Сказание о Великом обманщике и Мудрейшем учителе – Куташе Богоравном

Глава 1

♪ Мелодия: Ed Van Fleet – Lady of the Stream ♪

Просторный амфитеатр Большого Совета весенним шмелем звенел от громких криков и невнятного гвалта. Прекрасные эльфы-иста́ши вскакивали с мест, трясли кулаками и грозили карами. Взлетали в воздух и оглушительно трещали магические хлопушки. Длинноволосые дивные эльфы не слышали призывов к тишине. Они галдели птицами на базаре, они закусили удила. То было не планирование войны или новых налогов для Сокрытого княжества Э́до, нет. То высокородные эльфы обсуждали, как проводить ритуал встречи весны на воде. Это было важнее чего угодно, важнее всего.

Князь Эрлиро́н устало растекся по трону и окидывал недовольным взглядом взбеленившихся эльфов. Юная Княжна Калалитэ́ль вжалась в спинку кресла и дрожала осинкой на ветру. Отец все чаще брал единственную наследницу на заседания, но она никак не могла привыкнуть к количеству знатных эльфов, имеющих свое мнение, и решительно его высказывающих. Но самое ужасное было в том, что никто из них не смотрел в самую суть, не видел, что все споры и громкие слова не стоят даже сухого прошлогоднего листа.

Вдруг в зал, переполненный эльфами и криками, через окно под самым потолком влетела стайка веселых птичек. Они громко чирикали, щебетали и гонялись друг за другом. Их юркий разноцветный танец увлек Калалитэль, напомнил их бессмысленное заседание. Улыбка коснулась губ Княжны. Она хихикнула. Порозовели от смеха щечки. Птички дергали друг друга за хвосты, гневно чирикали, и Калалитэль развеселилась, засмеялась громко-громко. Страх нашел выход в веселье.

Первым удивленно глянул на дочь Князь Эрлирон. Затем и остальные лорды отвлеклись от ругани, перешедшей в обидные тычки и зубоскальства. Юная Калалитэль хохотала, прикрыв рот обеими руками, хохотала до слез в сиреневых глазах. Немного оскорбленные эльфы вскоре разгадали причину смеха. Разноцветные птички продолжили носиться над головами и весело выдергивать перья из ярких хвостов. Кто-то хмыкнул, кто-то беззлобно улыбнулся, кто-то принялся хохотать на пару с Княжной. Злые слова растворились в наступившем веселье, что, конечно же, заметил дальновидный правитель. Князь Эрлирон громко хлопнул в ладоши и сказал:

– Коли вы, многоуважаемый члены Совета, закончили свои препирательства и споры, то давайте дадим слово Княжне Калалитэль. Она подготовила речь и готова выступить перед вами с предложением.

Калалитэль закашлялась и перестала смеяться. Сердечко подпрыгнуло и застучало быстро-быстро. Она так долго готовилась к этому моменту, столько сил приложила, столько эльфов опросила, бумаг исписала, и в конец измучила любимую нянюшку А́лму, рыжебородую гномиху. Княжна поднялась с удобного кресла, незаметно обтерла вспотевшие ладошки о церемониальное зеленое платье. Весенний луч скользнул по багряным кудрям, прыгнул на аккуратный золотой венец.

Княжна подошла к деревянной трибуне перед многоярусным амфитеатром. Поднялась по маленькой лесенке, сколоченной специально для нее. Калалитэль бросила испуганный взгляд на эльфийских лордов, снисходительно рассматривающих юную наследницу Княжества. Всем было интересно, что такого сможет поведать им несмышленая малявка. Чем удивит? Набрав в грудь побольше воздуха, маленькая эльфийка произнесла тонким звенящим голоском:

– Да здравствуют все присутствующие здесь лорды и леди. Да здравствуют все их домочадцы. Да будет наше собрание услышано и поддержано духами.

– Да здравствует! – в один голос оглушительно прогремели лорды и одна миниатюрная леди.

Калалитэль открыла рот, чтобы продолжить, но тут пернатая радужная подружка упала камнем вниз и села на трибуну. В умных черных глазках девочка увидела доброту и поддержку леса, его бескрайнюю любовь и мудрость. Робко улыбнувшись, эльфийка протянула руку, и птичка прыгнула в открытую ладонь. А потом и вовсе угнездилась на плече Калалитэль и затихла. Затих и Совет. Всем было ясно, что духи леса, озера Таэ́ллос и всех окрестных земель просят внимательно выслушать наследницу. И только одна черная тень в дальнем углу зала завозилась ядовито-зелеными всполохами.

– Мы спорим с вами о праздновании весны… – так громко, как могла, заговорила Калалитэль. – Но что есть такое весна?

Ближние лорды удивленно захлопали длинными ресницами и покосились на Князя. Не получив ответа или жеста, эльфы нахмурились, но промолчали.

– Мы говорим о ритуалах на воде, но знаем ли мы наверняка, этого ли просят духи? – продолжала вопрошать тишину Калалитэль.

Вздох изумления прокатился по залу. Уж не хочет ли эта малышка сказать, что они, лорды и мудрецы, ничего не понимают в государственных делах?

– Когда мы в последний раз говорили с Природой напрямую? – спросила Княжна, и всем показалось, что птичка кивнула ее словам. – Зимой мы бегаем по первому снегу. Летом собираем праздничные желуди. Но что если все не так? Что если духи и Природа хотят не этого?

– Неужели юная леди Калалитэль обвиняет нас в пренебрежении законами Природы? В неправильном исполнении ритуалов, м? – вдруг проскрипел один из лордов, сгорбленный седой старик.

Господин Россанэ́ль прожил много сотен лет, служил еще великому Эндерло́ну, деду Княжны, и был известным мудрецом. Прочие эльфы закивали его словам, захмурили брови. Им тоже очень не нравились обвинения в свой адрес.

От тяжелого взгляда маленькая Княжна захотела спрятаться, заползти под трибуну, укрыться на груди отца. Но птичка, сидящая на плече, ободряюще чирикнула, захлопала крыльями. Калалитэль выпрямила спину и не показала испуга, не сдалась под напором старших.

– Я только лишь хочу сказать, господин Россанэль, что Природа не любит одинаковости. Каждый год она меняется и обновляется. А мы продолжаем жить по-прежнему.

– Неслыханно! – вскочила со своего места единственная дама в Совете, госпожа Арэ́ль. Ее грудь вздымалась, кровь прилила к белоснежной коже некрасивыми пятнами. Всем своим видом она излучала страх. И черно-зеленая тень в углу пошевелилась, вкусно облизнулась. – Дорогой Князь, неужели вы не пресечете эти кощунственные речи, что позволяет себе ваша собственная дочь?!

Но не успел ответить Князь Эрлирон. Еще громче зазвучал голос Калалитэль. Он коснулся купола, сплелся с золотистыми лучиками, брызнул солнечным потоком вниз.

– Когда в последний раз вы, высокомудрые лорды Сокрытого княжества Эдо, в последний раз выходили на берег озера Таэ́ллос? Когда смотрели в небо и считали звезды? Когда дарили цветы стоячим камням Священной Рощи? И не по принуждению ритуалов и традиций, а по собственному желанию?!

Серые тени упали на лица эльфов-исташи. Гневливость сменилась задумчивостью, раздражение – взволнованностью. И правда, когда же? А звонкий голосок не унимался, проникал в сердца, в самую суть.

– Как только сошли снега, я стала ходить к озеру. Я видела, как оно оживает. Я следила за прочным льдом, как он истончался и ломался. Льдины бились друг с другом, словно в горячей битве, и пели свои последние песни. Ветер наполнялся теплом и влагой. Воздух хотелось пить. Природа разгоняла зимние тучи и дарила острову О’Ке́лла свою любовь и надежду…

Князь Эрлирон, поддавшись магии чудесного детского голоса, не мог поверить, что его маленькая девочка способна на такие возвышенные речи. Отцовское сердце наполнялось гордостью и стучало быстрее, а глаза наполнялись гордостью. Калалитэль стояла перед всеми, царственно распрямив спину. Калалитэль станет хорошей Княгиней Эдо.

– И когда сошел лед, когда ушли из озера последние льдины, я увидела их, – голос Калалитэль вдруг дрогнул. Она прижала ладошки к груди и подняла глаза вверх, чтобы скрыть подступившие слезы умиления и восторга. – Княжеские апельсиновые рыбки очнулись от долгий зимы. Они поднялись из тины, из самых темных и глубоких вод озера, чтобы приветствовать меня.

Вздох удивления пронесся по залу, затаившему дыхание. Грузная госпожа Арэль, как подкошенная, рухнула на свое место. Неодобрительно и недоверчиво закачал головой старик Россанэль.

– Не может такого быть, дитя, – прошамкал старый эльф, облизнув пересохшие губы. – Всем известно, что апельсиновые рыбки отходят от зимнего сна лишь к тому времени, когда час ночной сравняется с часом дневным. Оттого и собрались мы тут, ведь с каждым годом их просыпается все меньше. А ты смущаешь нас и утверждаешь, что все уж минуло и мы опоздали?

Заместо ответа Княжна закусила губу и украдкой смахнула жемчужную слезинку. Новая горячая волна страха подкатила к горлу. Краем глаза Калалитэль заметила черно-зеленую тень, довольно шевелящуюся в углу. Своего давнего преследователя. В юном сердце в неравный бой вступили страх и упрямство, желание доказать свою правоту. Княжна вздернула носик и обиженно проворчала:

– Именно это я и хочу вам сказать!

И упрямство взяло верх. Упрямство, подтвержденное исследованиями.

Калалитэль взмахнула маленькой ручкой, и во все стороны брызнули зеленые искорки. Впервые колдовала она перед столь огромной толпой. Тень в углу завозилась. Искры крутанулись в вихре раз, другой и сбились в плотный комок. Княжна дунула и магия рассеялась. Любопытная радужная птичка спрыгнула на трибуну возле крошечного аквариума. Клюнув прозрачное стекло, птичка громко защебетала и покинула онемевшее заседание.

Из аквариума, помахивая в воздухе хвостом, выпрыгивали три апельсиновых рыбки.

– Мы позабыли о Природе, лорды и леди… – строго, словно делая выговор детям, сказала Калалитэль. Она обводила эльфов взглядом, полным триумфа, но всеми силами старалась повторять отцовскую величественность. – Она уже проснулась. И дело не в том, что рыбок в озере становится меньше к нашему празднику, а в том, что за приготовлениями мы проглядели всех рыбок…

Первым отмер старик Россанэль. Опираясь на сучковатый посох, он подошел к трибуне и присмотрелся к аквариуму. Княжеские апельсиновые рыбки продолжали выпрыгивать из воды и сверкать чешуей в солнечном свете. Вздохнув, эльф поднял взгляд на девочку, долго и внимательно изучал ее необычные сиреневые глаза, багряные волосы, простой венец на голове. За спиной Княжны маячила тень отца, могущественного Князя, и что-то еще.

– Так что же нам тогда делать? – примирительно спросил Россанэль.

Дыхание Княжны перехватило, а сердце бухнулось в ноги. Она смогла, смогла убедить их и перебороть! И у нее уже было готово решение.

– Перенести празднование на десяток дней раньше, – ответила Калалитэль.

– Мы можем не успеть… – прошамкал задумчиво Россанэль. – Но ежели на то есть желание Княжны и Князя…

– То наше желание, – подтвердил Князь Эрлирон, положив тяжелую ладонь на плечо дочери. – Коли это сообразно Природе и любо духам, нам следует подчиниться.

– Да-да… – глухо согласился старик.

Лорды и члены Совета пристыженные и задумчивые, столпились у выхода. Им нестерпимо хотелось покинуть залу, где они столкнулись с давно позабытыми ощущениями. За многовековые устои взялась девчонка и одержала верх. Что же будет дальше?.. Черно-зеленая тень недовольно побулькала в углу, посветлела и исчезла в лучах яркого дневного солнца.

Князь Эрлирон тепло улыбнулся любимой дочери и наследнице. Голубые глаза лучились счастьем, а сердце заполняла отцовская гордость. В Калалитэль проснулся и взыграл дух великих предков. Она будет мудрой и дальновидной Княгиней.

Раскрасневшаяся счастливая Калалитэль выскочила из зала последней. Княжеские апельсиновые рыбки выпрыгивали из аквариума, крепко зажатого в детских ручках. В коридоре на Княжну буйным ветром налетела любимая подружка Ата́ри Ами́н. За время обучения воинскому ремеслу у отца златокудрая эльфийка вытянулась и стала выглядеть старше Калалитэль. Но не утратила она ни игривости, ни легкости характера, ни умения крепко и верно дружить.

– Как же все прошло, милая Калалитэль? – взволнованно пропела Атари, приплясывая от возбуждения на одной ноге.

– Поговорим в моих покоях, – совсем как взрослая ответила Калалитэль, поглаживая бочок аквариума.

– Так бежим же скорее! – воскликнула подружка, схватила Княжну за руку. И они ринулись по длинным, залитым светом коридорам эльфийского лесного дворца.

Вода из аквариума расплескалась. Испуганные апельсиновые рыбки нырнули поближе ко дну и затаились. А две счастливые девочки бежали и заливистый смех летел впереди них. Служанки уступали им дорогу и ярко улыбались вслед. Многочисленные учителя не останавливали эльфиек – весь дворец уже знал о триумфе Калалитэль.

Довольные эльфийки ворвались в просторные комнаты Княжны. В танце они закружили свою любимую а́ни[1] – гномиху Алму, кутавшуюся по началу весны в десяток разноцветных шалей. Встопорщилась рыжая борода. Могучими руками Алма обняла своих драгоценных воспитанниц, со всей любовью, до хруста в косточках прижала к широкой груди.

– Ани, это такой удивительный, удивительный день!

– Ани, она такая умница! Все-все вокруг только о ней и говорят!

– Ани, ты бы видела глаза Россанэля, когда я показала ему рыбок! Он просто не мог поверить, что это не магия!

– Смотри, ани, вот они, вот они – рыбки!

И девочки продемонстрировали нянюшке наполовину пустой аквариум. Из холодной воды на Алму смотрели черные напуганные глазки. Гномиха нахмурилась, рыжие брови сошлись на переносице, а руки уперлись в бока.

– Это что же, добрые мои эльфийки, разве так я вас учила, разве так воспитывала?! Для того вы сегодня все утро приманивали и ловили апельсиновых рыбок, чтобы ко дню, как они станут не нужны, заморить их без воды?!

Две пары удивленных глаз будто впервые увидели аквариум. Раздалось смущенное ойканье. Алма отобрала рыбок и плеснула им водицы из высокого расписного кувшина. Ярко-оранжевые чешуйки заблестели с новой силой. Благодарные рыбки выпрыгнули из воды и взмахнули хвостами.

– Так-то вы заботитесь о ближнем… – сокрушенно покачала головой Алма. Аквариум она поставила на каминную полку рядом с баночкой с фейской пыльцой и прошлогодним сухим букетиком ромашек.

– Я забочусь! – вдруг вспылила пристыженная Калалитэль. В ней взыграли детскость и обида, а на глаза навернулись слезы. – Я столько времени потратила на наблюдение за Природой! Я так долго готовилась! Они меня слушали! Они сделают так, как я сказала! И я стану самой лучшей, самой мудрой Княгиней Эдо, ведь я их всех посрамила, я!..

– Посрамила? – прогудела Алма, растягивая гласные, обрывая тираду Княжны. И в голосе ее полыхнули молнии гнева. – Так ты сказала?

– Да… – всхлипнула Калалитэль испуганно. Она совсем запуталась. Что же не понравилось ани в ее словах, ведь она же все сказала верно…

– Нет для правителя ничего хуже, чем желать посрамления ближнего, – сурово поджав губы и уложив руки на груди, четко проговорила Алма. – Не принесет это добра никому. Одно лишь горе и упадок.

Оторопевшая Атари, наконец, встрепенулась. Послышались ей в голосе любимой ани знакомые сказительные нотки. Не любила она вмешиваться в споры между Алмой и Калалитэль, не по нраву ей были препирания и ссоры, а сердце разрывалось и желало вернуть всем мир и смех. Так и теперь, стоило Княжне насупиться, а нянюшке тяжело задуматься, как Атари схватила обеих за руки и увлекла на большую, мягкую софу.

– Ани, Ка́ли, ну не дуйтесь, будет вам! – запричитала сладким голосом Атари, обнимая попеременно то подружку, то няню. – Ани, милая, любимая, хорошая, а расскажи нам сказку!

– А вот и расскажу, – быстро согласилась Алма, расчесав пятерней бороду и поправив съехавшие шали. – А вам полезно будет послушать, как до́лжно правителю себя вести, а как – нет.

– Ты же рассказывала нам о правителях минувшей зимой, – возразила Атари. – Про Ньолиса и его битву с Хладным Королем, и мы все поняли…

– То был хороший пример, правильный, – кивнула Алма и устремила внимательный взгляд на багряноволосую Княжну. Довольная Калалитэль завозилась и устроилась на софе поудобнее. Вся ее обида ушла, стоило няне пообещать новую историю. – Но был и другой правитель, который стремился стать лучшим и посрамить всех на своем пути к величию. Много имен и прозвищ получил он, заслуженных и горьких. В песнях и сказаниях величали его то Великим обманщиком, то Мудрейшим из учителей. Было у него множество прозвищ, но имя одно – Кута́ш. И правил он в одной провинции в далекой горной стране под названием Сарсга́рд, или иначе – А-Лун Сарсы́-Гар…

[1] А́ни – тетушка (эльф.)

Глава 2

♪ Мелодия: Fearless Motivation Instrumentals – Opportunity ♪

В стране, где ветер любовно обнимает горные вершины, где солнце дает начало родникам в ледниках, где редкие плодородные долины становятся прибежищами для людей строгих нравов, жил-был землевладелец по имени Кута́ш Благонравный. Не был он ни великим воином, ни знатоком традиций. Одевался повелитель в обыкновенный халат, как простейший из смертных, подхватывал длинные смоляные волосы шнурком из конского волоса, да работал не меньше пахаря в знойный день. И больше всего на свете любил он свою жену, маленького сына да мудрые книги.

В Зеленой Долине, где он жил и правил, где до того жили и правили его отец, его дед и прадед, и все из его предков, не было недостатка ни в еде, ни в мелких радостях. За советом и стар, и млад приходили к Куташу, и уходили довольными и просветленными. Не делал он различий меж людей, все в его глазах были равны – что жрец, что повелитель, что воин, что простой землепашец. Цыкали на Куташа старейшины долины за такое попрание дворянской чести и установленных законом границ, но сделать ничего не могли. Был Куташ хорошим и добрым правителем, плодородны были земли под его управлением, и счастливы подданные.

Одна беда извечно преследовала Куташа многомудрого и занятого, аки весенняя пчела – позабыл он не только о различиях меж видов людей, но и о подношениях богам. А в тех краях не было ничего важнее уваживания и поминания богов, пребывающих в облике различных животных. Иной раз приходили старейшины к Куташу в нагорный дом и говорили:

– Господин наш, впервые в сезоне запела над священным дубом птичка ца́о – то добрый знак, сулящий хороший первый урожай. Задобрить нужно Медную Ящерицу, чтоб не отобрал у нас Повелитель злаков пропитание!

А Куташ, не отрывая взгляда от заморских трактатов, им отвечал такими словами:

– О, мои дорогие господа, не тратьте понапрасну времени и силы. Хороший урожай обеспечен нам будет плотиной, что завершили мы прошлой осенью. Разольются вешние воды так, как нам будет нужно, не потопят домов и добрых людей, а только илы плодородные оставят. Но коли это так нужно вам, принесите Медной Ящерице жертву и за мою семью.

И уходили Старейшины покачивая головами, облысевшими от многих дум и забот. Приносили жертвы за своего господина, увлеченного науками, да про себя поругивали его. Плотина, это, конечно, хорошее дело, только с освященными веками ритуалами все равно как-то вернее. А Куташ верил, что не стоит полагаться только на милость богов, надо и самому что-то делать.

А в другой раз, приходили Старейшины и вели за собой его жену прекрасноликую и луноподобную Айсу́н. Клали они тогда Куташу на стол священную книгу А-Лун-ай и требовали взять вторую жену, как и полагается любому богобоязненному правителю, как заведено у лучезарного повелителя Алебастрового Коня. Тогда брал Куташ любимую Айсун за белые руки, утирал краем рукава жемчужные слезы и отказывался предавать любовь своей единственной и создавать гарем, ради соответствия правилам из книги. Хмурились и злились Старейшины, но помалкивали, до поры, до времени.

Так и жили они в Зеленой Долине. Куташ Благонравный вместо молитв читал труды инженеров и механиков, поклонению богам предпочитал науки и размышления. Прелестная Айсун с няньками и подругами растила первенца, бойкого и смышленого Ба́оше. Шли за днями дни, летели недели и месяцы, сменялись времена года, и только высокое небо привычно целовало белоснежные верхушки гор.

Все изменилось одной весной, когда после студеной зимы задули вниз, в долину непривычно холодные ветры. Выбежал одним утром маленький Баоше из отцовского дома и устремился к озеру с ледяной водой, поудить мелкой рыбки. Не уследили за прытким мальчиком няньки, не доглядели подружки. Оступился и полетел Баоше в озеро вниз головой, а течение понесло его дальше от берега. Раскричались, раскудахтались женщины, бросились в стылую воду, да повыскакивали, не смогли и шага сделать.

На крики выскочил Куташ, да обмер на мгновение от ужаса. Любимый маленький сынишка захлебывался и из последних сил звал отца на помощь. Испугалось сердце, прыгнул отец в студеную воду. Десятки тысяч мелких ледяных зубов впились в горячую кожу Куташа, но не отступил он. Перестал уж кричать и звать Баоше, лишь держал головку над льдистой смертной пеленой и быстро засыпал. Потянулась рука к руке, схватила и прижала к широкой груди.

Вытащил отец сына из лап смерти. Сам едва не пропал, но смог.

Долго еще болел Куташ, носа не казал из спальни. Побледнела и осунулась прекрасноликая Айсун, едва не схоронившая всю семью. Погнали от дома всех нянек и подружек, что за малышом не уследили. Но то была лишь часть заботы. Когда правитель оправился и пошел повидать сына и наследника, прознал он, что ни один лекарь не способен победить болезнь. Слишком долго ледяная вода касалась юного, неокрепшего тела, слишком быстро проникли внутрь холодные горные ветры.

Плакала Айсун, не находила себе места, не знала, как помочь своему малышу. Закрылся в кабинете перепуганный Куташ, перебрал все книги и трактаты, опросил всех лекарей из ближних и дальних деревень. Никто и ничто помочь Баоше не могли. Мальчик, едва начавший познавать мир, медленно умирал в горячке и бреду. Отнялась у него сперва одна нога, затем другая, и уже начали холодеть пальцы рук.

Айсун сама поила сына питательными отварами, растирала руки, меняла компрессы, спать оставалась у изголовья. Куташ уж подумывал направиться в столицу ко двору самого Ши-бана[1]А-Лун Сарсы́-Гар, упасть ему в ноги, отдать себя в рабство, но истребовать лекарство. И чем больше его отговаривали, тем больше Куташ уверялся в правильности решения. Пока одной темной, ветреной ночью в его заваленный бумагами кабинет белой тенью не проскользнула Айсун. Возлюбленная жена распростерлась в земном поклоне перед правителем и молвила:

– Дозволь говорить, мой Господин, прежде чем прогонять меня.

Обескураженный поведением Айсун, Куташ дозволил.

– Жрецы, Старейшины, их жены и наши подданные в один голос сказывают, что болезнь нашего единственного Баоше справедлива и происходит от божественного гнева. Слишком долго наш род пренебрегал традициями, не выказывал почестей жрецам, не уважал ритуалы, не приносил богам достаточных жертв, не уваживал их молитвами и благоговением. Оттого и наслали они на нас это испытание.

– Не хочешь ли ты сказать, любовь моя… – выдохнул Куташ, облизнув пересохшие губы. Сердце его болезненно кололось и билось с трудом.

– Я лишь передаю тебе то, о чем и так все говорят… – сухо проговорила Айсун, с трудом удержавшись от рыдания. В такой момент она не могла позволить себе лишних эмоций, даже если внутри все сгорало в огненном вихре. – И нам стоит просить прощения и милости у богов, а не у людей. Я уже принесла драгоценные жертвы и свою кровь алтарям Двенадцати…

– Сказали ли жрецы, что желают боги от меня? – спросил Куташ, чувствуя, как сотни острых лезвий пронзают его сдавленное горло.

– Почтения и покаяния… – прошептала Айсун, не отрывая взгляда от циновки на полу. – Немедленно.

Куташ поднялся из-за стола, прошел к круглому окну, сокрытому легким тюлем. Отсюда открывался прекрасный вид на огромную зеленую долину, окруженную высокими горными пиками и хребтами. Покатые крыши домов блестели от недавнего дождя в свете яркой полной луны. Легкие облачка подгонял крепкий ветер. Далекий надсадный кашель коснулся слуха Куташа. Обернувшись, он заметил краешек одежд Айсун, мелькнувший за закрывающейся дверью.

Куташ решился. Ради сына он не убоялся Ши-бана, сидящего на мраморном троне во дворце, не убоится и богов.

Шелковый халат, изукрашенный вышивкой и драгоценными камнями, остался лежать на высокой спинке стула. Шнурок из конского волоса упал на лист белой бумаги, другим концом зацепив густые чернила. Кривые черные разводы сложились в слово «выбор». Сердце Куташа застучало, но усилием воли он остановил болезненный бег.

Тень, облаченная в белоснежные одежды умирающего, проскользнула мимо крепких стен нагорного поместья. Она двигалась легко и бесшумно, огибала освещенные улочки и большие открытые площади. Ветер трепал длинные черные волосы, рвал и задирал одежды. Упрямая тень шла все дальше и дальше. Воды потеплевшего озера встретили ее сожалением, плакучие ивы пообещали молиться, запах цветов говорил, что еще не все потеряно. Куташ шел в горы, туда, где он сможет остаться наедине с богами, попросить у них помощи и прощения, как и было наказано.

Чем выше он поднимался, тем холоднее и злее становился ветер, тем сильнее петляла тропа. Босые ноги касались острых камней, оставляли кровавые подношения богу гор и дорог. Куташ не осмеливался растереть замерзшие пальцы, не решался остановиться и перевести дух. Впереди разрасталась алчущая, голодная темнота. Через нее был перекинут тонкий веревочный мост. Прочный, как сама сталь, но маленький и жалкий, в сравнении с громадой гор и злобой ветра.

Первый шаг окровавленной ступни на подвесной мост отозвался в ущелье плачем и стоном. Следом послышался хохот и вой. Куташ шел вперед, не оборачиваясь, и длинные волосы закрывали ему обзор. Грубая веревка врезалась в тонкие белые пальцы, колола и жгла. А Куташ все равно шел и тихо звал. Каждый шаг он поминал имя благого бога и молил о помощи.

– Лазуревый Осетр, Медная Ящерица, Аметистовый Ворон… Услышьте меня, о боги… Рубиновая Кошка, Алмазный Аист, Золотая Змея, простите вашего слугу и раба за непочтительность… Хрустальная Лебедь, Сердоликовая Бабочка, Алебастровый Конь, не бросьте в нужде кающегося… Топазовая Обезьяна, Цитриновый Барс, Бирюзовая Собачка, помогите спасти моего сына…

Ветер с уханьем и разудалым свистом принялся раскачивать подвесной мост, словно детские качели. Куташ со всех сил вцепился в веревки и, откинув волосы на спину, уставился в высокое небо. Словно этого было мало, небо разразилось громом, следом за которым из-за ближнего хребта налетела могучая туча. Захлестал дождь, крупные капли омывали лицо и глаза Куташа. Но не измученное тоской и болью сердце.

– Боги, где же вы?! – кричал в ярости Куташ и рвал веревки моста. – Я пришел к вам, я грешен и я молю о помощи! Вы не увидите более от меня непочтительности и невнимательности! Я стану вашим самым верным слугой, только спасите Баоше!

Усилившийся дождь до нитки промочил белый халат Куташа. Грянул раздирающий гром, сверкнула сотней алмазов молния. Ветер глумливо захохотал и рванул мосток. Слышался в этом хохоте не только вой природы, но и всяческие смешки и издевки правителей всех земных и небесных сил. Слабый человечек поскользнулся, сверзился с высоты своего роста, едва удержался от того, чтобы не рухнуть в ущелье.

Тьма внизу облизнулась, позвала к себе. Предложила разменять жизнь на жизнь, но ничего не пообещала наверняка. Либо да, либо нет. Боги тоже умеют быть непостоянными. Куташ вздрогнул, распахнув глаза, сердце стучало в висках и заслоняло мысли и разум. Страх проник в каждый челн.

– Боги… – зашептал Куташ, не в силах оторваться от Бездны. – Помогите спасти моего сына…

Но боги промолчали. Только небо проливало бесконечные слезы на согбенную спину.

И человек, подгоняемый ужасом, пополз на коленях обратно, сломленный стихией и неотвеченной молитвой. Возле сердца разгорался пожар обиды и несправедливости. Куташ ждал помощи от богов, ждал, что те услышат его, обратят благосклонное внимание на представителя один из наивысших каст. Какое жестокое разочарование! Ни боги, ни люди, никто не может вернуть жизнь и здоровье маленькому Баоше!

Уставший и измученный Куташ подполз к краю скалы на животе. Белый халат был измазан грязью, кровью и водой. Ветер, как умалишенный, продолжал рвать и ломать подвесной мост – единственную дорогу, ведущую прочь из Зеленой Долины. Ночь разрезалась осколками молний. А Куташ прислонился к торчащему валуну и задумался. Он выкажет богам всевозможное почтение, он будет проводить дни и ночи у их храмов и алтарей, он принесет им в жертву половину своего состояния, и, может, тогда, они услышат. А если нет…

Печальный дождь лишь усилился.

[1] Ши-бан (сарс.) – Правитель земель, аналог короля в А-Лун Сарсы́-Гар

Глава 3

Грязный и измученный Куташ ввалился в супружескую спальню только под утро. Красавица Айсун по-прежнему проводила каждое мгновение своей жизни у постели их сына. Мужу осталась только холодное ложе и сожаления.

Прошла неделя. За ней другая. Все это время Куташ проводил у Храмов и алтарей Двенадцати богов. Каждый день он приносил жертвы, дарил немыслимые драгоценные подарки, своей рукой закалывал коз и овец. Жрецы не уставали удивляться перемене в поведении своего Господина. Пролившаяся щедрость не могла не радовать их. Не преминули жрецы и Старейшины попенять Куташу за его неразумность и пренебрежение, требуя новых и новых подношений. И повелитель дарил и дарил им ценности, и скот, и рабов. И тогда жрецы обещали Баоше выздоровление и долгие года жизни.

Только с каждым днем Айсун становилась все бледнее и нелюдимее. Ибо никакие молитвы и отданные богатства не могли вернуть сыну жизнь и здоровье. Мальчик медленно угасал. Он перестал узнавать родителей, перестал приходить в себя, холод из пальцев рук распространился до локтей, холод из ног дошел до мужских органов. Безутешная мать рыдала, в приступах безумия рвала на себе одежды и волосы.

Куташ, не в силах больше видеть страдания своей семьи, вновь заперся в кабинете. Жрецы и Старейшины настырно стучали в двери, требовали выходить на молитвы, требовали еще даров, но повелитель больше не отвечал. За месяц истовой веры он не получил ни помощи, ни облегчения, ни участия. Боги не слышали, а их человеческие служители лишь жаждали обогащения. В ушах повелителя стоял смех, что слышал он той ночью на качающемся мосту. И вновь Куташ решил погрузиться в дела, которые всегда приносили покой его сердцу – в науку.

Повелитель ушел в подвалы нагорного поместья, а затем и глубже, в скальные подземелья, где когда-то его благородный дед оборудовал магическую мастерскую. Редко Куташ прибегал к помощи магии, хотя и слыл великим творцом и заклинателем. Тяжелый труд и создание прекрасного своими руками были ближе ему и роднили с простым народом.

В бешенстве и крайней нужде отчаявшийся отец принялся творить магию. Древние манускрипты и истлевшие книги уводили его в мудрость и знания веков. Среди ночи из грубо обтесанного камня выходили серые тени то ли предков, то ли духов, и нашептывали на позабытых языках. Коли удавалось Куташу в полудреме и полузабытии от усталости расслышать слова, совершал он немыслимые прорывы в своих исследованиях.

Дни летели за днями, но Куташ не видел их смены. Слеза падала за слезой, стон раздавался за стоном, но не позволял он себе отвлечений ни на отдых, ни на сон. И чем дольше упражнялся он с магией и эликсирами, тем сильнее и ловчее становились его руки, тем больше он прозревал, но не глазами, а внутренне. Открывались Куташу мертвые знания и могущественные заклинания. Пробегали сами собой меж пальцев разряды молний. И наполнялся повелитель уверенностью, что у него-то все получится, что он единственный во всем свете, кто способен удержать Баоше от ухода за горизонт. И чем сильнее он становился, тем больше рос гнев на богов, кои молча посмеялись над ним, его бедой и нуждой.

Одним летним утром, когда облетели все цветы с деревьев и установилась первая жара, осунувшийся господин ввалился в комнату к умирающему сыну. В испуге бросились врассыпную служанки и лекари, вскрикнула от удивления и ужаса Айсун. Не узнала черноокая красавица своего мужа в этой тени из нижнего мира. Куташ единым криком выгнал из комнаты посторонних и рухнул у постели холодного сына. Прикосновение горячных губ ко лбу дало надежду – жив, еще жив! Из складок пыльного платья достал он флакон с переливающимся зельем. Вскрикнув вновь, схватила Айсун мужа за руки, залилась слезами.

– Господин мой, что же на вас нашло? Где же были вы? Неужто не знаете, что боги отвернулись от нас и нет нам спасения? Не губите, дайте мне побыть с нашим Баоше последние дни!

Заслышав такие слова, оскорбленный Куташ выдернул холодные руки и в раздражении прикрикнул на жену:

– Совсем ты ополоумела, Айсун?! Я спасу жизнь нашему Баоше! Ни люди, ни боги не смогли – но есть в моих руках сила!

– Господин, но ведь коли и боги не смогли… – прошептала Айсун, прижимая ладони к груди. Внутри она вся помертвела.

– Видишь! – взмахнул Куташ в воздухе склянкой с драгоценным эликсиром. – Здесь то, что даже боги не смогли бы сотворить!

Тогда перепуганная Айсун принялась своим телом загораживать умирающего сына. Она кричала и билась, словно раненная лебедица, уверенная, что муж отберет у нее последнее дыхание Баоше. Рывком Куташ отбросил от себя непокорную жену и откупорил магическое зелье. Комната наполнилась тонким ароматом сосны и мяты. Айсун взвизгнула, принялась звать слуг и Старейшин на помощь, но никто не пришел. Все поместье будто вымерло от криков супругов.

Куташ смочил губы сына снадобьем и прислушался к тяжелому дыханию. Послышалось ему, будто Баоше вздохнул судорожно и задышал вдруг легче и ровнее. Воодушевленный, отец влил рот мальчику все зелье, целиком и полностью. Айсун тихо сползла по стене, совершенно лишившись чувств. А повелитель, не сводя взгляда, начал свое бдение у постели сына.

Закончился день, клонился к концу вечер. Куташ дозволил служанкам вынести из комнаты очнувшуюся Айсун – как бы ни любил он свою красавицу-жену, жизнь сына сейчас висела на волоске. В ночи из тонких стен и круглых окон поползли серые дымки туманов. Куташ усматривал в них любопытные лица, различал длинные стариковские бороды и горящие глаза юношей, ушедших в самом цвете лет. Перешептываясь, духи облепили собой все пространство, залезли к Куташу в глаза и в легкие. Они смотрели его глазами, они слышали его ушами. Они желали ему победы и жизни его сыну.

Куташ не отворачивался от духов. За месяц сидения в подземелье он сроднился с ними, хотя и не говорил никому об их присутствии. Духи были лучше и честнее богов, духи пришли с помощью и дали ему надежду. А боги? Что боги… Их служители жаждали обобрать его до нитки, а сами боги не ответили на его просьбы и покаяния.

С рассветом Баоше глубоко вздохнул, словно от долгого сна, словно вынырнул из тех ледяных вод, что удерживали его столько дней. Слабые глазки распахнулись и принялись искать. Ветром принесло тихий вздох:

– Отец…

Куташ разрыдался, закрыв лицо дрожащими руками.

– Отец, почему ты плачешь?.. – вновь просвистел мягкий шепот.

– Потому что ты остался со мной, сын мой… – ответил срывающимся голосом Куташ.

– Как мог я оставить вас, отец…

И слабая улыбка коснулась губ юного Баоше.

В комнату с криком счастья ворвалась Айсун. Сердце матери переполнилось такой любовью и благодарностью, что она боялась умереть от сильных чувств прямо здесь, у ног выздоравливающего сына. Она целовала холодные пальцы мальчика, обнимала и шептала самые теплые и нежные слова. На Куташа Айсун боялась поднять взгляд. Она не поверила ему, пыталась помешать своему мужу и господину. За буйный нрав строптивых жен в их землях наказывали плетьми и изгнанием. И рядом с любовью поселился страх больше никогда не увидеть сына.

Украдкой стерев слезы, Куташ вышел, оставив мать и сына наедине. В дивном саду, под ветвями персикового дерева он присел передохнуть. По высокому летнему небу проплывали пушистые облака. Рядом журчал мелкий ручеек, прыгая с камня на камень. Теплый ветер коснулся лица и принес остро-сладкий запах далекого костра. Но не было на душе повелителя мира.

Приготовляя чудодейственный эликсир, дал он себе страшный зарок. Коли излечится Баоше, так уж не оставит он в покое никого из богов. Покажет всем этим безучастным бессмертным, что и обычный человек способен быть им равным. Способен посрамить их и сам стать богом. Более мудрым и справедливым. И от этого решения гнев в сердце и разуме Куташа поумерился, уступил место четкому планированию господина и повелителя богатых земель.

Баоше расцветал на глазах. С каждым днем болезнь отступала. Теперь он мог чувствовать кончики пальцев рук, двигать закоченевшими ногами. Не прошла еще половина лета, как смог он подняться из постели и сделать шаг. Но слишком уж долго маленький мальчик провел лежа, слишком долго ноги его пребывали в холоде полусмерти. Шагнув, Баоше упал на пол и больно изранился.

Понял тогда Куташ, что за все, даже за рукотворные чудеса, требуется платить. С тех пор пришлось Баоше ходить, опираясь на изящный посох, и позабыть обо всех детских играх. А гнев в сердце Куташа только приобрел дополнительную силу, нашел новый горячий источник. Знал повелитель, что протяни ему боги руку помощи, тогда сын его не сделался бы калекой. Но ослепленные своим всемогуществом и жаждой даров и жертв, они давно наплевали на нужды людей в подлунном мире.

Как только опал первый желтый лист с дерева гинкго, собрался Куташ в далекое странствие, чтобы начать вершить справедливую месть. К тому же, требовалось ему поправить свое положение, ибо отдал повелитель большую часть богатств жрецам богов. И за эту жадность винил он также не только смертных прислужников, но и самих богов, допускающих несправедливости.

Сидящая у окна Айсун обмерла, завидев спину удаляющегося мужа. Все прошедшее время она ухаживала за сыном, словно служанка, а не госпожа в своем доме, и боялась показываться повелителю на глаза. Не выгнал ее Куташ, но и не смотрел более, как на любимую жену. И сердце Айсун обливалось кровью и горем. Да не выдержало, решило принять позор, казнь и изгнание, лишь бы получить последнее объятие перед расставанием.

Выбежала Айсун, нагнала мужа и обвила белоснежными руками со спины, задержала, остановила и разрыдалась. Вздохнул горько и свободно Куташ, мягко коснулся рук любимой жены.

– Что же ты, прекрасноокая Айсун, теперь слезы льешь? – спросил Куташ, устремив увлажнившиеся глаза к закату. – Не ты ли избегала меня, не ты ли не смотрела в глаза, не ты ли супружеское ложе оставила?

– Я, мой господин… – всхлипнула и задрожала Айсун. – Вели казнить рабу свою, но дай сперва надышаться воздухом возле тебя…

– Глупая, – улыбнулся Куташ и привлек любимую к себе. – Ни за что я не смог бы прогнать тебя, ни за что не прожил бы без тебя и дня…

И счастливая Айсун, восстановленная в жениных правах, потянулась за поцелуем к устам. И наказал Куташ жене хорошо следить за домом и за сыном. А уж он вернется, когда кто-либо из богов, посрамленный, покорится его воле и силе. И Айсун благословила мужа на подвиги.

Глава 4

С тем и покинул Куташ Благонравный пределы родной Зеленой Долины. Прошел он по единственному мосту, который ветер и непогода рвали под его ногами, и очутился в огромном мире, коим был А-Лун Сарсы́-Гар, страна Дорог и Мостов. И ждали его впереди храмы двенадцати богов, самых почитаемых и самых глухих во всем мире.

Одетый, словно небогатый путник, шел Куташ своей дорогой, не выбирая пути и поворотов, а лишь куда глаза глядят. Видел он множество разных деревень и городов, долин и лугов. Некоторые взбирались высоко к снежным шапкам гор, некоторые струились ручьями у подножий. Лупили по глазам богатство и бедность, сбивали с твердого шага. Повелитель благополучной долины мог лишь скрипеть зубами на произвол со стороны богатеев, жрецов и даже самого Ши-бана, да поделать пока что ничего не мог. И чувство несправедливости снедало его, и гнало дальше, и лишь укрепляло в решимости посрамить богов и освободить людей от гнета.

Миновал Куташ Дорогу Железных караванов, Дорогу Благословенных снегов, Дорогу Пряных трав и множество других горных дорог, только Дорогу Дождей обходил стороной. И вот, за очередным хлипким веревочным мостом, показалась глубокая впадина долины.

Тучны были долинные пастбища, обильны рисовые террасы, плодородны фруктовые сады, да только запущены и дики. Шел Куташ по мощеной дороге и диву давался! В солнечный погожий день каждый грамотный крестьянин и ремесленник заместо работы корпел с кисточкой над свитком, а каждый неграмотный сидел на площади и слагал гимны. И никто, совершенно никто не обрабатывал полей и не собирал урожай персиков, лишь маленькие дети подбрасыванием палок сбивали сочные фрукты.

Подошел Куташ к плохонько поющим крестьянам, уселся в заднем ряду, ибо из-за пыльности одежд легко сошел за своего, и тихо полюбопытствовал:

– Почто же мы, любезный брат, полей не обрабатываем?

Не ответил поющий крестьянин в драном сером халате, даже молитвенно прикрытых глаз не открыл. Тогда спросил Куташ во второй раз:

– Почто же мы, дорогой брат, фруктов не собираем, загниют ведь и попадают!

Повел бровью крестьянин и цыкнул зубом на болтуна. Тогда спросил Куташ в третий раз:

– Почто же мы, драгоценный брат, сидим тут весь день да глотки дерем?

Распахнул очи крестьянин, взорвался грязной бранью. Так и разобрал Куташ среди цветистых междометий, что и сами крестьяне не рады целями днями славословия петь, вместо работ в полях. Да только возвышается над их Топазовой Долиной Храм, в котором живет сама Топазовая Обезьяна, богиня юности и весны, и не дает она им ни покоя, ни труда, ни отдыха. Требует денно и нощно записывать эпитеты о ее красоте, о каждом движении, об оттенках шерстки в свитки, а не умеющим писать петь и придумывать новые слова, возвеличивающие ее весну и молодость. Покивал Куташ, посочувствовал трудягам, да поторопился покинуть площадь, пока стражи не побили его палками за срыв молитвы.

В груди загорелся огонь. Впервые за время долгих странствий, наткнулся Куташ Благонравный на земли, управляемые богом. Тут и настала пора впервые ему поквитаться с высшими да показать подданным, что нет ничего страшного в чванливых богах, что ничем не лучше они человеческих господ, а потому обязаны относиться к свободным людям, как к людям.

Бродил Куташ по Топазовой Долине до самой ночи. Притворялся то путником, то паломником, заводил разговоры, слушал и смотрел. Многое стало ясно Куташу. Была богиня заносчива и себялюбива, с каждым годом лишь сильнее жаждала лести, комплиментов и восхвалений, пока не довела свой народ до голода и истощений. А ее верные жрецы и храмовники жрали сладкие фрукты, пили кислые вина и лебезили перед госпожой. И разжигали страдания людей в сердце Куташа справедливый гнев. И победить тщеславную богиню он решил веселыми и обидными шутками.

На следующее утро, едва смочив горло утренней росой, отправился Куташ в горы. Там над самой долиной возвышался сверкающий в весенних лучах Храм. По пути останавливали его стражи и жрецы, требовали расплатиться за подъем звонкой монеткой или записать в бесконечно-длинный список «приветственный эпитет, возвышающий юность Госпожи». Каждый раз Куташ вписывал по новому многомудрому слову. То величал он богиню божественно-лунным-светочем-звезд, то светло-юной-покорительницей-небес, то сладкоголосо-вечной-любимицей-живого. И повергали они в восторг и трепет каждого услышавшего. Побежала вперед, к Храму, молва, о том, что идет-де вверх самый велеречивый из поклонников Топазовой Обезьяны.

Войдя в Храм, огляделся Куташ по сторонам, пошатнулся от удушливых благовоний, смешанных с запахами потных тел. В самом сердце Храма на бесчисленных шелковых подушках, украшенных рюшами, вышивкой и золотом, возлежала Топазовая Обезьяна. Была она прекрасна, и она прекрасно это знала. Стоило богине протянуть лапку, как в ней тут же оказывался свежий чуть приоткрытый банан. Стоило ей повернуть голову, как по Храму прокатывался вздох восхищения, и сотни писцов записывали в свитки новое божественное выражение лица.

Хмыкнул Куташ и незаметно спрятался в тенях храмовых занавесок. Обошел он кругом залу и заприметил множество золотых блюд, на которых лежали вкуснейшие спелые фрукты. Достав из складок халата мешочек, осыпал Куташ фрукты горькими специями. И тут же за руку его схватил младший служка, глазами, полными ужаса, заглянул в глаза Куташа.

– Ты что же это творишь, негодный, сын собаки?!

– Тише ты, – шикнул Куташ и закрыл рот служки своей ладонью. А затем продолжил твердым голосом повелителя, нетерпящего возражений. – Разве не слышал ты, я – Куташ Благонравный, прозванный в ваших землях Самым велеречивым из поклонников богини? А потому, бери вот этот мешочек и делай как я. Увидишь, богиня будет неизмеримо счастлива.

Служка с сомнением глянул на незнакомого путника, но мешочек взял хоть и с опаской. Куташ отошел к стене и принялся наблюдать. Пока богиня изволила играть с пылинками в солнечном луче своим дыханием, горькие специи осыпали все большее количество фруктов. Юноши, почувствовавшие воодушевление перед будущей радостью богини, не стеснялись обильно посыпать подношения. И радовался Куташ этому рвению.

Когда богиня вновь протянула лапку, ей передали банан с даром от Куташа. Стоило Топазовой Обезьяне надкусить фрукт, как тень набежала на ее чело. Изображая истинное восхищение, первым громко охнул Куташ. А богиня, тем временем, скривила мордочку от нестерпимой горечи фрукта, кинула банан на пол вместе с кожурой и стала совсем некрасивой. Принялись обескураженные писцы описывать впервые увиденное выражение. А Куташ подсказывал и нашептывал:

– Скорбнолице-принявшая-несовершенство-мира!

– Лучезарно-морщинистая-знающая-горечь!

– Кривяще-свободная-вспомнившая-о-боли-словно-человек!

И были писцы в восторге от подсказок. И почувствовали они, как с новыми эмоциями богини пришло к ним давно позабытое вдохновение. И исписали они множество свитков самыми разнообразными словами и новыми удивительными эпитетами.

Не успела Топазовая Обезьяна прийти в себя от нового, неповторимо-ужасного вкуса да утереть слезы, как Куташ выскочил из теней и заголосил:

– Наша богиня явила нам новый лик! А посему все славословия отныне должны писаться в свитках исключительно банановой кожурой!

И вновь спрятался Куташ в тени занавесок, чтобы понаблюдать за выражением лица уязвленной богини.

Писцы и жрецы переглянулись и ринулись к золоченым блюдам, похватали осыпанные пряностью бананы. Удивленная Топазовая Обезьяна не успела и рта раскрыть, чтобы потребовать прекратить безобразие. Не поддалась даже самым умелым рукам банановая каллиграфия, все аккуратно выводимые иероглифы расплывались уродливыми кляксами. А в кляксах тех, обведенных магией Куташа, прочли писцы совсем не хвалебные оды.

– Самовлюбленная поедательница бананов… – прошептал один из писарей и в ужасе закрыл глаза руками.

– Вертлявая и пушистая обезьяна… – хихикнул другой.

– А у меня получилось – пушистозадая богиня! – в голос засмеялся третий.

Робкий по началу смех наполнил Храм до самого высокого свода. Веселье рвалось из сердец людей, уставших от вечной лести. Смеялся каждый. Каждый писарь, каждый жрец, каждый паломник. Люди посмотрели на богиню, которую боялись и увидели обычную, скуксившуюся обезьянку. Юную и прекрасную, но заносчивую и заботящуюся лишь о себе, не о ближних.

– Кто?! – взвизгнула Топазовая Обезьяна. Под руку ей попался банан и она швырнула его в ближайшего хохочущего каллиграфа, угодив прямо в лоб. – Кто посмел?! Кто разрешил смеяться надо мной?!

А ударенный бананом каллиграф, присмотревшись к перекошенному гневом лицу богини, лишь громче засмеялся. В смехе нашла выход усталость от лжи.

И тогда в хохочущем Храме вновь показался Куташ. Нес он в руках огромное хрустальное зеркало в золоченой раме. Творил он это зеркало тончайшей магией всю ночь и с его помощью собирался исполнить последнюю шутку. Поставил Куташ зеркало перед Топазовой Обезьяной и предложил:

– Вглядись в него, о прекрасно-лучезарная Топазовая Обезьяна!

Богиня, хоть и была взбешена, а мимо зеркал никогда не могла пройти. Так и теперь, любопытство пересилило злость, Топазовая Обезьяна наклонилась, чтобы вновь полюбоваться своим прекрасным ликом, а увидела лишь расплывающееся пятно.

– Кто посмел украсть мой облик?! – в ужасе вскрикнула Топазовая Обезьяна и принялась ощупывать мордочку.

А Куташ молвил такие слова:

– А так ли прекрасен твой лик?! Не ты ли морила своих подданных голодом ради собственного тщеславия? Не ты ли тратила дни напролет ради лести и лжи? Не ты ли перестала замечать прелесть в мире, а не только в себе? Скажи же, Топазовая Обезьяна, так ли ты прекрасна, или это Волшебное зеркало истины начало лгать?

От этих обидных слов Топазовая Обезьяна совсем рассвирепела, потеряла лицо и всяческий человеческий облик. Она разбила зеркало драгоценным топазовым бананом и поскакала на самый верх Храма. Оттуда богиня, как обычная обезьяна, принялась швыряться персиками и гнилыми бананами. Паломники, стоявшие внизу, немало подивилось такой прыти богини и ее необычным повадкам. А как кончились фрукты, Топазовая Обезьяна с криком убежала в горы, прочь из долины.

Крестьяне кинулись обниматься, петь и пританцовывать от счастья. Больше не придется им тратить время на славословия богине, в ущерб семье, земледелию и своему благополучию.

А Куташ отыскал среди ледяных осколков, из которого было сделано Волшебное зеркало истины, топазовый банан. Немного поразмыслив, он решил прихватить банан с собой, как знак победы над Топазовой обезьяной, как символ посрамления богини смехом.

Но не отпустили жители долины Куташа Благонравного с пустыми руками. Собрали все золотые блюда из Храма за ненадобностью, переплавили в слитки и отправили повелителя и своего спасителя с маленьким обозом домой. И нарекли его Куташем Вызволителем.

Немало времени потребовалось Куташу, чтобы с обозом, слугами и стражами, добраться до родной Зеленой Долины. Шел он караванными путями, миновал множество Дорог и селений. На Дороге Влажных ног пробирался через зажатое между горными пиками болотце, на Дороге Летящих стрел отбивался от диких враждебных племен, по Дороге Караванных камней ехал с обозами дружелюбных и болтливых купцов. К каждому разговору он прислушивался, на каждом привале именовал себя Куташем Вызволителем. И не стеснялся Куташ рассказывать о победе над самолюбивой Топазовой Обезьяной, о вызволении ее крестьян. И повсюду встречал он сперва настороженное удивление, а затем искреннее восхищение. И летело его имя впереди него самого.

В Зеленой Долине повелителя встречали как великого воина. На узкой тропке перед тем самым веревочным мостом встретили Куташа любимая жена Айсун и подвытянувшийся сын Баоше, а позади них стояли многие Старейшины, сановники и знатные горожане. Лишь жрецы, прознавшие о посрамлении богини, не вышли встречать своего господина, а заперлись в высоких стенах храмов.

– Да будет жизнь твоя долгой и светлой, Господин, что принес радость и благоденствие в эти земли! – церемониально проговорила Айсун, почтительно склонив голову.

Умылся Куташ Вызволитель священной водой из чаши, что держала Айсун, поклонился на все стороны света, да не постеснялся широко улыбнуться. Не боялся он потерять ни лица, ни чести – ибо не было на тот момент в Зеленой Долине человека, равного ему. Схватил Куташ на руки своего драгоценного наследника Баоше, закружил в воздухе. Стукнулась о камень выроненная детская тросточка, захохотал мальчик, подпирая головой небеса. И вздохнула в умилении собравшаяся на чествования толпа.

Придя домой да вникнув в дела, понял Куташ, что красавица Айсун за время его отсутствия мудро распорядилась властью и приумножила их богатства. Что Баоше растет сообразительным и сметливым мальчиком, а учителя и мудрецы дают ему задачки, во многом, невыполнимые для его малого возраста. И играючи сын с ними справляется.

Топазовый банан лежал теперь у Куташа на столе в кабинете, приводя в ужас жрецов и вызывая чувство гордости у знати. Не забывал Куташ всем желающим рассказывать о победе над Топазовой Обезьяной и освобождении ее народа. Айсун же, заходя к мужу по делам, вовсе старалась не глядеть на удивительный артефакт. Вызывал он в ней легкий страх, пусть и была она целиком на стороне мужа, мстившего за несправедливость и болезнь сына. Опасалась Айсун гнева опозоренной богини.

Глава 5

Потянулись в Зеленую Долину любопытствующие и паломники, те, кто никогда и не мечтал лицезреть вживую богов. Несли они с собой дары, а уносили удивительную историю о человеке, посрамившем бога. Но бывали среди них не только восхищенные удивительным деянием Куташа, но и неистовые почитатели богов. Не раз и не два приходилось повелителю расправляться с вооруженными людьми. Болезненно сжималось сердце Айсун за жизнь любимого мужа. Но не боялся ничего Куташ, продолжил мудро править своими землями, наставлять сына и ждать знака для нового похода против богов.

И так однажды объявилась в Зеленой Долине группа усталых путников. Была их кожа немного темнее, а глаза чуть уже. Спустились они с высоких гор. Весть о Куташе Вызволителе достигла их краев, и решились они на дальний путь, чтобы испросить помощи и защиты. Привели их под светлые очи господина, поклонились они ему до самой земли, покосились несмело на сверкающий топазовый банан и держали такую речь:

– Слышали мы, что добрый Господин, правитель Зеленой Долины, не далее, как год назад посрамил богиню Топазовую Обезьяну и освободил ее людей. Правда ли, то что люди сказывают?

– Истинно так, – ответил Куташ приосанившись, с легким кивком.

И упали просители на пол, и простерлись унизительно, и слезами окропили одежды.

– Так защити же нас, Господин, Куташ Вызволитель, огради от божественного произвола! Издревле нашими землями управлял бог вод Лазуревый Осетр и не знали наши предки под его рукой ни трудностей, ни горя! Вот только прошла та пора… Отвернулся наш бог, али возгордился, али озлобился, да только начали на наши поселения нападать речные разбойники да наемничьи банды. Требуют они от нас дани непомерные, а кто платить не может, у тех дочерьми малыми берут да женами молодыми да сыновьями для пополнения рядов своих. Уж как мы молились, как звали Лазуревого Осетра, но не слышит он нас, не отвечает нашим прошениям…

Гнев заклокотал в душе Куташа, стоило услышать ему о бедах несчастных крестьян. Как представил он, что любимую Айсун заберут себе немытые бандиты, а сына обратят в наемника, так невмоготу стало ему от удушливого жара. А просители, тем временем, продолжали стенания:

– Набегают эти звери по ночам, выходят из чистых речных вод и грабят деревни, пленников в воду уводят. Кто как не Лазуревый Осетр водами правит?! Кто как не он дозволение бандитам на промысел дает?

– Уверены ли вы в своих словах и догадках? – решил осведомиться Куташ, хотя уже готов был ринуться на помощь обездоленным.

И закивали, завыли мужики:

– Имя они его поминают, за помощь благодарят, за укрытие водное… А кто мы такие, чтобы пойти супротив бога да отстоять свои дома и семьи… Не воины, а обычные пахари…

Бросил Куташ быстрый взгляд на сверкающий топазовый банан, перехватил быстро длинные смоляные волосы крепким шнурком и крикнул:

– Эй, слуги, готовьте мой меч и доспехи в путь, седлайте коней!

На шум прибежали управители, сановники и аристократы, тесно стало в кабинете господина. Пришла и Айсун, встала незамеченная в углу позади всех. Горько ей было от того, что путь и месть вновь забирают у нее мужа, что вновь одной предстоит держать хозяйство и воспитывать сына. Но неуемный неуклюжий Баоше, ставший со своей тростью быстрее зайчика, тоже был тут и всецело поддержал отца. Знал он, что из-за молчания богов, навсегда стал калекой.

Недолго времени заняли сборы. Оглядел Куташ карты Дорог, обсудил с крестьянами Лазуревого Остера самый короткий и безопасный путь. Идти предстояло дальше, чем раньше, до Храма Топазовой Обезьяны. Куташ подпоясался длинным мечом, запахнул покрепче халат из плотной, дорогой ткани и, запечатлев быстрый поцелуй на лбу красавицы Айсун, ринулся в путь. Не заметил окрыленный господин ни слез, ни краткого вздоха любимой.

Уж зима была на носу, когда они выдвинулись. Заметало колючим снегом Дороги, обрывало лавинами мосты, закрывало бурями перевалы. Своей магией обогревал Куташ крестьян-проводников, оберегал от злых ветров, делился водой и провизией. Долго шли, тяжело, но упрямо. Никакие снега не способны были затушить внутренний огонь Куташа, его потребность в справедливом наказании богов, позабывших о своих обязанностях, о своем благочестии.

С наступлением весны открылись самые северные переходы, зазвенели тающими водами ручьи. Крестьяне охали и торопились – с горным половодьем повалят из рек бандиты, направляемые Лазурным Осетром. И прибавили они шаг, растопили последние сугробы магией и ступили в Долину.

Быстро огляделся Куташ и освоился. Маленькие северные долины были малоплодородными и скорбными местами. В ту пору горные реки разливались обильнее прежнего, затопляли земли и смывали жалкие лачуги. Плохо здесь урождалось зерно, слабо плодоносили деревья, оттого жители были несравненными рыболовами и ныряльщиками. А правители земель и вовсе носа не казали.

Разместили посрамителя Топазовой Обезьяны в самом богатом доме, который не шел ни в какое сравнение с самой грязной хибарой Зеленой Долины. Но не жаловался Куташ, ибо приехал он помочь этим людям, а не смеяться над их бедностью. И той же ночью под звуки горнов и рожков впервые в году вышли из речных вод бандиты и кровопийцы.

Схватил Куташ меч, выбежал на улицу под холодный дождь и принялся рубиться с наемниками, облаченными в простые военные курточки. Не ожидали нападавшие, что кто-то осмелится им однажды отпор дать, совершенно расслабились. Привыкли они, что крестьяне лишь кричат и горько плачут. Схлестнувшись с Куташем, не удержали они голов на плечах, а остатки быстро отступили обратно в воду и ушли на дно.

Высыпали тогда из домов крестьяне в старых одеждах, обступили Куташа, попадали на колени в грязь. Не могли они поверить глазам. Не укладывалось в их исстрадавшихся разумах, что кто-то может прийти им на помощь и победить налетчиков. И один из тех, кто шел вместе с Куташем, закричал, что есть сил, перекрывая раскаты грома:

– Запомните, жители Лазоревой Долины! Ваши никчемные жизни сохранил Куташ Вызволитель! Славьте же его имя!

Раздались отовсюду громкие, радостные крики. Все кричали, от мала до велика. И счастлив, и горд был Куташ таким почестям. И еще больше преисполнился желания посрамить Лазуревого Осетра.

Еще семь ночей справлялся Куташ с атаками речных банд. Каждая следующая была больше и свирепее, но не дал он пасть больше ни одному волосу с голов жителей Долины. Уходили побежденные бандиты обратно в воду и обещали, что бог сам за них вступится и даст отпор. Впервые за многие столетия вздохнули люди спокойно.

А на девятый день, когда схлынула высокая вода и вышли рыбаки на промысел, обратил Куташ взор на горы, обступившие Долину. Вспомнилось ему, как недавно строили они плотины для удержания вод в своих землях. Станут тогда крестьяне править реками, а не злобный Лазуревый Осетр. И повелел он местным мужикам бросить все дела и отправиться с ним. Взроптали некоторые, но большая часть согласилась не раздумывая.

Строили запоры днем, когда бандиты не совались в Долины. А на ночное время возносил Куташ опоры в воздух и делал невидимыми любому глазу. Так он хотел обмануть бога.

Все яростнее становились битвы. Не умением, а числом брали бандиты. И пришел момент, когда пришлось Куташу просить у крестьян помощи. Теперь днем они не только строили плотины, но и учились ратному делу и магическому искусству. Совсем у повелителя Зеленой Долины не осталось времени на сон и отдых, и только нестерпимо горящий внутренний огонь не дал ему сдаться.

С летней жарой тише стали воды реки, но не ярость речных. Показалось крестьянам, что чем меньше становится рыбы, тем больше прибывает бандитов. Поняли они, что Лазуревый Осетр также в бой вступил, что хочет он людей голодом заморить. Взмолились люди, попросили скорее заканчивать плотины и запереть бандитов на горных пиках, где лишь ручьи начало берут. Так и поступили.

К концу лета, Куташ Вызволитель падал от усталости, но вида не показывал. Не мог он дать слабину. Приходили к его ногам местные красавицы, хотели помочь господину немного отдохнуть, но не позволял он себя касаться, помнил про свою единственную любовь – красавицу Айсун.

В одну ночь, когда из реки вышла несметная рать воинов, закованных в броню, вооруженных червленой сталью – встретили их обученные крестьяне с копьями и луками. И над всеми ними возвышался прекрасный Куташ. С первым звоном мечей хлопнул Куташ в ладони и опустил на реки десятки плотин, перегородил быстрые русла. Усохли горные потоки, превратились в спокойные речушки. Укротились. А там и перепуганные бандиты смерть нашли, ибо лишились поддержки вод Лазуревого Осетра.

Кого могли, вчерашние крестьяне убили, а кого в воду обратно загнали. И запретил Куташ впредь злодеям являться в земли северных долин и собрал все свои великие силы, чтобы магическую печать поставить. Как загремели вдруг небеса и горы, а из воды показалась огромная шипасто-усатая лазуревая голова. Ощерился бог, глянул на всех, как на букашек, зашипел зычным басом:

– Кто осмелился мне преграды чинить?! Кто тут такой дерзкий?!

И сделал Куташ Вызволитель шаг вперед.

– Я осмелился. Ибо потерял ты всякую честь и совесть, позволил бандитам воевать твоих подданных и ничем их не защитил и не помог.

– Что мне эти крестьяне?! – выкрикнул Лазуревый Осетр. – Как посмели эти худородные моей воле и моим желаниям перечить?! Никто не смеет в моих землях произвол чинить, кроме меня! Никто не смеет указывать, как жить надо, кроме меня! А ну, на колени, ничтожества!

Но не боялись больше люди злобного Лазуревого Осетра, одуревшего от безнаказанности. Пока плевался бог ядом, подошел к нему один из рыбаков, да ударил оглоблей промеж глаз. И развалился битый Лазуревый Осетр на тысячи и тысячи маленьких лазоревых жемчужин. И смех раздался над долиной. Был этот бог посрмален и унижен, ибо ничего не смог противопоставить мужицкой оглобле.

Обнимались крестьяне, веселились и пели, радовались избавлению от напасти. А довольный собой Куташ поставил магическую печать да пошел прогуляться вдоль успокоенной реки. Попалась ему на глаза невероятной красоты лазоревая жемчужина размером с голубиное яйцо. Спрятал ее Куташ в поясном мешке и решил положить возле топазового банана, как символ победы над очередным богом.

Как грянула осень, засобирался Куташ домой, дабы успеть до зимних стуж и вьюг. Уж как упрашивали крестьяне его остаться насовсем, а не смог повелитель позабыть дорогой сердцу родины, глаз любимой жены и объятий драгоценного сына. Хотели благодарные жители дать ему с собой разных ценностей, только бедны были, как амбарные мыши, наскребли пару украшений мелкого речного жемчуга да набор гнутых серебряных ложек. Отказался Куташ от их благодарности, попросил жить счастливо и наживать богатства – то будет лучшей ему наградой. И покинул долину.

Долго Куташ пробирался домой осенними горами. Заглянул в разные долины, помог починить разливающиеся Мосты на Дорогах, даже погостил у одного из повелителей, старого и мудрого человека. Как-то на пути присоединился он к караванному обозу, скрыв собственную личность, и прислушался к беседам. А там было, что послушать.

– Эй, Тсонг, слышал ты новую байку? – весело завел один торговец, перекрикивая воющий в ущелье ветер.

– Какую же? – также громко ответил другой, сидящий на козлах повозки.

– Объявился в наших краях один безумец, который посмел поставить на место Сердоликовую Бабочку, саму богиню любви и покровительницу лицедеев прямо на ее собственном фестивале!

– Да что ты! – искренне удивился собеседник. – Не слышал я еще таких новостей!

– Говорят, заявился он к ней, аккурат к выбору лучшей постановки о любви, – с удовольствием принялся рассказывать болтливый торговец, – И подговорил всех актеров поставить другой спектакль. Чудовищная похабщина! Там сама Сердоликовая Бабочка влюбилась в себя, танцевала непристойные танцы перед зеркалом, а потом принялась скидывать с себя каждое из десяти платьев и совершенно обнаженная начала признаваться себе в любви!

– Да ладно! – не мог поверить Тсонг. Казалось, даже ветер слегка поутих, чтобы получше расслышать невообразимую историю. – Да ты наверняка брешешь и сочиняешь!

– Истинную правду тебе говорю или не будь я Ка́уки, самый удачливый торговец Золотой Долины! – с легкой ноткой обиды произнес мужчина. – Хочешь, бороду свою поставлю!

– Мы верим тебе, – вдруг заговорили и зашикали остальные торговцы. – Ты лучше дорасскажи, чем дело кончилось!

– Обиделась Сердоликовая Бабочка, рассвирепела, перестала своим драгоценным веером обмахиваться, – с видимым удовольствием продолжил Кауки, – А потом и вовсе выскочила на сцену и потребовала автора. А когда тот вышел и упрекнул богиню в гордости и себялюбии, сломала веер и принялась гонять уважаемого драматурга по сцене под всеобщий смех!

Рассмеялись от этой необычной сцены и торговцы. Громче всех хохотали Тсонг и Кауки, так впечатлила их находчивость неизвестного мужчины и неумение богини посмеяться над собой. А Куташ лишь ухмыльнулся и поглубже натянул на голову черный капюшон плаща. Ведь сломанный сердоликовый веер богини лежал в его походной сумке.

Глава 6

Вернулся Куташ домой в Зеленую Долину счастливым и довольным. Встречали его на этот раз все жители, от мала до велика, встречали как полководца-победителя. Долетели до них слухи о том, что ходит по земле А-Лун Сарсы́-Гар человек, который не боится бросать вызов богам, и уже посрамил троих из двенадцати. А люди после его ухода начинают жить богаче и счастливее. И так полюбились Куташу эти разговоры, что мог он их слушать без конца.

В своем кабинете повелитель завел специальный сундучок под трофеи. На виду у всех лежали там топазовый банан, лазоревая жемчужина и сломанный сердоликовый веер – символы побед. Лежали и источали бриллиантовый блеск и невероятную энергию, сродни прикосновению к бодрящему ледяному источнику. И чувствовал Куташ, что с каждой такой добычей крепче становится его магия, сильнее руки и изобретательнее магия.

Повзрослевший Баоше полюбил забегать к отцу в кабинет, чтобы посмотреть на трофеи и послушать великие истории. Мальчик подрос, на его подбородке начала пробиваться первая редкая борода. Но все также ходил он с ажурной тросточкой, слегка прихрамывая на левую ногу. Занятия с учителями и старейшинами не прошли даром. За время отсутствия господина, его сын и жена приумножили богатства семьи и долины, затеяли новые стройки и распашку полей. И не мог Куташ нарадоваться всеобщему счастью и ликованию.

В один из ясных весенних дней зашел Куташ к своей прекрасной Айсун. Красавица остановила чаепитие с подружками, поднялась с циновок и пошла навстречу мужу. Тот взял ее под белые руки и увел в сад, под цветущие белоснежные яблони. Легкий ветер, несущий пьянящие ароматы, коснулся раскрасневшихся щек Айсун. Она прикрыла глаза и чуть склонила голову, в тишине ожидая слов мужа. А Куташ никак не мог налюбоваться красотой жены, ее жгуче-черными летящими волосами, миниатюрной фигуркой и алыми губами. Привлек Куташ к себе Айсун, обнял настолько нежно, как только мог, и прошептал на ушко:

– Не кажется ли тебе, милая Айсун, что нашему Баоше скучно без братика или сестрички? Должен же он заботиться о ком-то кроме Зеленой Долины?

Вспыхнула багрянцем Айсун, спрятала свое смущение на груди мужа. Было ей сладко и немного тревожно. Не оставляли мысли о мести богов да о постоянном отсутствии повелителя, о его тяге к подвигам. Но быстро выбросила она из головы пустые мысли, коснулась горячими губами обнаженной шеи Куташа. Едва успел он подавить легкую дрожь и тихий вздох, прижал Айсун еще крепче. И в этот момент любил он свою семью больше всего на свете.

Покатились дни, прошли весна и близилось к завершению лето. Куташа Вызволителя уже не так, как раньше, радовали трофеи, да и было их мало, всего лишь три, а богов ведь двенадцать! И жажда действия, жажда приключений и отмщения, слегка притушенные, вновь напомнили о себе.

Давненько Куташ разослал разведчиков и соглядатаев на все стороны света. Те должны были отыскать остальные Храмы богов, вызнать, страдают ли люди в тех краях от божественных притеснений и несправедливости, но никто из них так и не вернулся. Смотрел повелитель в окно, за которым медленно начинали желтеть священные гинкго и мрачное томление разливалось у него в груди.

Красавица Айсун первой почувствовала перемены в настроении повелителя. И так, и эдак старалась она развеселить мужа, то танцами, то разговорами, но хмур был Куташ. А вскоре и самой Айсун стало не до того, была она на сносях и тяжело переносила свое положение. Даже умный Баоше не понимал и раздражался на поведение отца, но вида старался не показывать, так велико было его уважение.

Как-то безлунной дождливой ночью заявился в поместье Куташа уставший мужчина. Не дали ему ни отдыха, ни кушаний, по приказу господина сразу привели в кабинет. Глянув на внушительные, сверкающие трофеи, мужчина скинул с лица капюшон и узнал его Куташ.

– Долгой жизни тебе, господин! – с низким поклоном поприветствовал худощавый следопыт.

– И тебе в жизни всех радостей, Кайкай, – с легким нетерпеливым кивком отвечал Куташ. У него аж ладошки засвербели и нос зачесался от предвкушения нового похода. – Докладывай, где был, что разузнал.

– В трех месяцах дороги на юг отсюда, почти у самых равнин, есть богатая и вольная Рубиновая Долина, – начал свой рассказ следопыт Кайкай. – Живут там торговцы и ремесленники, а управляет ими богиня закатов и рассветов Рубиновая Кошка. Слышал я, что не идет у них последние годы торговля, плохо глазуруется фарфор и совсем не горит праздничный порох. Говорят, обиделась на них богиня и перестала свою милость оказывать.

Поднялся порывисто Куташ из-за стола, едва успел спрятать за бумажным веером счастливую улыбку. Сердце подпрыгнуло и забилось часто и неровно. Не был он так рад, даже когда любимая Айсун объявила, что ждет ребенка. Приказал Куташ ночным слугам и советникам оказать все почести прибывшему гостю, накормить, напоить, не менее семи дней столовать за господским столом, а ему самому готовить обоз и лошадь.

Едва-едва дождался Куташ грязно-серых проблесков рассвета. Ворвался в спальню Айсун, поцеловал в холодный лобик, схватил за белые руки. Перепуганная, она проснулась и сердцем почувствовала, что муж готовится ее вновь покинуть. В животе неприятно и остро кольнуло, Айсун подавила стон и вымученно улыбнулась.

– Отправляюсь я на юг, к самым равнинам Атемка́р. Там в Рубиновой Долине требуется моя помощь, и живет еще непосрамленная богиня, – счастливо поведал Куташ и попытался подняться, чтобы уйти, но Айсун задержала его.

– Дошли до меня слухи, мой господин, – робко возразила красавица, полулежа в постели, – Что те края подвергаются нападениям и разграблениям южан. Мне страшно за вашу жизнь, господин…

– Ничего не бойся и не слушай сплетников! – со смехом ответил Куташ, поцеловав тонкие пальчики. – Себя я в обиду не дам, как не дал Баоше. Коли дал я клятву, разве могу ее отринуть?

И покинул он свою жену. Юный Баоше, вытянувшийся и почти достигший роста отца, подвел к Куташу вороного жеребца и низко поклонился. Обнялись отец и сын, пожали друг другу запястья. Повелитель строго наказал наследнику заботиться о матери и Зеленой Долине, как о самом себе. И дал Баоше такое обещание, не раздумывая.

Уж зима была на пороге, завывала холодными ветрами, сыпала первым снегом. Жрецы обещали скорые холода, но ничто не пугало и не могло остановить Куташа. Взобравшись на коня, помчался он на юг, к равнинам и к землям Ши-бана.

А погода с каждым днем становилась все хуже. Начались частые снегопады, что, как туман, не позволяли видеть дальше вытянутой руки. Лютые горные морозы никого не щадили и не жаловали. Тратил Куташ магическую энергию на то, чтобы преодолеть хлипкие скрипучие Мосты, помочь коням и верным людям из обоза, да все равно не мог доглядеть за всеми. Где лошадь, поскользнувшись, сорвется в ущелье с жалобным ржанием, где человек, прислонившись на привале к каменной стене, уснет вечным сном. Злился Куташ, росло в его сердце раздражение на обычных людей, что не владели ни магией, ни силами, и лишь отвлекали его от великих дел.

Унялась погода лишь спустя много недель, когда ниже стали горы и подули теплые южные ветры. Не пахло еще в воздухе весной, но ощущалось ее робкое приближение.

Однажды, в тех южных землях зашли они в одну долину на отдых и постой, да едва сдержали крики ужаса. Все дороги были усеяны замерзшими иссохшими телами. Кто-то умер там, где шел, кто-то присел отдохнуть и замерз, кто-то примерз к дереву, да так и остался. Почувствовал Куташ, что дело тут нечистое, что явно кто-то из темных демонов порезвился. Да вот только в первой же обитаемой хижине сказали им, что Медная Долина находится под властью Медной Ящерицы, бога плодородия, а бог изволил гневаться и запретил растениям плодоносить. Рассвирепел Куташ. Никогда раньше не видел он таких жестоких наказаний и их результатов.

Нужно было Куташу и его верным людям торопиться дальше, но не мог он оставить людей погибать. А потому придумал легкий и быстрый план.

Той же ночью пришел Куташ к Храму Медной Ящерицы, прикинувшись простым нищим паломником. Хоть и сложно было скрыть свою силу и мощь, но за грязными одеждами никто из жрецов не распознал того, кто уже не раз посрамлял богов. Посмеялись над Куташем жирные, словно свиньи, служители, да прогнать не смогли, законы гостеприимства едины для богов и людей.

По началу, хотели разместить Куташа в хлеву, да ударился Куташ в истерику и слезы, принялся валяться в ногах и упрашивать, чтоб дали хотя бы одним глазком взглянуть на великого Медную Ящерицу и его обильные пиры. Впечатленные жрецы-льстиволюбцы расхохотались, но дозволили, решив, что их господину интересно будет такое соседство.

В большой зале за огромными накрытыми столами собрались только служители, а во главе сидел сам Медный Ящерица. Ели они в три горла, запивали яства кувшинами рисового вина, а перед Куташем поставили простую кашу и кислую брагу. Ел Куташ медленно, всем своим видом показывал смирение и благодарность, а сам только и ждал, когда совсем захмелеют едоки.

Стоило первой тяжелой голове с громким бухом упасть на стол, как Куташ принялся подъедать со стола все, до чего смог дотянуться. Чем больше засыпало жрецов, тем больше Куташ ел. Магией расширил он себе желудок, и продолжил есть. Летели в ненасытное чрево маленькие пирожки и пельмешки, свиные ноги и куриные яйца, печеные яблоки и фруктовые компоты. А затем поднялся Куташ на ноги, пошел бродить по Храму и нашел склады и амбары с зерном. Зерно принялся есть Куташ, ростки, да побеги, все, что могло расти, зеленеть, цвести и питать.

Опустошив драгоценные запасы Медной Ящерицы, подошел он к захмелевшему богу, утирая уставший рот. Спал бог, запрокинув голову, да храпел на всю долину. Дал ему Куташ щелбан по лбу и стянул с чешуйчатой шеи толстую медную цепь. Хоть и тяжела была цепь, а все равно надел ее Куташ, как символ посрамления жадного бога-обжоры. Но то было еще не все.

Спустился Куташ из Храма в Долину, сделал над собой усилие и изверг все семена, растения, деревья и цветы. Налетел с юга теплый ветер и легкий дождь, и прижились все злаки, корни пустили. Символы скорой весны.

Не могли поверить своим глазам жители Долины, а когда поняли, зарыдали и бросились Куташу в ноги. И дали ему новое прозвание – Куташ Избавитель, за то, что избавил людей от голода. И принял Куташ благодарность и поклонение людей, хоть и тяготила, тянула вниз его тяжелая медная цепь. То было первое Чудо, совершенное Куташем ради людей. В самое сердце поразило Куташа его сотворение, потрясло до самых глубин, но не подал он виду. Лишь темными ночами размышлял повелитель о его значении и возможности повторения. В тот момент он ненадолго приблизился к силам самих богов, и это его окрылило. И почувствовал он внезапно, что подобное ощущение силы любо ему больше собственной семьи. И погнал крамольные мысли подальше из головы.

Не приняли Куташ Избавитель и его люди от нищих крестьян никаких подарков и подношений. Были они еще беднее, чем жители Лазуревой Долины, к тому же измождены и голодны. После пожеланий долгих и счастливых лет покинули пришельцы долину, ставшую более дружелюбной, и отправились далее на юг.

С весенним теплом попал Куташ в Рубиновую Долину. К большому удивлению, их там уже поджидала целая делегация из местных жителей, купцов и аристократов. Гостей пересадили в расписные паланкины и на руках внесли в красивый и богатый город с сотней башен и тысячей многоярусных покатых крыш. Смотрел Куташ вперед себя и только диву давался, такой благополучной показалась ему Долина. И не мог он понять, почему же жители страдают здесь от гнета богини.

После короткого отдыха и легкого обеда в солидном гостевом доме одного из чиновников, Куташа в паланкине отвезли к большому гостиному двору. Был тот двор о пяти этажах, о трех строений, утопал он в зелени и роскоши. Но стоило подойти поближе, как облупившаяся краска, следы грязи и черной плесени немедленно бросались в глаза. Так и понял Куташ, что за внешней красотой в Рубиновой Долине прячутся разные беды и несчастья. А только он вошел внутрь, как сразу очутился перед тысячной толпой купцов и мелких ремесленников. Пали они на колени и запричитали:

– Идет слава о тебе, о Куташ Избавитель, по всем землям А-Лун Сарсы́-Гар! Говорят, что нет тебе равных среди живущих героев! А потому просим мы у тебя помощи в нашем горе!

– Я внемлю вашим мольбам, – отвечал Куташ тоном, могущим поспорить с самим Ши-баном.

– Кто-то повадился красть, а на закатах и рассветах жестоко убивать в нашей долине котов и их несчастные тела оставлять у всех на виду, – всхлипнул главный распорядитель гостиного двора Кан, самый именитый и богатый из торговцев. – Уж как мы ни старались, как ни молили, а не смогли и тени негодников отыскать! А за эти убийства обиделась на нас сама Рубиновая Кошка, перестала оказывать нам доверие и покровительство. Умоляем вас, господин, помочь, вернуть расположение богини!

Слегка нахмурил брови Куташ. Ни разу не просили его наладить отношения с богами, да он и сам не желал. И надо бы ему разобраться, выслушать людей, их просьбы и чаяния, но настолько Куташ поверил в себя, настолько вгрызлась острыми зубами в сердце месть, что не стал он задавать вопросов. Решил действовать проверенными методами – сперва посрамить бога, а затем объясняться с людьми. А медная цепь все давила на шею.

Прошелся Куташ по гостиному двору и понял, о чем ремесленники торговали. Были их последние поделки плохи, росписи не получались, бился и лопался фарфор драгоценных ваз, мечи тупились об лист бумаги, башмаки набирали воду даже в сухую погоду, а ткани новых одежд рвались в неприличных местах. Нужно было срочно выручать жителей долины.

Тогда попросил Куташ отвезти его к местам убийств. Недолго сопротивлялись люди, но все же уступили. И удивился повелитель количеству смертей, а еще больше удивился, обнаружив возле каждого мелкую рубиновую пыль. Подцепил Куташ пыль на палец, поднес к глазам, а потом и Кану показал.

– Гляди, досточтимый Кан, – проговорил Куташ с тяжелым вздохом. – Видела ваша богиня все смерти любимых ею котов, с каждым пришла проститься. И только своих подданных наказать решила, вместо помощи и совета. Обращались вы к ней с молитвами?

– Обращались, господин, – ответил Кан, благоговейно смахнув рубиновую пыль и приложив руки к сердцу.

– И что же богиня? Молчит? – цинично поинтересовался Куташ.

– Молчит, – горько подтвердил Кан.

А Куташу и не требовались эти подтверждения, он давно уже изучил богов и знал, что все они злые, жестокие и себялюбивые. Оттого заслуживают наказаний, как и люди, которых они все время истязают.

Приказал Куташ возле каждого места убийства спрятать по сметливому стражу, а потом приставил к ним своих людей. Сам же он вместе с Каном спрятался за бочками за углом гостиного двора. Не пришлось им долго ждать.

С первыми лучами заката всколыхнулся воздух, будто потревоженный чьими-то одеждами, но площадь была пуста. Догадался Куташ, что кто-то сильный применил скрадывающую магию. Моргнул и прозрел он, как по вдоль стены пробирается ловкий и незаметный, словно тень, человек в черном. А в руках у него – замученный кот.

Громко свистнул Куташ и спугнул человека-невидимку. Занервничал тот, заозирался и ненадолго сбросил личину. Тут за ним Куташ, Кан и стражи погнались. Только душегуб ловчее оказался. Хладный кошачий труп он бросил на землю, а сам ринулся в хитросплетения и повороты узких грязных улочек, громоздившихся возле гостиного двора. Уж как бежали за ним рослые, крепкие мужчины, но вскоре потеряли и след, и тень. Долго потом ругался Куташ, что не догадался взять с собой собак-нюхачей…

На весь остаток ночи заперся Куташ в выделенных ему комнатах, много ходил, думал и вопрошал магию и рассудок. Его посмели перехитрить! И медная цепь все сильнее давила на шею.

Дождь, прошедший вскоре после неудачной погони, наверняка смыл любые запахи преступника, а, значит, звать собак на помощь бесполезно. Тогда приказал Куташ прочесать каждый дом в трущобах, каждую канаву и чердак. И это сработало. В полдень под светлые очи Куташа Избавителя привели одного немощного одноногого мужичка с внучкой, цепляющейся за деревянный протез.

– Отвечай, – не сдерживаясь, рявкнул Куташ, – Ты этой ночью видел убийцу, что сбегал с площади у гостиного двора?

– Все так и было, господин, – прошамкал мужичок, опустив патлатую голову на грудь. – Не спалось мне. Душно, тесно…

Но Куташу безынтересны были страдания старика. Сверкнув глазами, он вновь грозно спросил:

– А видел ли ты, куда он побежал?

– Видел, господин, – кротко ответил старик, – В богатые кварталы…

– Уведите его, – приказал Куташ, чуть презрительно скривив губы.

Клокотала в его груди ярость. Не заметил он подавленного вздоха старика, испуга в глазах маленькой девочки. Поиск убийц и посрамление богини стали его главными целями, с остальным можно и позже разобраться.

Следующей ночью снова разбились на группы и попрятались, но уже в богатом квартале. Куташ с интересом и любопытством рассматривал изящные дома, прятавшиеся за высокими заборами. Как только погасли в окнах последние свечи и лампы, вновь заколыхался воздух. Моргнул Куташ и увидел, как по тонким кромкам заборов бегут многочисленные люди в неприметных черных одеждах и спрыгивают во внутренние дворы поместий. Прятались они в тенях и в невидимости, и только он мог их видеть. Притаившись, Куташ принялся ждать.

Второй раз всколыхнулся воздух, дрогнуло сердце. Из окон высоких домов выпрыгивали люди с котами наперевес. Молчали коты, но были еще живы, чувствовал Куташ внутри них слабые светящиеся комочки жизни. Громким свистом огласилась округа, зажглись факелы и маленькие фонарики. Похватал Куташ магические нити заклинаний сокрытия, дернул на себя и порвал. Так сразу все охотники испуганных душегубов и увидели.

Началась новая погоня, только были защитники города на сей раз лучше подготовлены. Загоняли они разбойников, словно дичь в расставленные силки, вызволяли одурманенных котов и срывали плотные черные маски. А за масками сияли бездонные глазницы, кожа покрывалась чернильными сетками вен. Почувствовал Куташ в ворах поклонников черной магии, вздрогнул от отвращения и наложил крепкие печати против ведовства.

А на следующее утро уже и суд назначили над дюжиной убийц. Стояли они избитые да на коленях, перед всем честным народом, но духом не пали. Улыбались гнусно и плевались в каждого, кто мимо проходил. Кривился Куташ, сидячи на судейском месте, от такого неприличного поведения и не забывал по магической пощечине отвешивать.

– Эти люди, пусть и жители Рубиновой Долины, а пошли против наших законов и обычаев! – начал судилище Кан. – Они посмели красть котов, любимых существ нашей богини, и, глумясь, убивать их на закатах и рассветах. Зачем делали вы это?!

– Зачем приходит ночь за закатом? Зачем приходит смерть за жизнью? – с широкой довольной улыбкой ответил главарь бандитов и сплюнул кровь на белоснежный пол гостиного двора. – Сила в ночи и во тьме, и чтобы получить силу, надо отобрать жизнь. Так повелела Ониксовый Волк!

Крик удивления и ужаса промчался по гостиному двору. Некоторые особо впечатлительные дамы упали в обморок. А главарь бандитов лишь мерзко хихикнул. Тогда встал со своего места Куташ и прогремел:

– Разве не знаете вы, что поклонение темным богам запрещено в землях А-Лун Сарсы́-Гар и строго карается?!

– А разве ты сам, Куташ Избавитель, не попираешь богов? – с издевательской ухмылкой спросил бандит.

И тут Куташ растерялся.

Ведь если он посрамляет богов, почему другим нельзя служить темной стороне?..

Но какой же сладкой патокой растеклась по сердцу его известность. Теперь знали его даже безродные бандиты и культисты.

Не успел Куташ ничего ни ответить, ни возразить. Зал озарился ярким светом и с оглушительным хлопком из него вышла Рубиновая Кошка. Нервно подергивая хвостом, богиня оглядела собравшихся, а потом заглянула в глаза каждого из преступников. И каждый пал замертво, не выдержав взгляда красных божественных глаз.

– Ты решила прийти как раз, когда мы все сделали и не дать нам свершить справедливый суд? – спросил насмешливо Куташ, невольно повторяя интонации мертвого главаря бандитов.

Удивленная Рубиновая Кошка посмотрела и на Куташа. И не смогла с ним расправиться, ни один мускул на лице наглеца не дрогнул.

– Ты знала об убийствах и молчала. Ты знала, кто убийцы, и молчала, – продолжил обвинительную речь Куташ. – Ты могла помочь своим людям, но вместо этого предпочла обидеться и наказать невиновных. Разве достойна ты после такого зваться благородной и справедливой богиней?

От этих слов на глаза Рубиновой Кошки навернулись слезы. Признавала она справедливость упреков, лишь раз дала волю эмоциям и собственной грусти. За что теперь судит ее тот, кто не раз и не два стыдил ее братьев и сестер. С хрустальным звоном разбилась об пол божественная слезинка. В яркой вспышке света пропала богиня, так и не сказав ни слова. И только рубиновый бант остался лежать на полу.

Торговцы, ремесленники и купцы постарались поскорее покинуть зал гостиного двора, наполненный смертью и скорбью. Куташ поднял рубиновый бант, стараясь, чтобы тяжелая медная цепь не переломила ему шею. Бант блестел в лучах утреннего солнца и казался наполненным изнутри кровавыми слезинками.

Тихо, чтобы не навлечь на себя лишний гнев, подошел к Куташу Кан. Главному распорядителю было ужасно неудобно, неловко и страшно, но он должен был передать гостю послание жителей Рубиновой Долины.

– Господин… – позвал Кан. – Все мы благодарны вам за помощь в поимке бандитов и душегубов, но…

Куташ молча перевел жесткий взгляд с банта на Кана. В сердце быстро всколыхнулась ярость, но усилием воли Куташ подавил ее.

– Но, – прокашлявшись продолжил Кан, – Мы хотим попросить вас покинуть нашу долину. Хоть наши навыки и умения вернулись, фарфор больше не бьется от прикосновения, а мечи не гнутся от воздуха – нам не хочется сильнее прежнего ссориться с Рубиновой Кошкой.

Спрятал Куташ рубиновый бант в складках своей одежды и, чеканя шаг, не прощаясь, оставил гостиный двор. Тем же вечером обоз, груженый богатыми дарами, покинул Рубиновую Долину. Не испытал Куташ ни удовольствия от посрамления богини, ни счастья от освобождения людей. Его титул Куташа Избавителя как будто разом потускнел. И хмурился Куташ, но не давал воли гневу, а лишь сильнее хотел отомстить богам.

Не пожелал Куташ с чувством неудовлетворения возвращаться домой в Зеленую Долину. Беспокойное сердце требовало подвигов и признания правоты окружающими, как уже было ни раз. Затерялись тогда повозки и конь Куташа среди низких южных гор в поисках обездоленных и обиженных, в поисках богов, позабывавших о людях.