Сказ о том, как Игнат Срамной от проклятья избавлялся

Глава 1

Пролог: Природа проклятия

В городе, где дождь пахнет вовсе не озоном, а окурками и коровьими лепешками, жил-был мужик тридцати трех лет по имени Игнат. Фамилия у мужика была самая простая и беззвучная, но за глаза его коллеги и редкие собутыльники называли исключительно «Срамной». И погоняло это пришло к Игнату вовсе не потому что он был распутником или сквернословом, нет! А потому что висело над ним родовое проклятие, свитое как гадкая паутина из чистого абсурда и нелепости. Активация проклятия произошла в детстве и действовало точно, как швейцарские часы, но с изяществом утюга в пачке балерины. Стоило Игнату только помыслить о зоне комфорта, или оказаться в выигрышных обстоятельствах, или получить добротный аванс за работу — хрясь, трах, бух! Вселенная подкидывала Игнату «Знак».

Знак этот обычно источал вонь, был некомфортен как застрявшие трусы промеж булок и сопровождался публичным позором. Вот однажды в школе Игнат вышел получать грамоту за победу в олимпиаде по физике, а у него при всех лопнула ширинка, треснула резинка на исподнем и оголила его до колен. В актовом зале вдруг запахло прокисшим молоком, хотя молока там отродясь не бывало. Или вот еще казус был, в институте он признавался в любви на смотровой площадке, а ему на голову спикировала чайка и, недолго думая, оставила на макушке вязкий белый сувенир. Девушка так хохотала, что у нее кровь из носа пошла. Игнат тогда понял: его счастье пахнет гуано и вызывает неловкость.

Игнат стал звукарем в полуподвальном клубе «Буква Ы» и смирился со своей жизнью. Работа подходила: темнота скрывала его вечно краснеющее лицо, а грохот музыки заглушал предательские звуки его тела, напоминающие песни китов в брачный период.

Но душа требовала полета. Игнат грезил собрать свою музыкальную группу. Он мечтал об идеальном звуке — плотном, честном и тяжелом как железобетонный блок. Но при попытке собрать всех на репетицию случались Знаки. Например, у потенциального барабанщика открывалась аллергия на Игната, в буквальном смысле парень покрывался сыпью от рукопожатия. Порой аппаратура ломалась и воняло жжеными покрышками.

В одну из особо черных полос, когда очередная девушка ушла от Игната со словами, что он пахнет как неудачник, он побрел куда глаза глядят. Около станции метро «Спортивная» сидела бабка и торговала семечками. Глаза ее были разного цвета, а из ушей росли длинные и седые волосы. Бабка глянула на Игната и хрипло засмеялась.

— Эй, милок! — прошамкала она, сплевывая шелуху на обвисшую до колен грудь. — Проклят ты по самые гланды! Я подскажу как от срама этого избавиться, но ты должен знать, что смывать весь позор придется вовсе не водой! Если хочешь порчу снять, то иди в лес на три заката, где транспортные кольца связываются в узел, а реальность становится драной как мои панталоны! Найди избушку на Вздохе, что стоит не на курьих ножках, а на фундаменте человеческой стеснительности. Там Владычица Робости задаст тебе три вопроса. Но не словами, а делами паскудными. Коли не ответишь, то останешься в неловкости вовек.

Сплюнув шмоть шелухи, бабка испарилась, оставив Игнату кулек семечек, запах жженого масла и протухших яиц. Он понял: либо это шанс всей жизни, либо уже его шифер капитально протек. Но терять было нечего, кроме стыда и позора.

Испытание первое.

На следующее утро Игнат собрал рюкзак и пошел в ту сторону, куда его подтолкнул попутный ветер. Он добрался до окраины города, где бетонные панельки уступали место кривым сосенкам. Там ему встретилась остановка без расписания. Лишь выцветший плакат висел на ней: «Лучшее — впереди».

Игнат стоял на остановке где-то час, пока без единого звука не выплыла маршрутка. Автомобиль был обклеен старыми облезлыми наклейками, а на боку, вместо номера маршрута было написано только слово: «Судьба».

Дверь открылась автоматически, издавая противный скрежет. Внутри было душно, как в бане у сатаны. В салоне пахло жареными пирожками и бензином. За рулем — мужик без эмоций, вылитый манекен. Кроме Игната, в машине одна девушка с огромными янтарными глазами, которые вмещали всю печаль этой вселенной.

Игнат сел напротив нее и невольно смотрел как та теребит ветхий кошелек.

Он чувствовал, что дело уже началось. Однако в маршрутке ничего не происходило, только мягкие прыжки на невидимых ухабах. На одном из них Игнат услыхал звук: сначала тонкий и жалобный, как от резиновой утки, а потом глухой и влажный хлопок. А следом по ноздрям врезал запах. Он был не простой, казалось, его можно пощупать, таким он был тяжелым, маслянистым и пробивающим аж в затылок и колющим в кончиках пальцев. Признаться, Игната чуть не вывернуло. Девушка напротив была готова разрыдаться, но сидела замершей как соляной столб. Ее лицо было пунцовым, а из-под юбки вытекали результаты хлопка. Да, девчонка обосралась.

Она пыталась что-то сказать, но получилась только: «Ммм… Ммм… Простите... Христа ради… Я не знаю… Ммм…».

В тот момент, когда девушка перестала мямлить, в маршрутке, по закону сказочной подлости, погас свет. Игнат остался в вакууме, где существовали два пассажира и чудовищная вонь. Согласно логике проклятия, Игнат должен был либо выдать свою брезгливость (и тогда девушка провалилась бы сквозь землю от унижения), либо начать дебильно шутить (и тогда стыд убил бы их обоих). Это было Первое Испытание: готов ли ты принять чужой позор, не моргнув глазом?

Игнат прикинул, что могло спасти ситуацию и нашарил в рюкзаке термос с горячим сладким чаем. Он помнил, что крепкий черный чай помогает от поноса. От открутил крышку, превратив ее в кружечку и салон наполнился ароматом жасмина и бергамота. Налив чашечку, он нащупал рукой соседку и протянул ей напиток.

— Вот, хлебните чаю, — сказал он громко и спокойно, перекрывая гул мотора. — Сделайте пару глотков, вам сразу полегчает.

Он тактично умолчал об истинной природе происшествия и создал новую реальность, где причиной случившегося была болезнь, а не физиология. Как только парень договорил, свет вспыхнул, маршрутка исчезла, а Игнат оказался на тропинке в хвойном лесу. В одной руке у него был термос, а во второй скомканный билет, на котором красовалась надпись: «Первое Испытание пройдено. Стыд чужой принят в себя».

Испытание второе.

Игнат двинулся вглубь леса, прихлебывая чай из двухлитрового термоса. После маршрутки, воздух в лесу казался хрустальным, но лес не вызывал доверия. Сосны и ели стояли как скрюченные подагрой старики, а мох на них был похож на хлебную плесень.

Примерно через час активного потребления чая, организм Игната дал сигнал. Природа требовала своего, причем настоятельно и безотлагательно. Отыскав уютную полянку, окруженную кустами дикой малины, Игнат выбрал живописную кочку. Кочка была идеальной: высокая, упругая, покрытая мягчайшим, изумрудным мхом. Казалось, сама природа создала этот трон для удовлетворения низменных нужд.

Игнат достал свой орган, вдохнул полной грудью аромат хвои, прислонился свободной рукой к сосне и… Его прошибла острая боль. И это была не простая боль, она была симфонией агонии в трех актах: острое жжение в левой ягодице, колющая стрела в паху и чувство, будто тысячи раскаленных игл вонзаются в самые нежные места.

Он отскочил от дерева с истошным воплем, который напугал всех птиц в радиусе километра. Под видом сексуальной в прошлом кочки прятался гигантский мегаполис рыжих лесных муравьев. Каждое насекомое было размеров с ноготь большого пальца. Они напали моментально, как только их жилища коснулась первая капля вражеской мочи. Муравьи копошились под одеждой, прокладывали болезненные дорожки под ремнем и, кажется, уже спланировали как полностью уничтожить агрессора.

Игнат начал дрыгаться и извиваться. Он прыгал как горилла по поляне, стянул с себя штаны, чтобы вытряхнуть кусачих захватчиков. Его движения были лишены всякой грации, это был ритуальный пляс боли и унижения. В этот самый момент, когда Игнат вертелся со спущенными штанами и орал благим матом, из чащи вышел Леший. На вид он был обычным егерем предпенсионного возраста, в камуфляжной куртке, с двустволкой на плече и с лицом, изборожденным морщинами, словно кора векового дуба.

— Ты чего пляшешь-то как умалишенный? — прогудел Леший-егерь, скептически разглядывая Игната, который в этот момент пытался натянуть штаны. — Скоморох, что ли? Али бес в тебя вселился?

Это было Второе Испытание. Игнат осознал это мгновенно. И суть заключалась вот в чем: что делать с собственным телом, если оно становится источником позора? Соврать и выставить себя идиотом или найти в себе силы, чтобы превратить боль в фарс? Игнат понял: от правды не убежать, но ее можно подать так, чтоб она стала шуточным балаганом.

Сделав над собой усилие, Игнат прекратил скакать.

— Дед, не скоморох я вовсе! — Выпалил он, и слезы смешались с натянутой улыбкой. — Муравьи мою плоть грешную едят! Это кара мне за то, что я, дурак, на дом их наступил и осквернил его! Но я теперь, как заяц, прыгаю, чтобы они меня не всего сожрали!

Леший-егерь замер на секунду, прищурился, а затем его суровое лицо треснуло, как весенний лед, и он разразился громоподобным хохотом. Он смеялся так, что с деревьев посыпалась хвоя, а эхо разнесло этот гогот по всему лесу. Он хлопал себя огромными ладонями по коленям, вытирал выступившие слезы корявым пальцем.

Как только Леший прекратил хохотать, боль в теле Игната испарилась. Схлынула так же быстро, как и наступила. Жжение от укусов превратилось в сладкое тепло. Егерь испарился и на его месте остался еловый лапник, а поверх него золотая грамота: «Второе Испытание пройдено. Стыд свой телесный в смех обратил».

Испытание третье.

Тропинка в еловых иголках вывела Игната к месту, где разверзлась черная дыра, а реальность забыла что она такое. Избушка на Вздохе стояла не на полянке, а будто размещалась в складках пространства. Вокруг стояли зомби-панки: с ирокезами, в кожаных куртках с заклепками, а у половины не было частей тела. На покосившихся воротах висела афиша, написанная корявым шрифтом: «Только сегодня! Срамной концерт! Вход свободный, выход — нет».

Дверь избушки распахнулась сама собой, потому что была на электроприводе и с сенсорами, как в супермаркете. Нечисть тоже от прогресса не отставала. На пороге появилась Владычица Робости. Это была высока некрасивая женщина в черном балахоне. Лицо было вытянутым, непропорциональным и, в целом, она походила на утконоса. Она оглядела Игната снизу вверх, с уничтожающим желание жить презрением.

— Игнат Срамной, — проскрипела она как несмазанная калитка. — Ты прошел два испытания. В третьем же испытании тебе придется обнажить не ляжки, а душу. Шагай!

Она потащила его за шиворот ветровки за избушку, где перед глазами предстал грубо сколоченный помост. То ли для казни, то ли для плохого оратора. Эту импровизированную сцену освещали тусклые прожекторы, которые запитали от ведер с гнилой картошкой. Помост тут же окружили панки-зомби и начали скалиться. Посреди помоста стояла стойка микрофона, обмотанная ржавой колючей проволокой.

— Задание простое, — Владычица скрестила руки на груди. — Тебе нужно исполнить песню. Всего одну. Если я заплачу — ты свободен. Если нет — останешься с этими гнильцами.

— У меня даже гитары нет, — растерянно пробормотал Игнат.

— А тебе она не понадобится. Тебе нужен лишь вооон тот микрофон. Он не так прост, как кажется. Я зову его «Рупором Правды». Как только ты начнешь исполнять, микрофон вытянет из тебя все самые постыдные, грязные, липкие воспоминания. Они материализуются на сцене и каждый из зомби увидит их. Ты оголишь душу перед толпой, которая только и ждет твоего стыда. Не вздумай запинаться и прекращать песню, а то станешь одним из гниющих.

У Игната внутри все рухнуло в ледяную бездну. Как у любого человека со срамным проклятием и знавшим позор в лицо, он носил в себе целую библиотеку своих неудач. Они пронеслись у него перед глазами ровным строем, как будто монтажная склейка. Все эти воспоминания годами не давали ему покоя и заставляли просыпаться в холодном поту. А теперь станут достоянием общественности, хоть и безмозглой, но все же.

Игнат подошел к микрофону с трясущимися коленками. Он мысленно сочинял песню, и боялся обнажать свою сущность донага.

Но тут Игната осенило: страх был не в постыдных воспоминаниях, а в том, что он пытался их спрятать. Если он добровольно признается в своих неудачах, то сможет преодолеть финальное испытание.

Наш герой набрал полную грудь воздуха, посмотрел в глаза самодовольной Владычице и запел. Таким отвратительным голосом, что его можно было сравнить со скрипом пенопласта по стеклу.

Я Игнат Срамной и я вам спою О том, как я жизнь свою прожигаю. О том, как я в школе сел на скамью, И громко перднул — весь класс это знает!

Сцена позади ожила и показала наглядно тот самый момент из песни. Маленький Игнат с пурпурным лицом ужаса и все вокруг хохочут и тыкают в него пальцем. Он продолжил исполнять:

Мне девушка в рот дышала жасмином, А я икнул так, что сигналка взвыла. Стоял и мечтал провалиться под землю, Но щас осознал: икота — моя сила!

За спиной вновь материализовалась сцена из куплета. А Игнат уже переходил на тяжелую артиллерию.

А в клубе однажды уснул я за пультом, Упал головой прямо в кнопки и фейдеры. Храпел в микрофон слюнями булькая. Потом меня босс наказал, но копейками!

Игнат, видя себя спящим на сцене, выдал финальный куплет, который родился у него прямо на ходу, как крик души:

Мой стыд — это просто бензин, И я расправлюсь с ним как асассин! Каждый кошмар, что меня эти годы душил, Показан был в песне, я их победил!

Игнат бросил микрофон на дощатый подиум и обернулся назад. Все фантомы разлетались тысячами золотых искр. А в наступившей тишине послышался всхлип. Владычица Робости рыдала как малое дите.

— Ты… — Вырвалось у нее сквозь слезы. — Ты сделал это, ты не просто принял позор, ты сделал его своим орудием.

Избушка на Вздохе заскрипела и начала оседать, словно схлопывалась в пространстве. Толпа зомби-панков испарялась, как утренний туман. Владычица Робости становилась все прозрачней, потом она щелкнула пальцами и у ног Игната появился красный камушек, в котором пульсировал свет. В нем суть трех испытаний: способность скрыть чужой позор, навык перенести свою боль в чужой смех и показать свою уязвимость, выйдя победителем.

Финал

Игнат вернулся в город не по тропе, а словно вывалившись из сна. В кармане его ветровки лежал красный талисман, а в душе разливалась незнакомая доселе тишина.