Сказ о жадности и орехах

Глава 1

Ель растет перед дворцом, А под ней хрустальный дом; Белка там живет ручная, Да затейница какая! Белка песенки поет, Да орешки всё грызет, А орешки не простые, Всё скорлупки золотые, Ядра — чистый изумруд; Слуги белку стерегут, Служат ей прислугой разной — И приставлен дьяк приказный Строгий счет орехам весть; Отдает ей войско честь; Из скорлупок льют монету, Да пускают в ход по свету; Девки сыплют изумруд В кладовые, да под спуд.

А.С. Пушкин, «Сказка о царе Салтане»

Князь Гвидон, хоть и рос не по дня, а по часам, да обладал богатырской силой, но ума не шибко нажил. Всё чудеса ему подавай. Любил, знаете ли, получить все блага задаром. Как же – князь он, али не князь. Голубая кровь! Пока они с царевной Лебедь колдовство, да ворожбу творили, городом его матушка управляла. Она хоть родом из простых, не знатных, но была не по годам сметлива и хозяйственна. Остров им достался крутой, сплошное поле с одним единственным холмом – ни деревьев нарубить, ни скотину разводить, ни зерна посадить. А жителей всех кормить надо. Сам город содержать: убирать, кровлю чинить, водостоки, мостовые наводить. Много хлопот было у царицы молодой. На первое время рыбной ловлей обходились, да потом чудеса княжеские в дело пошли. Белка очень вовремя появилась. Стали монету свою чеканить да драгоценные камни продавать, а иные в золото обрамлять и, как украшения, ещё выгоднее сбывать.

Жизнь закипела. Кое-какие сады появились в полях, рощицы по краям, скот закупили и разводить стали. Вышли, так сказать, на самообеспечение. А вскоре Салтана княжич смог на остров заманить. Ну, красота! Царица, конечно же, с мужем своим законным вернулась на большую землю и продолжила жить-поживать и детишек рожать. Власть на острове в полной мере сосредоточилась в руках Гвидона и царевны Лебедь. К горожанам они были добры, к купцам ещё добрее, да и про посадских людей не забывали, которые потихоньку помаленьку остров стали заселять, в дело всю землю пускать.

Ох, и томила князя обычная жизнь. Развлекал себя, как мог. Пойдёт, посмотрит, как белка ловко золотые орехи раскалывает, да ещё человеческим голосом песенки напевает, насвистывает.

Вот под елью я сижу,

Во все стороны гляжу:

Дьяк стоит, считает злато,

У него ума палата;

Вот два бравых молодца

Ко мне вышли из дворца,

Бархатом камзол их шит,

А в руках копьё и щит,

Караул свой будут несть,

За что им большая честь.

Дальше князь Гвидон идёт. За ворота, к морю, к самой полосе прилива. Встречает тридцать три своих шурина и их наставника. Посмотрит, полюбуется, как доспехи на них переливаются, как лучи солнца играют в стекающих каплях воды. Гвидон и сам богатырской силы, но эти ребята и больше и крепче. Никто не посмеет на остров напасть, пока такая охрана есть. Любо-дорого посмотреть. Затем к жене князь возвращался. И тут всё слава Богу. Живут, душа в душу, понимают друг друга с полуслова.

Время шло. Чудеса местные приелись. Рутина сплошная, хоть и волшебная. Осмелился однажды Гвидон обратиться к жене своей с необычной просьбой.

- Лебёдушка моя, краше тебя нет никого на белом свете. Живётся мне с тобой, как за каменной стеной. Ответь, душа моя, не осталось ли у тебя в рукаве каких ещё волшебств?

- Супруг ты мой прекрасный, князь справедливый, жена я тебе верная, а потому отвечу, как на духу. Исчерпала я все запасы сюрпризов да чудес, всё, что было – тебе отдала, и сама отдалась. Аль кручинит тебя что?

- Так и есть. Не закрыть мне от тебя своих мыслей, да и не собираюсь. Хоть вокруг вода солёная на многие вёрсты вокруг, но пресно мне жить сталось. Сколь явств бы мне не приносили слуги, а приелась такая жизнь. Хочется чего-то эдакого, диковинки какой.

- Не печалься, милый друг. Остались у меня связи среди подруг чародеек, да кудесниц. Пошлю им весточку, авось подсобят.

Минуты перетекали в часы, часы выливались в сутки, запруды из дней становились неделями, так и месяц набрался до краёв. А потом прорвало. Купец, мимо плывущий и трясущийся над тувалетом из хрусталю восточного, цельного, беспорочного, весть принёс о чудовище говорящем, живущем в волшебном замке посреди глухого леса. В саду у того существа рос невиданной красоты цветок. Странствующие попрошайки – слепой кот и лиса, говорящие по-человечески – поведали о разумной деревянной кукле, считающей себя мальчиком. Вроде бы сами они были тоже не обычными, но таких блохастых чудес на острове и даром было не надо. Кто только не объявлялся у княжеских палат, и все требовали денег за свои известия. Но Гвидон строго на строго велел платить только тем, кто доставит само чудо и передаст из рук в руки, так сказать. А то наговорить можно разного, да разве ж верить всему.

И всё равно нет-нет, да и приедет кто с волшебной вещицей или диковинным зверем. Вокруг дуба, растущего издревле на острове, вскоре намотали цепь, да посадили на неё говорящего кота. Мурлыка развлекал жителей и приезжих песнями и сказками. Другого шерстяного красавца держали в княжеских покоях под замком и за решёткой. Кот Баюн был как полезен своими лечащими, да усыпляющими сказаниями, так и опасен железными когтями и готовностью съесть прикорнувшего слушателя. На счастье море продолжало изобиловать рыбой, и пушистик сыто урчал и ни на кого не бросался. Проблему с продовольствием решили скатертью самобранкой и волшебным горшочком, способным бесконечно варить вкуснейшие каши. В качестве ночника в княжеских покоях поселилась жар-птица, а детишек по выходным катали на коньке-горбунке.

Казалось бы, идеалистическая картина. Все счастливы, все довольны… Все, да не все. Жадный до чудес Гвидон выгребал из казны всё, что было можно. Серебро, злато, шёлк и парчу, вина заморские, каменья самоцветные, жемчужины морские. А откуда бралось это богатство? Правильно, всё это приобреталось на монеты, производимые из золотой скорлупы орехов, которые грызла белочка, проживающая в хрустальном домике под елью, растущей перед дворцом. И на ядра-изумруды, конечно же, тоже. Милость сменилась на приказы, затем на гнев, а там и до ярости недалеко оставалось. Белочка грызла орехи денно и нощно, в жару и холод, почти не ела и сильно отощала.

- Я тебя таксидермисту отдам! – горячился Гвидон, - Из мяса жаркое сделаю, а шкурку скорнякам вручу, пошьют мне кошель.

Бедную белочку некем было заменить, некому пожалеть – всё благосостояние острова зависело от неё. Но и жить зверушке хотелось. И достала она свой припрятанный на чёрный день козырь – старый жёлудь. Бочка сверкали горным хрусталём, шляпка была из платины, висел он на веточке златой, а листики серебром на солнце блестели. Подкупила белочка своим личным сокровищем дьяка приказного, тот и выписал ей заморскую игрушку – Щелкунчика. Живой он или деревянный, белочке было всё равно, главное – с работой справлялся. Колол себе орехи златые денно и нощно, вставленные алмазные резцы не тупились. И было всем счастье. А что белочка? А она знай себе в своём хрустальном домике жила, мёд пиво пила, по усам текло, но и в рот попадало.