, а тут такой морозище на дворе.

— Осерчал на нас за что-то старик Мороз, не пускает к нам красавицу-Весну из-за горы, — говорили старики.

— Как же быть? — спрашивали молодые селяне.

На это старики отвечали:

— На поклон к Морозу идти…

Но идти через тёмный холодный лес никто не решался. Пока наконец одна юная дева, которая не могла без слез смотреть, как замерзают её младшие братишки и сестрички, как погибают от холода телята и овечки, не вышла из дому и не направилась к горе…

Было очень холодно, но девушка старалась идти быстро и не думать о свирепой стуже, потому что знала: если остановится — замёрзнет, а вместе с ней превратится в ледяную глыбу и вся её деревушка.

Девушка шла и уговаривала Мороза не быть таким жестоким, таким лютым. Она не знала, что скажет, когда доберется до дома старика Мороза, но верила, что ей подскажет сердце. Ветки хлестали её по лицу, метель сбивала с ног, каждый шаг давался с трудом.

Вдруг под ноги упало что-то чёрное. Девушка нагнулась, смела быстро снег, который успел уже закрасить черноту белым, и увидела маленькую птичку. Слёзы вновь навернулись на глаза девушки. Она подобрала замёрзшую птичку, спрятала в рукавицу. Сможет ли она вернуть Весну в свои края?..

Девушка только вошла в лес, самый сложный отрезок пути – в гору – был ещё впереди, как услышала трескучий стариковский голос:

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

— Ой, тепло, — ответила девушка и с замиранием сердца оглянулась назад: там возвышался крепкий длиннобородый мужчина, которого стариком можно было назвать только из-за серебра, подёрнувшего его волосы. Он усмехнулся в усы словам девушки и произнес:

— Понятно, почему ты единственная вышла из дому: сердце у тебя горячее.

Девушка подумала, что Мороз-то вовсе не страшный и сказала:

— Не могу смотреть, как замерзает всё вокруг. Давно уж Весне царить на земле время пришло, а тут…

— Не может Весна к людям идти, — резко прервал её Мороз и стукнул по земле посохом.

— Почему? — не оробела девушка.

Мороз снова усмехнулся: нравилась ему эта смелая девушка.

— Смотри сама, — он снова стукнул посохом, серебристые снежинки закружились вокруг девушки, завертели её. Девушке показалось, что она летит в потоке. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела, что находится в ослепительно белой пещере с высоким ледяным сводом. В дальнем углу она увидела сидящую спиной женщину в зелёном платье, расшитом, к её великому удивлению, живыми цветами.

Девица поняла, что это сама красавица-Весна. Низко поклонившись той, она с жаром заговорила:

— Весна-красна! Отчего ты нашу деревню стороной обходишь? Мы уже тебя и звали, и умоляли, а ты не идешь. За что ты нас наказываешь? Чем мы прогневали тебя? За всё прощения просим. Смилостивься, прекрасная, без твоей ласки погибаем!

Красавица обернулась, но улыбка не озарила её милое лицо.

— Подойди ближе, смелая девочка, — молвила она.

Девица сделала шаг, другой, обошла Весну и увидела, что на коленях той сидит белокурый малыш с грустными, обиженными глазами. Нельзя было не узнать в нем зимнего гостя деревни.

— Видишь, я не могу покинуть своего малыша. Мой маленький Годик расти никак не желает. Как был суровым Февралём, так им и остаётся до сегодняшнего дня. Хотя давно ему пора быть тёплым весёлым Апрелем.

— Отчего же он не растёт, хочешь спросить ты? — продолжила Весна, заглядывая в глубину глаз девушки.

— По-моему, она всё уже поняла, — ответил за гостью Мороз. — Иначе я не привел бы её сюда. Мне тоже надоело сыпать снега и насылать северные ветра. Устал я, отдыхать пора. Ну, что же ты стоишь? — обратился он к девушке. — Отогрей его сердце.

Девушка подошла к обиженному ребенку и, несмотря на то, что от него несло лютым холодом, сняла рукавичку и погладила его по голове. Из рукавички выпала птичка, но не взлетела, осталась лежать неподвижно. Девушка подхватила её и спрятала в ладонях.

— Что это с ней? — всхлипнул малыш. — Почему она не летает?

— Ей холодно. Она совсем замёрзла. Я нашла её в лесу. Она не могла даже держаться за ветку и упала мне под ноги. Многие животные замёрзли этой зимой, а ведь с приходом весны птицы так красиво поют. Ты слышал хоть раз, как поют птицы?

— Нет, — покачал головой малыш. — А это, правда, так красиво? — спросил он, обращаясь к своей матери.

— Да, милый. Звонкая песня птиц, журчание ручейков, хруст льда на реке — вот звуки весны, которые я так люблю!

— А ты хотел бы это увидеть и услышать сам? — спросила девица, снова погладила мальчика по волосам, заглянула в его глубокие глаза.

Малыш ненадолго задумался, потом ответил:

— Да.

Весна взяла у девушки птичку, поцеловала её, и та ожила, взлетела к ней на плечо.

— Я бы с радостью показала тебе все это, — девушка протянула малышу руку.

Мальчик, немного поколебавшись, вложил свою ладонь в её руку, и — о счастье! — она уже не была столь ледяной, она теплела, и с каждым шагом к выходу из пещеры малыш изменялся: он стал выше ростом, его волосы потемнели, плечи расширились. Изменилась и природа: девушка с радостью встретила ручьи, проталины на снегу, подснежники, грачей… Рука об руку в деревню входили девушка и стройный юноша с развивающимися волосами. А за ними шла Весна…

Соколиная песня

Как пройдёшь вересковую пустошь, увидишь с десяток огромных валунов, будто кругом стоящих, а меж ними родник… То место сильное, магией пропитанное. О силе его знали и оберегали от любопытных глаз. Местные женщины приходили сюда просить Богов о милости, даровать здоровье и исцеление, красоту и молодость, жениха достойного, деток крепеньких. Были и те, кто приходил за благословением и советом, как даром своим пользоваться, как жить с тем, что порой не под силу.

Она была из числа последних. Опустившись на колени в центре каменного круга, она закрыла глаза и молилась, как умела, прося научить её справляться со своей силой, дать внутренней твердости и принятия своей необычности.

— Для чего мне это? Зачем? — вопрошала она не первый раз. — Как справиться с этим и использовать на благо себе и другим?

Порыв ветра трепал её косу.

— Я не ропщу, почему я, но научите, как с этим жить?

Ветер нетерпеливо теребил край юбки, норовя залезть под подол, как будто говорил: пора, чего ты ждешь, чего медлишь?..

Она вздохнула и ткань мягко упала на траву. Ветер ожёг обнажённое тело холодом. Но это длилось лишь мгновение.

Она раскинула руки в стороны, чувствуя как кожу пронзают сотни иголочек. И вот уже порыв ветра неистово зовёт вперёд, вверх, за собой.

И руки уже не руки, а покрытые серо-коричневыми перьями крылья, и не вздохи вылетают из груди, а пронзительный крик птицы из небольшого крючковатого клюва…

…Сокол, следуя за ветром, совершал свой полёт. Вересковая пустошь, болотце, деревенька, земли, покрытые лилово-розовым бисером цветов, люди верхом на лошадях.

Соколиный взор остёр и замечает каждую деталь одежды охотников, каждый штрих их суровых лиц. Птица без труда нашла того, кто давно был мил её сердцу. Молодой эрл, недавно унаследовавший эти земли, вместе с деревушкой девушки-сокола, выехал на охоту со своими людьми.

Она не смогла сдержаться, чтобы не пролететь достаточно низко над отрядом и голосом не известить о своем присутствии.

— Смотри-ка, опять прилетел соколок! — сказал кто-то.

— Снова с нами охотиться намерен!

— Пускай, — сказал молодой эрл. — Мне люба эта птица. В прошлый раз забила десяток уток и всё нам оставила. Хорошая была добыча. Приручить такого сокола за честь, — эрл приложил руку к глазам, наблюдая за грациозным полётом птицы.

Нынешняя охота тоже выдалась бы на славу, если б не туман, сгустившийся и замутнивший головы охотников. Мужчины с трудом видели дальше гривы своих лошадей. Нужно было возвращаться, но ждали команды от эрла. А её всё не было.

Эрл пропал. В таком тумане легко было заплутать, конь мог оступиться, увязнуть в топи болота, сбросить седока...

— Хозяин! Эрл! — далеко разносил ветер голоса, но ответа не было.

Внезапно крик сокола разорвал этот туман.

— Что-то случилось, не нравится мне это, — пробормотал самый старый из охотников.

Сокол пронзительно кричал и кружил прямо перед мордами лошадей, пугая последних.

— Да тихо ты! — прикрикнул кто-то из людей на сокола, — Ишь, вьется!

— Будто зовёт нас куда, — сказал старый.

«Догадался наконец, старая башка! — выкрикнула птица, но, её конечно, никто не понял. — За мной уже!»

— Давай за птицей, осторожно, — сказал старший, — туман будто рассеивается...

Туман и вправду становился тоньше, видимость улучшалась…

— Где он? Где сокол?

— Здесь, — послышался хриплый голос, в котором охотники узнали голос своего эрла.

Ведя в поводу лошадей, мужчины через пару шагов смогли разглядеть камни, возле которых полулежал их предводитель, и сокола, который сидел на валуне. Наклонив голову чуть вбок, птица смотрела на эрла, а мужчина на неё.

— Лошадь оступилась, — прохрипел он, — я упал и, видно, сломал что-то. Звал вас, кричал, но ветер, видимо, в другую сторону.

— Да, если б не птица, мы бы ещё долго тебя искали, господин.

— Надо выбираться отсюда.

— Что это за место?

«Тут совсем рядом деревенька», — сказала птица, но её, разумеется, снова никто не понял.

Эрл посмотрел на птицу, она сидела очень близко, не боялась, не улетала, казалось: руку протяни и дотронешься.

Мужчина поднял руку, сокол, точнее соколиха уселась на нее, но тут же взлетела, поняв, что острыми коготками царапнула его кожу.

— Спасибо, дружище, — сказал эрл.

Птица скрылась за валунами, образующими круг, благодаря за спасение эрла и моля о его скорейшем выздоровлении…

Эрла устроили в ближайшей деревне, чтобы меньше беспокоить его повреждённую ногу. Двое охотников остались при нём, остальные отбыли.

Девушка из местных, что ухаживала за ним, приносила еду, взбивала подушки, меняла повязку, спросила:

— Говорят, вам помогала птица...

— Сокол. Вернее соколиха, — ответил эрл, разглядывая девушку. Она была хороша, а в её осанке, в манере держаться ощущалось достоинство, свойственное не крестьянке, а королеве.

— Вот посмотри, — эрл задрал рукав, демонстрируя царапины. — Она сидела здесь, как ручная.

Девушка скользнула взглядом по его руке, не удержалась и коснулась пальцами царапины.

Её прикосновение было едва уловимым и нежным одновременно, но по телу мужчины будто искры пробежали.

— Простите, — вздрогнула девушка, одернув руку, но эрл успел ухватить кончики её пальцев, притянул к себе. Наконец он смог поймать взгляд её глаз, которые она прятала, отводила.

Глаза были необыкновенные, таких он не видел раньше. Тёмно-карие, глубокие, они тем не менее обжигали. Они напомнили ему глаза соколихи, сидевшей на валуне…

Эрл поправился быстрее, чем ожидали, но уезжать не торопился. Девушка с соколиными глазами занимала его мысли и душу. Было в той девушке что-то загадочное, необыкновенное, он ощущал её непохожесть на других, чуял это, как животные чуют запах чужака. И тянулся на этот аромат необычности, ореол загадочности и магии...

— Вы снова будете охотиться, господин? — спросила она, зная, что эрл скоро покинет её деревню.

— Да.

— А тот сокол, думаете, не забыл вас?

— Уверен, что птичья память не такая короткая, как мы думаем.

Уезжая, эрл обратился к ней:

— Поехали со мной, возьму тебя ко двору.

— Не могу. Здесь мой дом, — ответила она, помедлив.

Он подошел вплотную, за подбородок поднял её лицо, чтобы видеть необыкновенные глаза, сводившие с ума.

— Ты уверена?

— Да, господин.

Он мог приказать, увезти силой, но ему хотелось, чтобы она следовала за ним по своей воле.

Резко опустив руку, он вскочил на коня и уехал.

А она побрела к валунам и, скинув одежду, взмыла в небо...

Физически эрл чувствовал себя отлично, но что-то происходило с душой. С сердцем. Ночью он видел вереск и камни, сокола и девушку с птичьими глазами. Иногда ему грезилось, что у птицы женская голова, а иногда девушка на его глазах обрастала перьями. Он выныривал из сна, и его сердце бешено колотилось, а тело сотрясалось от дрожи, но то был не страх, а какое-то невероятное желание обладать этой девушкой-птицей...

Эрл вернулся вскоре, но один, без охотников, и в деревню не заехал. Бродил по вересковой пустоши, нашёл каменный круг, и только собрался ступить в центр круга, как появилась соколиха.

Встретились друзьями. Он подставил ей руку в перчатке. Она приняла приглашение.

Он приезжал снова и снова. И в один из дней не выдержал — заехал в деревню. Птица проводила его до околицы и развернулась, полетела на пустошь.

В деревне он потребовал обед, но сидел, едва притронувшись к еде.

Наконец появилась она. С охапкой вереска. Увидев её в окно, он выскочил из избы и догнал. Развернул к себе, притянул и припал к её губам.

Вереск упал и рассыпался у их ног.

— Хочу, чтобы ты была со мной, — прошептал он, — моей законной женой.

Она долго и пристально смотрела в его глаза, и он не отвёл взгляда, его взор был открыт, и она поняла, что его намерение истинно.

Девушка вздохнула. Теперь она сама поцеловала его, горячо, но коротко, и сказала:

— Не смогу... Не проси...

— Почему?

— Лучше тебе этого не знать...

Он стоял среди рассыпавшего вереска, глядя ей вслед.

Ещё несколько дней эрл бродил по пустоши, ночевал у валунов, сидел в центре каменного круга, пил из родника. Он ждал и звал соколиху, но птица больше не прилетала.

Тогда он покинул эти края, думая, что навсегда.

Минул год, а может, и два, прежде чем вересковая пустошь вновь наполнилась звуками охоты. В какой-то миг, никто толком не заметил и не понял, как появилась соколиха. Эрл услышал резкий приветственный крик. И в тот же миг чья-то стрела пронзила птицу.

— Нет! — вырвалось из груди эрла. Он бросился туда, куда камнем упала птица.

Она лежала там, среди цветущей эрики. Его девушка-птица. Обнажённая, прекрасная, раненная, умирающая.

Он вытащил стрелу, заткнул рану куском своей рубахи. Она открыла глаза, взгляд был полон тумана. Увидев его лицо, девушка попыталась улыбнуться. Он услышал:

— Камни, круг, родник...

Он понял, о чем она говорит. Слёзы застилали ему глаза. Подхватив её на руки, он устремился к валунам.

Вскоре он был там. Место силы — особое, волшебное, ведьминское, магическое, да всё равно какое, лишь бы она жила!

Он и не удивился, заметив среди камней женскую одежду. Её одежду. Осторожно положив девушку на траву, он гладил её волосы и плакал, совершенно не стесняясь своих слёз.

Она открыла глаза на мгновение и всё же улыбнулась:

— Теперь ты знаешь...

Он принес её к месту силы и что?! Ничего не происходило! Волна злости захлестнула эрла! Он должен спасти ту, что горячо полюбил…

Обращаясь сам не зная к кому: к духу камней, небу или ко всем силам сразу, он выкрикнул что было мочи:

— Я запрещу охоту на птиц, лишь пусть она живёт!!! Клянусь, в моих землях не обидят больше ни одной птицы!

Говорят, три дня лил дождь, после которого вся пустошь буйно расцвела.

Удивительно, столько минуло лет, а люди этих мест по-прежнему исполняют приказ эрла: в этих краях не охотятся на птиц. Об этом рассказал мне хозяин деревенского паба, где я остановился во время своей поездки.

Легенда, которая последовала потом, привела меня к каменному кругу, поросшему вереском и эрикой. Путь до места силы, фигурировавшего в истории, оказался неблизким. И, достигнув его, я привалился к одному из камней. Услышал тихий плеск — родник действительно пробивался из-под земли.

Я трогал ладонью камни, вереск, омыл руки и утолил жажду родниковой водой. Картины древней истории оживали перед моими глазами, мне кажется, я даже слышал голоса охотников, звук летящей стрелы, пронзающей птицу, крик боли — её и его…

Переходя от камня к камню, я словно прикасался к прошлому… На один из валунов опустился сокол. Взглянув в глаза птицы, я почувствовал дыхание давно минувших дней и прожил историю эрла и девушки-сокола до конца. Теперь и вам изложил её так, как передала мне её хранительница Хизер[1].

[1] Имя Хизер происходит от английского heather — «вереск».

Хозяйка леса

Она сладко спала, иногда причмокивая пухлыми губками, и улыбалась. В зарослях орешника было спокойно. Ветки папоротника защищали от палящего солнца и дождя.

Зайцы и белки натаскали травы, сделав для неё ложе, птицы не пожалели своего пуха, так что её гнёздышко-люлька стало мягче перины.

Косули вскормили её своим молоком, белки приносили ягоды, соком которых вечно были перемазаны ее щёчки, и орехи, которыми она играла.

В самые холодные ночи её грели лисы, укутывая своими хвостами.

Здесь, рядом с ней, царило вечное перемирие: лисы и зайцы, волки и кабаны, совы и мыши — никто не трогал друг друга.

Птицы напевали ей самые сладкие колыбельные.

Волки сторожили ее покой.

Иногда поблизости раздавался выстрел. И тогда зайцы или лисы срывались с места, уводя охотников подальше от укромного уголка.

Она спала безмятежно, и шум леса был самой прекрасной песней для будущей хранительницы лесного мира.

* * *

Перед отправкой на материк, я остановился в деревенском трактире, где сдавалась пара комнат, которые громко было бы назвать номерами. Но за годы путешествий я отвык от удобств, и летом частенько ночевал под открытым небом, наслаждаясь сиянием звёзд.

Но сейчас стояла поздняя осень. Да и с людьми всё же было интереснее, ведь там, где собралось больше двух-трёх человек, жди бесед и занимательных историй. А собирать истории — моё самое любимое занятие после путешествий.

Ожидая ужина, я коротал время, рассматривая посетителей и прислушиваясь к их разговорам. В основном говорили о погоде, которая в этом году удивляла своей капризностью, да обменивались местными сплетнями.

Ко мне подсел седой, как лунь, старик:

— Раньше тут подавали самое лучшее в округе рагу из дичи. А теперь, — он махнул рукой: — курятина.

— Курятина тоже неплохо, разве нет? — спросил я.

— Значит, ты не едал правильно приготовленную дичь, — авторитетно заявил он.

— А почему перестали тут её готовить? — поинтересовался я.

— Расскажи, расскажи ему, Седой, — послышались голоса из-за других столов. Некоторые, как мне показалось, со смешком.

— И расскажу, — утвердительно заявил мой собеседник. — Меня Она не тронет.

Я приготовился слушать внимательно, предвкушая интересную историю.

— Обратил внимание на сильную хромоту хозяина? — спросил меня старик.

Дождавшись моего кивка, рассказчик продолжил:

— Он угодил в собственный капкан и чуть было не погиб в нем. Дойти до деревни не смог, а была на удивление лютая для здешних краев зима.

— Понятно, почему охота для него теперь табу, — протянул я.

— Э, всё не так просто, как тебе кажется, — Седой сделал многозначительную паузу и добавил: — Следом за ним на охоте пострадали его сыновья. Да ещё паре горе-браконьерам не повезло.

— Браконьерство — это не охота, — откликнулся я, хмурясь.

— Вот и Она так считает, — понизив голос, сказал Седой.

— Кто — она? — спросил я, тоже переходя на шёпот.

— Хозяйка леса.

— Нет никакой хозяйки у леса, выдумки — это всё, — услышал я реплику из-за соседнего стола.

— Так говорят лишь те, кому не довелось с ней встретиться, — ответил Седой.

— Или те, кто не браконьерствует, а придерживается рамок охоты, забивая пару уток или зайцев в строго отведённые для этого сезоны, — парировал мужчина, который не верил в существование некоей хозяйки леса.

«Ага, — смекнул я, — есть легенда, у которой имеются как сторонники, так и противники», и притаился, как лис на охоте, чтобы не спугнуть тайну, дразнящую своим ароматом.

— А ты вон спроси у Бороды, — кивнул Седой в сторону бородача, восседавшего за стойкой. — Он заядлый рыбак, и видел Её даже не один раз. Так ведь, Борода?

Борода хмыкнул что-то себе в бороду и уткнулся в кружку.

— Так, — перевёл Седой невнятный ответ рыболова. — Приглядывала Она за ним и его страстью к рыбной ловле.

— Ага, очень уж страстная эта страсть, — засмеялись в зале. — Сетями да бреднями ловит.

— Коли видали вы её, как она выглядит, а? — задал вопрос с подвохом тот же Фома неверующий, как говорят у меня на родине про таких.

— Как выглядит, как выглядит! — передразнил его Седой. — Хорошо выглядит!

— А подробнее?

Седой дернул плечами, прикрыл глаза, будто вызывая в памяти образ, и произнёс, делая короткие паузы после каждого определения:

— Высокая, статная, молодая, лицом смугла, волос рыжий, талия тонкая, глаза огнём горят, чудо как хороша!

— Да нет, дядя Седой, — перебил рассказчика молодой мужчина, как выяснилось чуть позже — сын трактирщика. Он поставил передо мной тарелку супа и сказал:

— У неё волосы светлые, по мне так с серебром, а батя говорит — седая.

— И как это понимать?! — захохотал Фома. — Тут рыжая, там седая, тут молодая, тут старуха?

— А так и понимать, что каждому Она в разном обличии кажется, — тоном, не терпящим возражений, сказал Седой.

— Верно. На батю она сильно рассердилась, — понизив голос, сообщил доверительно парнишка, — и вышла к нему не то, чтобы старухой, но грозной седовласой фурией.

— Её волосы скорее тёмные, мне сложно было разобрать. Все увитые травой, листьями и цветами, — подал голос рыбак. — Губы ярче малиновых ягод.

Я понимал, что это давний спор тех, кто верит в существование некой хозяйки леса со сверхъестественными способностями, и тех, кто даже мысли не допускает об этом.

Моё сердце радостно ухало в груди: оно любило тайны, поросшие мхом или покрытые пылью, а чуть ниже, в солнечном сплетении, рождалось желание пойти в лес и увидеть Её.

— Хотелось бы и мне с ней познакомиться, — закинул я наживку, в надежде, что кто-то из местных вызовется проводить меня.

— Ты охотник? — спросил меня Борода.

— Нет.

— Ружьишко всё же прихвати. Иначе шансов привлечь к себе внимания не будет, — не скрывая смешка, сказал один из неверующих.

— Да где ж его взять? — развёл я руками.

— Я одолжу, — с готовностью отозвался сын трактирщика. Мы теперь не охотимся.

— Только всё равно, увидеть её не так просто. Не каждому она показывается.

— Что и требовалось доказать, — хмыкнул Фома. — Если он увидит её, я признаю вашу легенду и буду всем о ней рассказывать.

На следующий день, вооружившись, я отправился в лес.

Стояла поздняя осень, погода менялась несколько раз в день: то дождь зарядит, то снег. Вместе с ружьём я одолжил у трактирщика и охотничьи сапоги, чтобы не увязнуть в местных лесах да болотцах.

Лес стоял мрачноватый и притихший, местами белели островки недавно выпавшего снега, но было ясно, что через пару часов он растает вновь.

Местные сказали, что волков здесь давно нет, но я всё же ощущал внутреннюю дрожь. Хотя тайна манила сильнее.

Сначала мне казалось, что в этом лесу вообще нет ни души — так тихо было вокруг. Но вскоре я уловил движение, несколько птиц сорвались с веток и умчались прочь с надрывным криком. Где-то, как мне показалось, кто-то выл. Но волков же здесь нет, сказал я себе, и, тем не менее, покрепче сжал ружьё.

Кажется, я бродил долго, не забывая сверяться с компасом, чётко зная, что выходить мне на север.

Ещё некоторое время спустя, когда я перешёл вброд ручей, я увидел белок, зайцев и ещё какую-то живность. Целую армию зверей, которые разбежались от меня, как будто я разворошил гнездо ужей, устремившихся в разные стороны, подальше от нарушителя их спокойствия.

«Надо же, — подумал я, — как их много всех вместе».

И тут я увидел кровь на снегу. Присел. След и кровавые пятнышки. Чей след? Похоже, лисицы. Я не охотник, но мальчишкой изучал книжку со следами животных, и след лисицы от зайца отличу.

Я пошёл по следам. Они прерывались большими кустами, преградившими путь. Я раздвинул ветки и почти нос к носу столкнулся с ней.

Глаза-бусинки на вытянутой мордочке, рыжая шерсть, острые ушки. Она смотрела на меня, как мне показалось, с вызовом, и не собиралась убегать.

Точнее, сделать ей это было очень сложно. Одна из лап была зажата капканом. Она пыталась уйти с ним, отсюда и цепочка кровавых пятен, а заметив меня, спряталась в кустах.

— Бедняжка, — пробормотал я. — Попробую тебе помочь.

Только в кустах это сделать очень сложно. Ветки уж больно тугие. Я попробовал отломать пару из них.

Она выжидала. Интересно, о чём думает зверь, находящийся в ловушке? Что за мысли мелькают в его голове, когда он видит глаза человека с ружьём?

Почему-то я был уверен, что она думает, а не просто испытывает инстинктивный страх.

Мне вообще казалось, что лисица не боялась, а вот я испытывал неуверенность и опасения: не цапнет ли она меня, когда я буду освобождать её лапу.

Пока я проламывал себе дорогу через кусты, говорил с ней. И мне казалось, что каждая сломанная веточка вызывала в ней дрожь.

Я объяснил, что мне нужно добраться до неё, чтобы снять капкан. Она как будто поняла и пододвинулась ближе. Ещё и ещё.

Продолжая разговаривать с ней, я достал нож, пояснил, что я и стрелять не умею, и её не трону, что я не охотник, пошёл в лес, ибо заинтересовали меня рассказы местных жителей о хозяйке леса. А нож мне нужен, чтобы раскрыть пасть капкана.

Она закрыла глаза, будто давая согласие.

К счастью, капкан был небольшим, расставленным для мелкого животного. В памяти всплыла история из детства: в нечто подобное (ловушку на сусликов, повадившихся на наш огород) попала соседская кошка, и мой дед высвободил её, но лапа осталась изувеченной навсегда.

Пока я проводил манипуляции с капканом, всё время ощущал на себе сотни взглядов. Будто со всех сторон, из-за каждого куста, с каждого дерева на меня таращились птицы и звери. Я не вру! Скорее всего, это моё воображение сыграло такую шутку. Если честно, я боялся обернуться, ожидая увидеть там сотни разных зверей и птиц.

Мне даже снова послышался вой, очень уж похожий на волчий. А уж хлопанье крыльев я слышал точно. Но в тот же миг лисица издала невероятный звук, вой прикатился и всё стихло.

Когда лапа была освобождена, лиса отскочила от меня, отодвинулась. Я хотел завязать ей лапу платком. Но она не дала, махнула шикарным хвостом и поковыляла прочь. Хромоножка... Потом остановилась, обернулась и кивнула головой, будто поклонилась, но это, скорее всего, опять моё богатое воображение.

Едва она скрылась за деревьями, движение пошло по веткам и кустам. Ну, точно: там были лесные обитатели. Зайцы, белки, птицы, и кто-то покрупнее. Они уходили в том же направлении, что и она.

Я вытер рукавом пот со лба и присел на какое-то поваленное ветром деревце — переварить случившееся. Платок белел на тёмной земле, под кустом…

Согревшись чаем из походного термоса, я решил, что пора возвращаться. Сверившись с компасом, пошёл по следам в обратную сторону. По ощущениям пора было показаться ручью, который я переходил вброд. Но его всё не было. И тут я увидел ту, ради которой был затеян этот странный поход в лес.

Она стояла шагах в тридцати от меня, под деревом. Светло-рыжие густые волосы, с проседью. Но кое-где пряди совершенно чёрные. Глаза — тёмные блестящие бусинки.

Взгляд тёплый. И намёк на улыбку, вроде Джоконды.

Придя в себя от оцепенения, я сделал шаг в её сторону.

Она лишь волосами тряхнула и исчезла за деревом. Я сорвался места, помчался туда, где только что стояла девица. Что-то рыжее мелькнуло впереди: может, лисий хвост, а может, и волосы незнакомки.

Точно она. Снова застыла, смотрит. Но стоило мне направиться к ней, опять исчезла за деревом. Что за игра!

В следующий раз она показалась на берегу ручья, который я нашёл с её помощью. Как я понял потом, она вывела меня из леса. Уже смеркалось, дни осенью обыкновенно короткие, и если б не хозяйка леса, я бы заплутал. Так я и рассказывал местным жителям, которые, надо отдать им должное, вышли к лесу с фонарями, когда я не вернулся ни к обеду, ни к пятичасовому чаю.

Среди них оказался и неверующий Фома, он слушал мой рассказ особенно внимательно, проницательно вглядываясь в моё лицо, видимо, прикидывая: сочиняю я или говорю правду.

Завершил я свой рассказ призывом не ставить капканы в лесу.

Не знаю, поверили мне или нет. Но я сам до сих пор под сильным впечатлением. Ведь в последний раз, когда хозяйка леса показалась мне, она сделала прощальный взмах рукой, и я увидел кисть, перевязанную моим платком. Тем, что я пытался завязать лапу лисе, когда она не далась.

Об этом я не стал упоминать в своём рассказе, ибо точно прослыл бы фантазёром. Хотя... как знать, как знать...

Удивительный магазин

Придерживая сумку левой рукой, Алина торопливо шла по улице. В туфлях без каблуков было удобно идти быстрым шагом. Позднеосенняя погода и не благоволила к размеренным прогулкам, но, даже если бы сейчас было тепло и солнечно, Алине было не до гуляния: она опять опаздывала.

«Это уже вошло в привычку», — говаривала её начальница, объявившая войну алининым опозданиям. До сих пор ни одному работодателю не захотелось смириться с нарушениями рабочей дисциплины, которые с завидным упрямством (на их взгляд) демонстрировала Алина. Именно опоздания и становились главной (и, пожалуй, единственной) причиной частой смены работы девушкой.

Все начальники в один голос заявляли, что работницей Алина была чудесной, но опоздания…

А что могла Алина с этим поделать? И выходила она из дома заблаговременно, и выбирала кратчайший маршрут, и всё равно опаздывала. Часто. Даже чересчур.

Что поделать, если по пути встречались старушки, которым надо было помочь донести сумку, щенки, которых надо было накормить, или котята, которых надо снять с дерева.

На прошлой неделе она увидела кошку, настолько больную и несчастную, что пришлось нести бедняжку к ветеринару, ну какая тут работа, графики, дисциплина?!

А прошлым маем в метро встретилась девушка, которая рыдала, сидя на полу вагона поезда, отпугивая своим видом пассажиров.

Только Алину подобным не запугать. Присела рядом, обняла, как давнюю подругу, наговорила ласковых утешений да подарила букет сирени, который везла начальнице — искупить своё предыдущее опоздание. Понятно, что когда Алина явилась в офис без букета да с двухчасовой задержкой после того, как проводила девушку до самого дома, ни о каком прощении не могло быть и речи…

Сегодня Алина вышла из дома за два с половиной часа до начала рабочего дня, хотя её нынешний офис располагался в тридцати минутах езды. Раннее утро и отсутствие дорожных пробок обещали ей добраться до работы без приключений и вовремя, что порадует её начальницу, назначившую испытательный срок до конца недели. Осталось продержаться всего два дня без опозданий и с ней подпишут годовой контракт. Но…

До офиса осталось две остановки, когда Алина, взглянув на часы, решила что ещё слишком рано и она сможет прогуляться пешком.

Выйдя из автобуса, девушка огляделась и свернула с центральной улицы в переулок. Интересно же: тут она, кажется, не бывала. Или была, но так давно, что улочка кажется незнакомой.

Алина шла, с любопытством рассматривая архитектуру старой части города, любуясь яркими листьями на деревьях. Поблуждав немного, поняла, что сбилась с пути, и теперь стремительно возвращалась назад, пытаясь выйти на центральную улицу.

У крыльца одного из домов Алина увидела старичка в длинном тёмно-сером драповом пальто и такой же шляпе, из петлички выглядывал яркий цветок.

«Вот удивительно», — подумала Алина, подходя ближе. Старик опирался на тросточку и издали был похож на какого-то сказочного персонажа.

«Если б шляпу ему, как у волшебника, — подумала Алина, — да бороду подлиннее…»

Чем ближе она подходила, тем мрачнее становилось её лицо. Последние шагов двадцать она неслась по тротуару, а сумка, ставшая вмиг тяжеленной, хлестала по боку.

— Вам плохо? — прокричала Алина, успев подхватить старика под локоть, прежде чем тот упадет. Осторожно помогла ему сесть на ступеньку, расстегнула воротник пальто, старик был в сознании, но тяжело дышал.

— Потерпите, я сейчас, — она бросилась в подъезд и позвонила в первую дверь. На счастье, ей открыли и тут же без колебаний и потери драгоценных минут вызвали скорую.

Карета скорой помощи прибыла быстро, пожилому мужчине измерили давление и погрузили в машину. Алина решила сопровождать беднягу в больницу, ибо ответить на вопросы медперсонала не смогла, как впрочем, и они не дали ей никаких ответов о его состоянии.

На работу в тот день (как и на следующий) Алина не пошла. Было радостью услышать от доктора, что пациента привезли вовремя и что теперь он в не опасности. Врач выразил Алине благодарность, отметив её отзывчивость, ибо минуты решали всё.

Но большей наградой для Алины была улыбка совершенно удивительного старичка — её нового знакомого.

Звали его Альберт Германович. Родственников у него не было. И Алина вызвалась принести необходимые ему сейчас вещи. Альберт Германович сыпал шутками-прибаутками и совершенно не жаловался на судьбу.

— А вам некуда спешить? — спросил он Алину, лукаво улыбаясь, как будто это не ему совсем недавно было плохо и не его в больницу доставила завывающая скорая.

— Совершенно некуда, — выдохнула Алина, понимая, что на эту работу теперь не надо будет и завтра, и послезавтра…

— А работа? — решил уточнить Альберт Германович.

— Я… в отпуске, — улыбнулась Алина, мысленно скрестив пальцы. Врать не хотелось, но и рассказывать новому знакомому правду было ни к чему.

Старичок посверлил её лукавыми и совершенно молодыми, но при этом мудрыми глазами, как будто что-то прикидывая. Наконец удовлетворенно кивнул и назвал адрес.

По адресу, который Алина записала со слов Альберта Германовича, оказался букинистический магазин.

«Об этом старичок ничего не сказал мне», — Алина ещё раз сверилась с адресом.

«Мда», — пробормотала она. Но всё же решилась проверить, подойдет ли ключ, переданный ей старичком.

«Надеюсь, тут нет сигнализации», — подумала она и, оглядевшись по сторонам, вставила ключ в замочную скважину. Ключ вошел легко и также легко повернулся дважды. Сигнализации не было. Алина толкнула дверь и вошла внутрь, услышав мелодичный перезвон дверного колокольчика.

Щелкнув выключателем, Алина ахнула: перед ней был огромный зал, от пола до потолка заставленный стеллажами с книгами. Девушка зачаровано пошла между рядами полок, читая названия на корешках, трогая некоторые книги кончиками пальцев.

У одной из стен стоял стол с картотекой, кресло и касса. Видимо, здесь и сидел хозяин или продавец магазина (Алина даже не представляла, кем именно был Альберт Германович).

Девушка положила свою сумку на стол рядом с раскрытой книгой для записей, на странице значились какие-то фамилии и цифры. Алина пожала плечами, обошла стол и увидела открытый сейф. В нём лежал потертый портфель, который и просил принести старичок. Сказал, что у него там все нужные вещи. «Забавно, хранить их в сейфе, вместо денег», — мысленно улыбнулась Алина.

Оставив портфель рядом со своей сумкой, девушка решила еще немного побродить по магазину. Он напоминал библиотеку, но всё же был иным. Здесь было так уютно, что хотелось остаться, устроившись с какой-нибудь интересной книгой прямо на полу у одного из стеллажей.

Алина бродила вдоль полок, и ей казалось, что она слышит какие-то голоса: то тихий шепот, то звонкий смех. «Странно, как будто кроме меня тут есть ещё кто-то», — подумала девушка, совершенно не испугавшись. Временами ей даже чудилось, что за ней кто-то подглядывает и перешёптывается за её спиной.

«А может это книги — живые? И у них есть глаза и губы», — фантазировала себе Алина, продолжая путешествие между рядами книг.

Сколько здесь всего! Целой жизни не хватит, чтобы это перечитать. Кулинарные книги… Помнится, она мечтала путешествовать и узнавать кухни разных народов мира. Рука девушки замерла возле книги рецептов, которая всем своим видом будто говорила: «Ведь можно приготовить и дома разнообразные блюда, чтобы хоть немного приобщиться к тем странам, что тебя манят».

Кивнув мысленно: «А ведь и правда», Алина пошла дальше.

Здесь были книги по дизайну и шитью, рисованию и вышиванию, архитектуре, инженерии, строительству, медицине, химии, машиностроении, воспитании… Казалось, здесь есть обо всём на свете! Вот музыкальный отдел, тут — истории знаменитых художников, а это — великие изобретения. Чуть поодаль совершенно не о великом — простые секреты цветоводства. Её мама очень любила выращивать цветы, ей бы понравился этот раздел.

Гуляя от стеллажа к стеллажу, Алина заметила приоткрытую дверь. И ей показалось, что она услышала чей-то тоненький голосок: «Наконец-то…»

Оглянувшись и не заметив ничего подозрительного, Алина вошла в другую комнату. Она была меньше торгового зала. Из окна падал сумеречный осенний свет, и Алина решила включить электричество.

Здесь вдоль стен были полки, на них — какие-то подшивки. Подойдя поближе, Алина увидела, что на корешке каждого такого томика значились фамилия и инициалы. Движимая каким-то внутренним чувством, девушка нашла полку, где фамилии начинались с буквы «Р». В глаза сразу бросилась подшивка «Разумова А.А.» Не понимая, что это значит, Алина взяла её в руки, чувствуя, как будто опять чьи-то негромкие голоса ободряют её действие.

Откинув картонную папку скоросшивателя, Алина увидела школьную тетрадку. Обычную тоненькую тетрадку, на обложке которой маминой рукой было выведено: «для сочинений и изложений ученицы 3 «В» класса Разумовой Алины».

Девушка слышала, как громко стучало её сердце. В голове не было мыслей о том, как могла здесь оказаться её школьная тетрадка. Перед ней был образ третьеклассницы с двумя русыми косичками, в задумчивости грызущей кончик карандаша.

Она перелистнула обложку. Слова расплывались перед глазами, наконец девушка смогла прочесть: «Кем я хочу стать после школы… Я пока не знаю, что это будет за работа. Главное, чтобы я могла помогать всем. И вдохновлять. В том числе своим примером. Вдохновлять стать лучше и добрее, просто делать то, что ты не можешь не сделать. Делать то, что просит твоя душа. Слушать зов сердца…»

Алина вспомнила, что весной того самого года, когда в классе писали сочинение, она подобрала раненого стрижа (ударился со всей скорости о высотку и упал), и выхаживала его, несмотря на протесты мамы и запрет приносить птицу домой.

Как странно, десятилетняя девочка и так глубоко мыслила...

Из воспоминаний Алину вернул звук колокольчика.

— Ой, что это? — вслух спросила Алина.

«Посетитель, посетитель», — услышала она или подумала, что слышит.

— Посетитель, — повторила она и тут же, захлопнув тетрадь, поспешила в зал.

В дверях мялся парень. Растерянный, с потухшим взором, какой-то поникший – отметила Алина.

Заметив девушку, парень пошел по направлению к ней. Алина уже хотела сказать, что магазин закрыт, но почему-то вместо этого просто улыбнулась.

— Здравствуйте, — сказал посетитель. — Я звонил вчера. Моя фамилия Павлов.

— Павлов, — повторила Алина. Взгляд упал на книжицу с заметками и тут же зацепился за строчку:

— Павлов Александр Иванович, — прочла она и добавила с улыбкой: — Действительно, звонил.

Рядом с именем посетителя Алина увидела пометки: «Арх-ра?» — «Путеш-я!».

— Так что вас привело к нам? — спросила девушка, — Архитектура? — наугад спросила она.

— Так точно, — расплылся Александр в улыбке. — Ищу интересные, старые книги об архитектуре. Сам не знаю, чего ищу, но… ищу, — добавил он.

— Архитектура, — кивнула Алина и пошла к стеллажам. — Кажется, это здесь, — не очень решительно сказала она, настроившись, что сейчас будет блуждать между полками, но к своему удивлению обнаружила на первой же из них книги по архитектуре.

— Да! — торжественно воскликнула она. — Пожалуйста, выбирайте.

«Надо же так удачно угадать», — подумала Алина, и снова ей показалось, что где-то рядом кто-то тихонько смеется.

— Что здесь происходит?! — пробормотала она.

— Вы что-то сказали? — Александр оторвался от изучения полки и посмотрел на девушку.

— Нет-нет, не буду вас отвлекать, — ответила Алина и решительно направилась в соседнюю комнатку, какой-то голос в голове настойчиво звал её туда.

— Павлов, — бормотала она себе под нос. — Александр Иванович…

Букву «П» она увидела сразу, это ж рядом с «Р», с которой начиналась её фамилия. Но найти «Павлова» среди сотни-другой подшивок так быстро она не ожидала, тем более что фамилия не редкая. Первый же томик, за который зацепился взгляд, имел на боку обозначение с нужной фамилией и инициалами. С некоторым волнением, как будто у нее в руках нечто очень драгоценное, Алина сняла картонную папку с полки и открыла.

Внутри тоже была школьная тетрадка для сочинений. Только ученик был постарше — семиклассник. Прежде чем перевернуть страницу, Алина испытала угрызения совести: это ж личное, а я тут как будто в душу лезу. И тут же услышала опять чей-то шепот. «Читай скорее, пока он не ушел. Тебе можно».

Набрав в лёгкие побольше воздуха, как будто она собирается нырять, Алина раскрыла тетрадку.

«Я мечтаю объехать весь свет, быть может, даже совершить кругосветку, как герои Жюля Верна. Но это не самоцель — объехать весь мир. Мне хочется узнавать, как живут люди в разных уголках света, во что верят, что любят. Прочувствовать и проникнуться историями, характерами, особенностями дальних земель…»

— Путешествия, — вспомнила Алина второе слово-пометку возле фамилии посетителя, сделанную рукой Альберта Германовича, и поспешила назад, в зал.

— Нашли что-нибудь подходящее? — спросила Алина, возвращая Александра из задумчивости, с которой он листал книгу.

— Даже не знаю, — растерянно ответил парень.

— А вам точно архитектура нужна? То есть книги по этой теме, — поинтересовалась Алина.

— Да, — ответил парень и после небольшой паузы добавил: — Я сын архитектора и по рекомендации отца поступил в вуз на ту же специальность. Но, если честно, совершенно не ощущаю в себе тех же способностей, что есть у папы. Он проектировал новое здание вокзала… А мне… Меня интересует архитектура с точки зрения истории. Да, интересно, что значат те или иные формы и стили, как и что строили разные народы и так далее. Но самому проектировать современные здания мне не хватит таланта.

— Это просто не ваше, — сказала Алина.

— Отец возлагает на меня большие надежды, — вздохнул парень.

— Возможно, вам стоит развивать свой интерес к истории архитектуры, — осторожно сказала Алина. — Уверена, что отец бы гордился сыном-профессором по истории архитектуры.

— Весьма вероятно, что это так, — улыбнулся Александр, — как раз нашел хорошую книгу у вас по данной теме. Возьму её, — и парень стал искать на полке ту самую книгу, что заинтересовала его.

— Да, конечно, — сказала Алина и поспешила добавить: — А ещё можно изучать архитектуру разных народов, путешествуя по всему миру.

Сказала и затаила дыхание, наблюдая за реакцией парня. Кажется, пару секунд, а может и больше, Александр находился в задумчивости, а его рука замерла на корешке книги. Повисла тишина, Алина даже перестала слышать смех и голоса, которые за время пребывания в магазине буквально навязывались ей.

Потом парень резко обернулся и посмотрел на девушку.

— Интересная мысль, — сказал он наконец.

Алина несмело улыбнулась, в голове крутилось, что она сморозила глупость и лучше бы молчала. Но то, что она услышала от посетителя в следующую минуту, перечеркнуло все её сомнения.

— Знаете, я ведь мечтал о том, чтобы путешествовать. Помню, школьником не было для меня ничего увлекательнее, чем крутить глобус, наугад выбирая точку на шаре, а потом искать в географических энциклопедиях и книгах информацию о выпавшем месте. Я представлял, что за люди там живут, чем они любят заниматься, какие истории хранятся в их памяти, какие блюда они готовят на ужин, какие сказки рассказывают детям… Представлял, как гуляю по улицам иностранных городов, захожу в местные забегаловки, слушаю разговоры людей... Вы мне подали замечательную идею! Для начала поищу стажировку за рубежом по истории архитектуры. А дальше — видно будет!

— Я бы с удовольствием почитала ваши путевые заметки, — неожиданно для себя сказала Алина, — и не только об архитектуре, а о людях, традициях, сказаниях…

— Вы меня очень вдохновили, — сказал Александр, — у меня как будто крылья за спиной выросли. Спасибо вам!

Улыбаясь, Алина пожала плечами и сделала вид, что пытается разглядеть у него за спиной крылья. Крыльев, конечно, там не было. Но то, что плечи его расправились, парень как будто вырос на несколько сантиметров, а глаза засияли, это было очевидно.

— Где у вас отдел о путешествиях? — спросил Александр.

— Путешествия… — протянула Алина.

Она хотела сказать, что не знает, ибо, как и он, впервые в этом магазине, но в ту же минуту снова услышала шёпот: «У окна третья полка справа».

— Третья полка справа у окна, — послушно повторила она, а про себя прошептала: — Спасибо, кто бы вы ни были.

Парень ушёл, забрав с собой две книги по истории архитектуры, которые, скорее всего, передарит отцу, почему-то подумала Алина, и тремя путеводителями.

Уходя, он ещё раз горячо поблагодарил девушку за совет. Слова парня о том, что она вдохновила его, что дала ему снова ощутить вкус жизни, грели сердце Алины, растекались теплом по телу, улыбка не сходила с её губ, и хотелось петь и танцевать.

Алина вспомнила, как однажды вдохновила подругу на участие в конкурсе парикмахеров. С тех пор она — известный на весь город мастер, к которой записываются чуть ли не за полгода. А в школе благодаря её поддержке одноклассница смогла выйти на сцену, чтобы прочитать свои стихи и сорвать не только аплодисменты, но и получить приглашение на местное радио для участия в программе. Алина припомнила еще пару таких историй. Радость за других всегда переполняла её. Удивительно, но вдохновляя других, она наполнялась счастьем, которым тут же хотела поделиться.

Покружившись по залу в ритме вальса, Алина увидела портфель на столе.

— Ах! Мне же пора к Альберту Германовичу. Надеюсь, он порадуется, что клиент ушел довольным и приобрел книги.

Альберт Германович порадовался, но сказал не совсем то, что ожидала услышать Алина:

— Он приобрёл нечто большее, чем книги, дорогое дитя. Он снова обрёл себя, не так ли? — старичок подмигнул ей.

— Хочется верить в это, — сказала Алина.

— У него ведь горели глаза, а за спиной крылья выросли, или ты не заметила этого? — улыбнулся старичок.

— Кажется, так и было, — кивнула Алина и засмеялась. Так легко стало у неё на душе.

Ей хотелось спросить о комнате, в которой хранятся школьные сочинения, о голосах, которые давали ей подсказки, но когда она открыла рот, то вопрос, слетевший с губ, удивил даже её саму:

— Вы — волшебник?

— Нет, я просто хранитель. Ты уже поняла, что это не совсем обычный магазин. Туда приходят не только и не столько за книжками. Посетители — потерявшие себя, своё направление в жизни, сбившиеся с пути, забывшие о том, кто они на самом деле, чем хотят заниматься и чему посвятить свою жизнь. И я всего лишь напоминаю им об этом.

Алина слушала, затаив дыхание. И верила. Верила каждому слову старичка.

— Магазин существует не одну сотню лет. Когда-то он был не букинистическим магазином, а лавкой чудес, хижиной мудреца, а когда-то хранитель перемещался по свету в повозке. Сегодня подобные центры есть в разных городах и странах, но находит нас далеко не каждый. Мне уже много лет, и мне нужен преемник, чтобы обучить его и передать дела. Но работа хранителя очень ответственная и быть им могут только добрые, чуткие сердцем люди. Найти достойную замену не просто.

— И как… вы нашли? — с замиранием сердца спросила Алина.

— Уверен, что да, — и с улыбкой старичок подмигнул ей.

Вместо заключения

Я мечтаю собрать большую коллекцию историй. И дело не в хитросплетениях сюжета, интригах и особых героях. Главное – в особой атмосфере, скорее даже – душе истории. Если вы обладаете подобной жемчужиной — поделитесь, напишите мне, давайте собирать их вместе.

Впереди у меня еще много дорог. Так что продолжение следует…