Сказание о Молотобойце

Глава 1

В далёких землях исстари стоит город Застенск. И хотя нельзя с уверенностью сказать, насколько далеко он стоит, и так ли уж долго, чтобы говорить слово "исстари" — стоит он крепко, потому что его жители питают огромную страсть к стенам.

Многовековая эта страсть столь же велика, сколь велика и сама стена Застенска. А о её величине вы можете судить по тому, что небо с солнцем, которые для здешних жителей находятся очень высоко, представляются им не более чем лампочкой. Как если бы вы подняли голову на потолок и в самом его центре увидели маленький огонёк, со всех сторон окружённый чёрным. Это чёрное – невидимые и далёкие края стены.

С каждым годом стена растёт, не только ввысь, но и вширь – приходится делать её толще, чтобы не падала. Для этого используют разные инженерные придумки, вроде крепежей и тросов.

И хотя постройкой стены заняты почти все жители Застенска, растёт она очень медленно. Чтобы донести до верха хотя бы один кирпич, рабочему требуются целые сутки – двенадцать часов на дорогу туда и столько же на обратно. Поднимаются не по лестницам (это была бы слишком неразумная трата материала), а по сложной системе канатов и верёвочных лифтов, которые, словно паутина, облепливают всю стену. Передвигаться таким способом опасно и сложно, поэтому никто и не носит больше одного кирпича. Но даже так многие срываются. Их подбирает специальный рабочий, который ходит вокруг стены с тележкой и отвозит тела в инженерное министерство. Там их измельчают, чтобы поделить на кусочки, сравнимые с кирпичами. Потом упаковывают в специальные пакеты, чтобы кусочки не отвлекали рабочих своим запахом, и, собственно, используют как строительный материал (кости ценятся больше всего, но они также должны быть обтянуты мясом, чтобы иметь около квадратную форму и хорошо сцепляться друг с другом).

Где берут остальной материал — не очень понятно, ведь камни наверняка давно закончились. Но видимо, как-то исхитряются, чтобы сделать стену как можно выше.

Вы, как и я в своё время, наверняка зададитесь вопросом: а почему вместо людей нельзя использовать специальные машины для поднятия кирпичей? Сам я ответа не знаю, но дела обстоят так, как они обстоят.

Наверняка судьба рядового настенного рабочего тоже очень трагична, но сейчас я хочу рассказать вам другую историю. В самом Застенске её знает каждый ребёнок и все её очень любят – так почему бы не узнать и нам? И так как я уже сильно затянул со вступлением, давайте начнём.

Всю ночь жители Застенска слышали какой-то странный стук. Кто-то всё стучал и стучал, словно что-то куёт, ритмично и со звоном. Гулять по ночам тут не принято (ну, просто не принято), а поэтому никто не вышел и не остановил стучавшего. Хотя, возможно, и следовало. Но горожане только лежали в постелях, переговаривались с супругами, злились и гадали, кто же это стучит.

И вот, в пять тридцать утра, когда специальные розовые фонари имитировали сумерки, люди наконец вышли. Они не проспали ни минуты и были очень злы, а поэтому, прежде чем идти на работу, решили, так сказать, разобраться с источником шума.

Найти его оказалось нетрудно. Кто-то с западной стороны стучал по металлу с такой силой, что звенело в ушах, а эхо отражалось от стен и разносилось по всему городу. Чудилось, будто бьют в огромный колокол, но жителям Застенска колокольный звон знаком не был – для них это был простой раздражающий отбойник, как маятник в сломанных часах.

Самое худшее, что стена от этого звона потрясывалась, настолько сильно и ровно его отбивали. И даже крепежи с металлическими реями, вбитые в неё, звенели и дребезжали, как маленькие колокольчики. Из-за страха, что стена вот-вот обрушится, горожане шли как можно быстрее – причём, не из-за страха смерти, а скорее из-за того, что многовековая тяжёлая работа могла пропасть даром. Быстрее всех шёл градоправитель.

Он же первый и увидел, что, а вернее – кто, издаёт такие звуки. Ещё издалека градоправитель заметил фигуру – монолитную, огромную и похожую на камень, если бы камни могли быть розовыми. И он бы и принял её за камень, пускай и за розовый, если бы эта фигура не двигалась, да ещё и не держала что-то в руках. Каждое её движение полностью повторяло предыдущее, как будто это и правда был часовой маятник, а в руках у неё была ни то палка, ни то камень. Чуть позже градоправитель понял, что это молоток.

«Молоток?! И он бьет им в стену?!» Дойдя до такой страшной мысли, градоправитель затрусил ещё быстрее, яростно перебирая своими пухлыми ножками. Другие жители последовали его примеру.

И чем ближе они подбегали, тем громче звучал стук, так что они уже не могли говорить друг с другом. Всё вокруг заполнял этот раздражающий шум, этот гадкий отбойник, который мы приняли бы за самый обычный колокольный звон.

Так, шум становился громче, фигура – больше. Мускулистая, ритмичная и бурлящая. Не оставалось никаких сомнений, что это могучий мужчина просто огромных размеров. Жители также заметили, что помимо одного молота в руках, около него стояло семь других. Рядом валялось пять разломанных и изъеденных потом рукояток, железных и деревянных, и много-много металлической крошки.

Совсем близко горожане увидели ещё одну фигурку, бледненькую, маленькую и обезьяноподобную, незаметную на фоне первой. Это мелкое существо висело на ноге большого, упиралось в землю и пыталось тащить, но не оказывало никакого воздействия. Ростом оно было примерно по пояс бьющего в стену. Градоправитель заметил, что это один из тех рабочих с тележками, которые собирают строительный материал. А на такую работу берут только самых дюжих горожан, потому что тела тяжёлые.

— Тришка, тяни, блять, давай! Чем ты тут занимаешься! — закричал градоправитель рабочему. Обычно он старательно фильтровал свою речь, но сейчас было не до этого.

— Да я больше часа уже тяну! И ничего!

Было действительно ничего, потому что бьющий совсем не замечал обезьянку, повисшую у него на ноге. Он смотрел только на стену и долбил в неё одинаковыми и монотонными движениями. Сначала он отводил молот чуть назад, за себя, клал его ударной частью на землю, со свистом вдыхал и со всей силы бил по змеевидным железным рейкам, опоясывающим стену. Потом он выдыхал паром, отводил соскользнувший молот назад, вдыхал и бил снова.

Брови бьющего были нахмурены, лицо сосредоточенно. Его руки молниями избороздили огромные вздувшиеся вены, больше похожие на арматурные пруты, загнанные под кожу. Мышцы на его напряжённой стене изображали демоническое лицо. Когда бьющий отводил молот, лицо посмеивалось, а в остальное время смотрело на горожан с такой яростью и злобой, что те отпрянули, когда увидели его впервые.

Молотобоец, как его начнут называть позже, вспотел так сильно, что с него ручьями лилась белая пена, которая в некоторых местах высыхала и превращалась в соль. Его штаны промокли насквозь, став оттого тяжёлыми и чёрными, будто он только вышел из воды (висящему на его ноге рабочему, должно быть, было очень неприятно). Стоял Молотобоец в луже из собственного пота, от которой шли трещинки – асфальт под ним потрескался и просел. Дышал Молотобоец тяжело, но ровно. И темп был у него ровный, такой же как ночью.

Наконец, шестой молот пережил свой последний удар, превратившись в маленький кусочек металла на потрескавшейся палке.

Молотобоец отбросил окровавленную рукоять и оголил ладони – стёртые в мясо так, что кожи не было совсем, оставались одни сухожилия. Слегка проступали кости. Во всё это было воткнуто множество крупных заноз.

После секундной задержки он взял другой молот и следующим же ударом снёс ржавую рею на стене. Она со звоном отлетела, ударила какого-то горожанина и рассекла ему бровь – тот закричал и побежал в аптеку. Лицо на мускулистой спине засмеялось.

— Молоток у него тащи! Тащи молотки! — опомнился градоправитель.

Тришка, висевший на толстой ноге бьющего, слез и потянулся к пяти молоткам, которые стояли рядом.

Молотобоец заметил это. Он прервался и медленно повернул голову в сторону рабочего. А потом, не двигая ничем, кроме рук и спины, занёс молот как заносят клюшку для гольфа. И ровным методичным движением размозжил Тришкину голову. Лицо, состоящее из спинных мышц, весело хохотало.

Когда Тришка падал, он успел коснуться одного молотка и повалил его вместе с собой. Молотобоец медленно развернулся и поправил молот, не взглянув на горожан.

К луже пота под ним добавилась кровь рабочего, стекающая из несуразной головы, теперь больше похожей на мопса-инвалида, чем на обезьянку. Кровь в прекрасном танце кружилась посреди белого моря, постепенно покидая его пределы и растекаясь по трещинкам.

Толпа оторопела и ещё долго не решалась подходить ближе. А бьющий занимался тем же, чем и последние несколько часов – бил. Причём, сначала бил в несколько раз быстрее, чтобы вернуть все те удары, которые потратил на смену молотка и усыпление рабочего.

Вернув все зря потраченные удары, Молотобоец сбавил темп и вернулся к изначальному – тому, который горожане слышали всю ночь. И с которым предпочли ничего не делать.

Мы тоже немного сбавим темп. Молотобоец этот не появился из ниоткуда – он был рядовым кузнецом, каких в городе Застенске очень много. Как среди всех кузнецов не заметили такую огромную глыбу – не очень понятно, но опознать его потом не смогли. А у Молотобойца этого, между прочим, даже было имя. Самое обыкновенное, состоящее не более чем из четырёх букв. Но история его утратила. Молотобойца зовут просто Молотобойцем, и за неимением лучшего мы будем делать то же самое, изредка маневрируя между бьющим и кузнецом, чтобы придать этой правдивой истории хоть немного художественности.

Он, как и все кузнецы, помогал укреплять стену, изготавливая те самые змеевидные металлические дорожки. И хотя он не знал, бил ли именно по своим дорожкам, бил он с яростью и тройной силой.

Так, за ночь Молотобоец вывернул из стены уже четыре рейки. А утром, перед тем, как утихомирить Тришку, выбил последнюю - ту самую, что улетела в толпу. Теперь он стучал по голым камням и дело шло быстрее.

Градоправитель был в смятении и часто поглядывал на Тришкину голову, боясь и за сохранность стены, и за здоровье людей. Он даже попытался убедить горожан уйти или хотя бы встать подальше – но им было слишком интересно и слишком страшно, чтобы уйти и не узнать, чем же всё закончится.

Поколебавшись несколько минут и позволив Молотобойцу хорошенько подолбить в стену, градоправитель выбрал её сохранность – если упадёт стена, то погибнут все люди, а не несколько. Вдобавок раз они сами не хотят уходить, то это их вина – так сказать, осознанный выбор. Градоправителя также сильно раздражало злое лицо на мускулистой спине бьющего – уж слишком противно оно смеялось.

Подумав ещё немного, он подозвал к себе всех городских стражников (около десяти человек), которые стояли тут же, и приказал им сбегать в городскую оружейную (из-за громкого стука ему пришлось орать, чтобы быть услышанным). Без необходимости стражники никогда не носили с собой оружие – оно было тяжёлым. В городе никогда ничего не случалось, так что было незачем.

Оружейное хранилище находилось на другом конце города, а поэтому градоправитель бессильно ждал и со слезами смотрел, как уничтожают дело не только всей его жизни, но и всех жизней всего города на протяжении всей его истории. Горожане делали то же самое. А демоническое лицо на спине Молотобойца потешалось над ними.

Сам Молотобоец уверенно продвигался к своей цели. Он пыхтел, как паровоз, а от его тела шёл жар, как от печки (и даже подымался лёгкий дымок!). Каждое его движение плавно перетекало в следующее, как движутся паровозные шатуны.

Отвод молота, вдох, удар-выдох. Отвод упавшего молота, вдох, удар-выдох. Стена трескалась, пока еле заметно, как начинается варикоз на ещё молодых женских ногах, маленькими тонкими жилками. Колокольный звон сменился глухими и жуткими завываниями – удары по голому камню отражались от круглых стен и, накладываясь друг на друга, усиливались, как в оперной зале. Они мешались с людскими криками, плачем и причитаниями.

Рукоять молота трещала, пальцы впивались в неё и продавливали дерево. Металл крошился и отскакивал в Молотобойца, царапая его по голому телу. Вены ещё больше вздулись, лицо на спине стало гораздо массивнее и острее, словно кто-то невидимый прямо там вырезал его ножом. Сам молотобоец стал ниже – он ещё глубже ушёл в асфальт (так, кровавые ручейки из Тришкиной головы превратились в озеро, а сама голова — в небольшой островок посередине).

Позвоночник его, сжимаемый с обеих сторон, трещал и превращался в обод лука. Между позвонками надувались множественные грыжи, спинной мозг натягивался тетивой, а кости скрипели и ёрзали из стороны в сторону, пытаясь сопротивляться давящей силе.

Ладони молотобойца окончательно стёрлись в мясо с костями, а занозы от рукояток зашли так глубоко, что вклинились в кровеносный поток и продвигались по нему все дальше и дальше. Суставы визжали. Шишки на запястьях, локти и плечи вышли из пазов и начали прорываться сквозь кожу, задевая нервы. От инерции пальцы на руках расшатались и скривились, превратившись в клубок ниток – но Молотобоец всё равно держал молот крепко.

К дроблению суставов стремились и колени. В какую кашу превратились его ступни история умалчивает – Молотобоец стоял уже в такой глубокой луже из собственного пота, а также крови, своей и чужой, что она доходила ему до голеней.

Люди видели увечья и демоническое лицо на спине, которое с каждым ударом вытягивалось к ним, становилось всё злее и злее. И боялись жители Застенска до глубины души — раз этот монстр способен терпеть такую боль, да ещё и ручного монстра на спине содержит, то что же он сделает с ними и с их стеной?! Правда, они не знали, что Молотобоец с силой сжимал зубы, чтобы терпеть — от этого они трескались.

Пена из его рта стекала водопадом, привнося новую влагу в кровавое озеро. Сам молотобоец лоснился на солнце от пота и кожного сала. На его теле блестели кристаллики соли.

Молотобоец чудовищно ломал себя, чтобы сломать чудовищную стену. И она, хотя старалась не показывать этого, поддавалась — трещин становилось больше, они ширились и лёгонький шёпот, напоминающий треск, звучал всё громче.

Градоправителю это совсем не нравилось, он кусал губы. Стена ломалась, а стражники все не возвращались. И было уже так страшно, что градоправитель не выдержал.

Когда он заметил, что искусал губы до мяса, то понял — сохранность стены важнее жизни отдельных людей, потому что от сохранности стены зависит жизнь вообще всех людей в городе. Все – это явно больше, чем часть. А поэтому частью можно и пожертвовать, чтобы сохранить всех.

Окончательно решившись, градоправитель утёр слёзы, сделал вдохновляющее лицо и повернулся к народу:

— Сограждане! Я взываю к Вам и надеюсь на ваше мужество, сознательность и уважение к достояниям нашего народа! Вы помните то, что должны помнить?! — орал он в громкоговоритель настолько громко, насколько мог. Но сквозь стук молота и треск стены его почти не было слышно.

Сограждане не отвечали, а только передавали слова тем, кто стоял сзади. Все очень внимательно и с надеждой в глазах смотрели на градоправителя, хотя и побаивались Молотобойца. Довольный произведённым эффектом, он продолжил:

— Вы что же, совершенно не помните?! — с поддельным, но очень натуральным разочарованием в голосе орал градоправитель, стараясь перебить стук молота, — Но ведь Вы должны помнить! Помнить о том, сколько лет Ваши предки трудились ради Вашего благополучия и Вашей же безопасности! Чтобы Вы могли жить счастливо, рабочие умирали! Великие умы уничтожали собственные спины и зрение, чтобы придумать, как укрепить стену! Как сделать Вашу жизнь лучше! Столько людей погибло ради Вас, ради Нашей стены, а Вы хотите, чтобы её так просто взяли и сломали?! Чтобы все Ваши старания пропали даром?! Чтобы Ваши дети жили в этом огромном, ужасном и опасном мире без защиты, без крыши над головой, без Стены! Вы хотите всего этого?!

Хотя из-за стука и воя горожане не разобрали бо́льшую часть речи, услышанного им всё же хватило, чтобы понять суть. И своими криками, которые превратились в мышиный писк, они давали понять: нет, совсем не хотят.

— Может, Вы всё-таки хотите?! Раз Вы так боитесь и не делаете ровным счётом ничего! Что же Вы за горожане такие, если не хотите защищать собственный город?!

Горожане слегка оскорбились и закричали: "мы сделаем, мы защитим, мы пойдём!"

Но градоправитель решил надавить ещё немного:

— Может, Вы всё ещё боитесь?! Но чего Вы боитесь?! Он простой человек, хотя и огромный! Вдесятером Вы легко заборите этого детину! Представляете, что будет, если Вы побежите на него втридцатером! Да вы его размажете, как он сейчас мажет Вашу стену! Он и так уже весь избитый! Посмотрите, на нём и живого места нет!

Снова услышав очень мало, горожане восстановили речь по отдельным словам и воскликнули (хотя и очень тихо по сравнению со стуком молота и треском стены):

— Именно, возьмём числом! Пойдём на него в пятьдесят человек! В двести! В пятьсот! В десять тысяч!

И хотя в Застенске проживала от силы тысяча с чем-то человек, тут стояло около пятисот, а чтобы напасть на Молотобойца места хватало едва ли десятке — жители очень воодушевились, их глаза налились благородной кровью.

Заметив это, градоправитель решил, что достаточно раздраконил их и дальше тянуть не стоит. Надо отправлять горожан в бой, таким числом они уж точно затопчут этого негодяя. Парочка, может, и отлетит — но это необходимые жертвы. По крайней мере, они успеют схватить несколько молотов.

— Так отберите же у этого предателя молоты и не дайте ему разрушить стену! Разрушить Наше прошлое! И стереть в порошок Ваше будущее! Отберите у него эти чёртовы молоты, остановите его! — заорал Градоправитель так, что окончательно сорвал себе голос. Вышло даже громче стука.

В тот же миг толпа обезумевшим потоком ринулась на Молотобойца и через несколько секунд захлестнула его. Людское море рвало, метало и кусало. Стук прекратился и трещины на стене перестали разрастаться.

План удался. Если они и не убили его (а для такого числа ничего не сто́ит затоптать одного), то, по крайней мере, избили так, что он уже не встанет, не то что молот в руки возьмёт. А если, по каким-то невероятным причинам, не случится ни первого, ни второго – то горожане хотя бы заберут эти прокля́тые молотки – не будет же он бить по стене голыми руками!

По крайней мере, именно так думал градоправитель. Какого же было его удивление, когда толпа с криками побежала обратно. Он не мог понять, в чём дело, пытался остановить, пытался произнести ещё более вдохновляющую речь – но не мог, потому что сорвал голос ещё на первой. Из-за этого градоправителя и не заметили обезумевшие от страха люди. А для такого числа ничего не сто́ит затоптать одного. Или, по крайней мере, избить так, что тот уже не встанет.

Сквозь лес бегущих ног градоправитель увидел кое-что напоследок – красные кучи неопределенного вида и смеющееся, в безумном угаре хохочущее демоническое лицо. Ровные удары по стене, оставляющие на ней кровавые отпечатки.

Все молоты остались на месте, на этот раз их даже не коснулись. Разбив очередной, Молотобоец взял ещё один — самый крупный и чёрный как смоль.

К этому моменту наконец подоспели городские стражники — десять человек, вооружённые длинными палками с утолщёнными навершиями — ничего серьёзнее у города не было, потому что в нем и так никогда ничего не случалось.

Отрезав Молотобойца от горожан (те встали подальше, но почти никто не ушёл), стражники навострили палки и начали медленно подступать. Молотобоец уже забыл о толпе позади него и продолжал бить по стене, в которой наконец образовался неглубокий кра́тер из трещин, похожий на паутину.

Когда его начали хлестать по спине, бьющий заметно ускорился. И хотя редут из тел и ров, залитый кровью и потом не позволяли стражникам подойти слишком близко, длины оружия им вполне хватало.

Понимая, что у него уже нет времени оборачиваться, Молотобоец терпел и бил так быстро и сильно, как только мог. От нагрузки, недостатка крови и слишком вздувшихся, местами полопавшихся вен его руки посинели. Пальцы не просто вышли из пазов — они издробились в мелкую кашицу. Кистевая и локтевая кости прорезали кожу и выглядывали наружу. Плечи были в страшном состоянии. Шея Молотобойца так надулась, что превратилась в бревно. От слишком сильного сжимания его зубы крошились, и вместе с ними с огромной скоростью крошился молот, сделанный из самой крепкой стали по самой надёжной технологии. Стена тоже медленно трескалась.

Позвоночник Молотобойца согнулся, и тот стал в два раза ниже. Спина скруглилась колесом и демоническое лицо на ней вытянулось, превратившись во что-то, напоминавшее звериную морду. Так лицо, ставшее мордой, ещё сильнее подставлялось под палки, которые хлестали зверя, рвали его шерсть, ломали кости, выбивали глаза и вырывали зубы. А зверь всё смеялся — ещё безумнее и шире, чем до этого. Смеялся окровавленными, разбитыми и распухшими губами, обнажавшими грязные жёлтые зубы.

Молотобоец бил всё быстрее и быстрее, заламывая руки и выворачивая ноги, выдыхая пар и брызгая пеной, издавая ужасные животные стоны — настолько громкие, что их можно было различить сквозь почти непрерывный шум отбойника. Горожане думали, что звуки эти издаёт чудище на спине.

И вместе с тем, как Молотобоец бил всё быстрее, как молот из самой крепкой стали становился всё меньше, как стена становилась всё уже, зверь смеялся всё громче, а тело Молотобойца становилось всё мертвее — стражники старались бить на пределе своих возможностей, напрягая все свои жилы и начиная походить на маленьких молотобойцев — с пеной у рта, надутыми венами и напряжёнными спинами.

Горожане смотрели на это как зачарованные, не замечая ничего вокруг, даже своего дыхания. Не слышали они даже ужасного непрерывного стука, который не давал им уснуть ночью, хотя был тогда в двадцать раз тише. Ничего не отвлекало их от этой волшебной сцены, мифической легенды, где десять отважных рыцарей пытались забороть ужасного мускулистого зверя.

И у них даже получалось — зверь умирал. Но он всё равно смеялся своим полумёртвым лицом — и с каждым ударом ржал всё громче и злее, наливаясь кровью.

На самом деле, зверь защищал тыл Молотобойца, принимал всё лицом — своими твёрдыми, красивыми и изорванными лицевыми мускулами. Смеялся он притворно — не знаю, страшно ли ему было или скучно, но точно не весело. Он обманывал стражников, бесил их, заставляя бить ещё сильнее и уставать.

И это ему удалось. Стражники били так сильно, что не оставили на спине Молотобойца ни одного кусочка кожи. Но они били так яростно, что быстро выдохлись и их руки сами опустились — всего на пару секунд, чтобы отдохнуть и приняться за дело с утроенной силой. И этой пары секунд Молотобойцу хватило, чтобы отбросить почти закончившийся чёрный молот и сменить его на рыжий с острым как у бура наконечником.

Молотобоец отвёл рыжий молот, глубоко вдохнул и загнал его прямо в центр кра́тера — по стене пошли трещины. Чтобы закрепить его там, он отвёл левую руку и ударил по молоту тем шматом мяса, что остался на её конце. Потом ударил правой. Так, пока стражники не могли двинуться от увиденного, он бил по плоской платформе молота как по наковальне, двумя шипованными шариками (бывшими руками). Бил быстро, чтобы молот вошёл в стену и не успел соскочить. Закрепив его, трясущийся Молотобоец взял последний, тринадцатый молот, своё лучшее творение — простой молоток. Он ударил им по кровавой платформе рыжего молота, а потом забил еще сильнее и быстрее, чем до этого. Удары сыпались. Стена сотрясалась и полнилась трещинами, из неё сыпались кирпичи.

По городу разносился вой, напоминавший громовые раскаты, многократно отражавшийся от стен и смешивавшийся с криками боли, которые издавали Молотобоец и зверь на его спине. Горожане смотрели, затаив дыхание. Никто не мог и даже не желал рассмотреть, что за этими трещинами, что за стеной — все смотрели на огромную, сгорбившуюся спину Молотобойца. Даже стражники, стоявшие совсем рядом, ничего за ней не видели.

Когда один из их товарищей погиб от упавшего сверху сгнившего кирпича, стражники наконец очухались и поняли, что Молотобоец почти сломал стену. Следуя его же примеру, они забили палками по спине-зверю с утроенной быстротой, не щадя собственные руки и друг друга (палки часто соскальзывали с жирной от пота спины и били других стражников). Но было уже поздно.

С каждым ударом по рыжей наковальне трещины ширились и ползли выше, как змеи, пожирающие камень, или молнии, питаемые грозой. Гроза вызвала камнепад — со стены сыпалась крошка и обломки кирпичей, какой-то мусор, куски гнили — всё это било Молотобойца, калечило стражников, из которых осталась только половина, и даже задевало людей — они отошли дальше.

Наконец, рыжий молот со свистом вылетел наружу — Молотобоец пробил стену. Ему в лицо ударил солнечный свет, который был намного ярче, теплее и приятнее, чем свет искусственных городских фонарей.

Никто не увидел этого лица, теперь шепелявого и беззубого, морщинистого от вен.

В следующие несколько секунд Молотобоец расширил отверстие, раздробив его края. И никто, ни стражники, ни горожане не смогли увидеть, что же там, за стеной, и ради чего этот человек сломал себя. Он вплотную приблизился к стене, вернув городу его привычный полумрак. Согнулся и попытался пролезть.

И старый кузнец вне всяких сомнений пролез бы, вышел бы сам и дал выйти другим. И зажили бы они долго и счастливо на свободе. Но ломая стену, превратившись из кузнеца с четырёх буквенным именем в Молотобойца, из человека в символ, из мастера в инструмент, он так изменился, что уже не мог пройти сквозь прорубленное своими же руками окно.

Не позволяла кривая спина, напоминавшая теперь черепаший панцирь. И как бы он ни тужился, ни выпрямлял ее, ни упирался, ни раздирал спину об острые края и ни орал от боли криками животного, стремящегося на свободу и готового отгрызть себе за это обе лапы — не мог протиснуться ни на миллиметр, застряв почти ровно посередине — в стену он упирался лопатками.

А от всех этих отчаянных действий и без того расшатанная стена расшаталась ещё сильнее. С неё продолжал валиться строительный материал. И в тот миг, когда Молотобоец немного расширил отверстие по бокам, чтобы наконец пролезть — по стене прошла толстая трещина и та обрушилась.

Над жителями нависла огромная чёрная тень, погрузившая город в ночь. Они начали бежать, кричать, прятаться в домах и закрывать глаза, кто-то падал на землю и рыдал, рвал на себе волосы. Все винили себя в том, что не ушли раньше.

Но когда пыль осела, жители, к своему удивлению, заметили, что почти никто не умер. Только несколько десятков человек и стражники, которые стояли слишком близко — на них свалились человеческие кирпичи.

И даже стена не упала — она всего лишь просела, с грохотом впившись своими острыми зубами в мускулистую спину Молотобойца, который так и остался посередине. Спина моментально выпрямилась с ужасным хрустом и стала такой ровной, какой никогда не было и не будет у человека. Ободранное мясо и кровь послужили отличным скрепляющим раствором, и стена встала замертво, очень ровно и монолитно, так хорошо она соединилась с кузнецом. А так как его мышцы были намного плотнее и твёрже, чем каменные кирпичи — стена стала ещё крепче, чем была до этого.

***

Так оканчивается эта правдивая история в официальном документе города Застенска (там она описана очень сухо, так что я постарался переиначить в меру своих художественных возможностей). Поэтично и неприятно она заканчивается. Можно было бы остановиться и на этом, но я покопался в других источниках и мы пойдём дальше.

Итак, Молотобоец застрял ровно посередине — ногами и поясницей внутри, а лицом и руками снаружи. Как выглядели его ноги я описывать не буду, потому что вас вырвет. Да и их все равно отпилили.

Поражённые горожане ещё долго не решались двинуться, все молчали. Наконец, самый смелый житель, паренёк лет двадцати пяти пробрался к торчавшим из стены ногам Молотобойца сквозь множество тел, строительного мусора, переломанных палок и металлической крошки. Хлюпая по кровавой и потной луже, он нашёл в ней последнее, что осталось от Молотобойца — треснутый тринадцатый молоток. Паренёк долго вертел его в руках, думая о чём-то, остальные жители с интересом смотрели. Неожиданно он поднял молот и провозгласил, что весь город должен чтить память этого выдающегося человека, который пожертвовал своей жизнью.

Впоследствии этот паренёк открыл новое научное направление – «описание жизни Молотобойца», которое добавили в школьные учебники истории. Направление это так понравилось жителям, что историка назначили новым градоправителем.

Историческое направление развивалось и со временем разделилось на несколько направлений. Самые оппозиционные исследователи считали, что Молотобоец погиб во имя борьбы с системой. Консерваторы придерживались других взглядов — он погиб, чтобы укрепить собой стену. Самые умные просто об этом не думали. Но так или иначе, никто даже и не помышлял о том, чтобы повторить «подвиг» Молотобойца.

Зато ежегодно отмечался праздник, который так и назвали — день Молотобойца. Постепенно он стал главным праздником города Застенска, выражающим его силу и стремление к свободе. В этот день детям рассказывали истории об их великих предках, главным образом об этом самом Молотобойце, и дарили подарки. Жители очень вкусно ели и слушали праздничную речь градоправителя.

Стена продолжала расти, причём, даже быстрее — рабочие и новый градоправитель, вдохновлённые самоотверженностью Молотобойца, работали ещё усерднее и быстро залатали все трещины и просевшую часть. В том числе при помощи упавшего строительного материала, нового материала, который появился благодаря упавшему, и отпиленным ногам Молотобойца — они были самыми крепкими и их ставили в самые ответственные места.

Да, кстати. Когда отпилили ту половину Молотобойца, что была внутри города — прибили на её место почётную табличку и закрыли ею остатки, чтобы детей не пугать. Вскоре под табличкой поставили памятник, огромный монумент, на вершине которого возвышался молот — тот самый, треснутый и последний. В день Молотобойца под ним громоздились цветы и свечи, вызывающие у горожан непонятное им чувство дежавю.

А чтобы ещё больше почтить жертву Молотобойца, герб города сменили на мускулистого красного мужчину, стоя́щего на сером поле с молотом в руках и ещё двенадцатью вокруг.

Не так давно один историк провёл исследование и выяснил, что Молотобоец сдвинул край стены протяжённостью в одну целую двести тридцать пять тысячных метра на семь целых четыреста пятьдесят восемь миллиметров, увеличив городскую площадь на ноль целых девять тысячных квадратных метров и добавив тем самым возможностей для дальнейшего укрепления стены. За это исследование учёному вручили ежегодную награду и выдали почётный орден.