Сказ о сером волке

Глава 1

Сказ о сером волке.

По мотивам сказки об Иване Царевиче и сером волке.

Я жил оборотнем-перевертышем много лет и зим. Так сошлись во мне нити дара богов древних, что мог я перекидываться в любое существо живое, ну, почти в любое. В ежа, например, не мог. Или в мышь. В человеческом облике тоже не больно-то любил прибывать. Человечье тело нежное, особого ухода требует. Одежды опять же, комфорта. Особенно легко чувствовал я себя в шкуре волчьей…

Волком жить оно не плохо, особенно, волком–перевертышем. Не всегда я конечно в шкуре бегал, лет этак до четырнадцати, батюшка мой строг был, и заставлял науки всякие внимать, и историю всякую с географией, и чистописание, будь оно не ладно, счет, само собой, ну и прочие науки. А меня манила свобода! Запахи и звуки леса! Город мне шумным был, тесным.

Жили мы в царстве того самого Данияра, были у меня и братья, и сестры, но они спокойные, порядочные граждане, в отличие от меня, балбеса. Мне то, как пятнадцать годков сравнялось, так и побежал я мир посмотреть, вот так тому уж дюжину лет смотрел, а тут чего-то на родную сторону потянуло, по родным стосковался, да и остепениться стал подумывать…

Род царя Данияра еще сама Морена одарила, дала она деду царя – Агафону, росточек яблоньки. Не простой, конечно, яблоньки – яблочки с нее золотыми называли, или молодильными. Кожура и вправду была золотистой у тех яблок, как позолотой натерта, и полупрозрачная. Но на зуб кислятина-кислятиной оне были. Ну, не за вкус, конечно, они ценились. Для вкусу вона, сады целые, какой хочешь, хоть белый налив, хоть розовый, хоть золотой налив – заморский сорт.

Ценили яблочки за удивительные свойства, почитай волшебные, чудесным образом исцелялся отведывавший тех яблочек от всех хворей, естественным путем приобретенных. Так, например, если заразу какую или поветрие подхватил, то не исцелишься вовсе, руку там или ногу сломал – заживет быстрее, но не без следа, а вот если зубы от старости выпадать начали или кости на погоду ныть, иль еще какой недуг той же причины, вот тут непременно поможет! Потому и прозвали те яблоки молодильными.

Понятно дело, в мужицком характере всегда было, похвалиться да покрасоваться, что конями резвыми, что девицами красными, но кой прок от тех девиц да коней, когда старость подступает? Когда кости ломит, а память не всегда подсказывает, куда державу положил.

Конечно, охраняли деревце тщательно: цепью обнесено было то место, псы злые бегали. А вот стражников не ставили, ибо велик соблазн у них будет царские яблочки за просто так есть.

Царь Данияр не один, конечно, те плоды вкушал, боле того, делали из тех плодов целебный эликсир, что дороже алмазов ценных людям нравился, и платить за него были готовы люди поболе, чем за алмазы.

Все оно вроде как так: и царство богато, и народ смирный, но вот незадача, у царя Данияра, сто первый годочек пошёл, у старшего сына внуки бегают, у среднего дети оженились, младшему только невесту не сыскали ещё, а Данияр все никак престол отдавать не хочет. Боится, что отстранят его детки от заветного деревца, и останется он век свой доживать, обычным старикашкой. Хвори-то поверенные царя стороной обходили, вот и поверил Данияр в свою неуязвимость.

И бояре туда же: или передай, мол, посох, или подели царство! Эка придумали! Поделить!

Но как бы ни упирался Данияр, как бы ни мечтал по-другому, но воду в решете не унесешь, а пожар пирогами не потушишь.

Явились к царю в одно прекрасное утро сыновья его великовозрастные, и молвят, что, дескать, давай, царь батюшка, надо и честь знать, отправляйся-ка ты на покой, в терем, что за городом, в месте прекраснейшем.

–– Ага, прекраснейшее место, только яблоньки волшебной тама нету! – Подумал царь, и зубами скрипнул.

–– Что сыны мои верные? Бунт?

–– Да не, батюшка, чего бунтовать то, земли много, что с родным отцом воевать, лучше с соседом – сказал средний брат.

–– Не воевать надо, а торговлей и женитьбами правильными, ди-нас-ти-чес-ки-ми, союзы укреплять! –– сказал старший.

А младший ничего не сказал: он мух на потолке рассматривал, голова шибко с похмелья болела.

Царь поскреб темечко, эх, лысина-то, лысина! Да и ногти пообкусал бы кто… задумался. Как бы половчее из ситуации этакой выйти.Боги бы то с ним, с царством-государством, а вот яблоньку-то терять никак не охота!

Подумал царь, еще подумал, на самом-то деле, больше сурьёзу напускал, задумка у него загодя припасена была, и молвил:

–– Сыны мои честные и бесстрашные! Давно я сию думу думал, но вот сомнения берут, хватит ли у вас ума и коварства, то есть хитрости, то есть дипломатизму и политкорректности государством править?

Честные и бесстрашные сыны, старший и средний, потупились. Вот, темнит что-то опять старый хрыч. Некое злокозненство, прикрытое доброжелательством удумал.

А младший грудь колесом выпятил, уж больно по сердцу ему пришлось, что бесстрашным его назвали.

Не так давно, некое злодейство вокруг яблоньки приключилось: повадилась дивная птица яблоки клевать, птицу выследили, но не поймали, лишь перо из хвоста стражи дармоеды выхватили!

Жаром видите-ли оперенье у той птицы горит! Ну, это пращурам на кромке оне разъяснять теперь будут, что и где у той птицы горело! А вот Данияр свою пользу из того получит…

Меж тем продолжил: так, мол, и так вот, у соседа, у царя Агапона во садочке, в клетке жар птица живет, чудо чудное, оперенье её денно и ношно свет источает, прям огнем пламенем горит, и было бы эко хорошо престарелому отцу, чтоб сыны хоть бы перышко ему добыли из хвоста той птицы, да побольше, а не тот пух из гузки, который стражникиприволокли. Скорей уж сама птица обронила, пока яблочки жрала.

Чтоб, значит,с пользой то перышко, вершков десять, не меньше, заместо свечки в горнице у царя стояло. На новом месте, так и быть.

А по-хорошему, так и всю птицу, целиком принести надобно.

–– Читать буду вечерами – добавил царь для ясности, – вот кто добудет мне сие перо, тому и посох передам. И царство. Стало быть, кто птицу ту добудет, тому и карты в руки. Вот так.

Старший и средний переглянулись, увидеть читающего царя – диво, почище жар птицы, царевичи отродясь не видели, даже подозревали, что неграмотный он, как и младший царевич.

Тут надо сказать, что особой дружбы промеж царских отпрысков и в помине небыло, не сказать бы боле… ну, тут, как известно, от осинок, заморские апельсинки не родятся.

Но когда дело общее, в общем, ничто не сближает так двух людей, как желание потопить третьего.

И вот по ранней зорьке сладились трое царевичей в путь да дорогу…

Ехали царевичи на всю дорогу раскорячившись, в ряд. Младший, как самый крупный, посерёдке, старший и средний по бокам. Все встречные поперечные только к обочине жались: и спешие, и с телегами, а кто не успевал прижаться аль шапку снять, аккурат кнута по спине получал.

Дорогу к царству царя Агапона, что держал у себя птицу волшебную, не знал никто толком, так как ходить туда – никто не ходил из царевичей, карты тоже читать никто не умел толком, только что направление: «туда энто». А поводыря брать, батюшка строго настрого не велел. Так и ехали.

Долго ли коротко, закончилась и столица, и предместья миновали, и деревеньки уж не встречались, и вот привела дорога к распутью.

На распутье камень стоит, на камне надпись выбита:

«Витязь! Направо пойдешь – себя потеряешь, коня сбережёшь.

Налево пойдёшь – себя сбережёшь, коня потеряешь.

Прямо пойдешь – и себя сбережёшь, и коня не утратишь, но ничего не найдешь».

Старший брат прочел про себя, внимательно, со средним переглянулся. Как быть то? Ясно дело, что прямо ехать резону нет, но и голову сложить не охота как-то! Да и на кой ляд тот конь, коли всадник без головы будет?

Средний тоже прочел, мозгами раскинул, а быть может не про смерть речь-то идет? Мало ли как «себя потерять» можно. Памяти там лишиться, либо имя потерять?

Младшему не сказали ничего, как тот ни выпытывал, решили до утра ждать.

А поутру стало ясно, что младший – Иван Царевич потихоньку смылся, вместе с провиантом, кстати, хорошо хоть деньги не забрал, они в поясах братьев припрятаны были.

–– Что, Балгур, – спросил средний старшего. Надо сказать, хоть и не дружили они шибко, но старшего средний слушал, – куда мы коней двинем?

–– Чую, Данай, что Иван налево поехал, по следам вижу, значит ни направо, ни прямо нам смысла нет путь держать, мы вернемся до городища, купим припасов да шатер, да раскинем его в той роще, где ключ чистой воды бьет. Да будем там гостевать, охотится потихоньку, а Ванька вернется рано или поздно, с птицей или нет, а там и поглядим, что дальше с ним делать…

–– А что делать-то?

–– Ну, дыть, ежели без птицы, то еще две дороги есть, пускай богатырь усердствует. Ну, а коли с птицей, то мы-то с тобою чай не подеремся? А?***

На родной стороне, как известно, и воздух чище, и трава зеленее, только вот жрать хотелось так, что аж пузо крутило.

Оборачивался часто в человеческую ипостась, аль зайцем быстроногим, вот и голодно.

Намедни наткнулся на коня хромого, в упряжи, всадника потерял где-то, да и сам с переломанной ногой не выживет в лесу. Что ж, конь, будешь мне обедом!

Видно в недобрый час схарчил я того конягу, солнце зайти не успело, как угодил я в велесов капкан, тот что оборот запирает. И лапу не вытащить, и не перекинуться. Вот дела…

Отгрызть ее что ли?

Когда конь Ивана Царевича испугался чего-то, да понес в чащу леса, ошалелый, Царевич мирно дремал в седле, чуть морщась от слепней кусачих. Вот видать один слепень под хвост коня и цапнул.

Все ветки да сучья Иван собственным челом пересчитал, даром, что счету хоть был обучен. А потом скинул его добрый конь, и умчался дальше. Чай волков кормить.

А Иван стал выбираться из леса прям наугад.

Солнце к закату уж клонилось, когда наткнулся Иван на волка, в капкан пойманного. Хотел пристрелить, чтоб не мучился, стрелой каленой, близко-то лучше не приближаться, здоровый волчище, сожрет.

Да тут же и сел на кочку, потому как заговорил волк человеческим голосом:

–– Добрый человек, выпусти меня из капкана, а я тебе уж отслужу!

–– А не видал ли ты часом, говорящий волк, моего коня? – Не растерялся Иван

–– Не видал, – соврал волк…

Серый волк

Конечно, я не признался, что его коня я сожрал. Зачем утяжелять груз совести так явно? И так этот царевич рядился почище ломбардского купца, наверное, договор честь по чести подписать бы стребовал, если бы бумага аль пергамент нашёлся. Но и без бумаги не плохо так выгадал, клятву взял, что буду я ему помогать во всех делах, покуда он в родных краях не окажется, а именно недалече, чем в двух днях пути от столицы царя Данияра.

Что ж, подождите отец с матушкой, да сестрёнки синеглазые, видать другую дорогу мне Доля выткала.

У меня-то, вестимо и выхода то небыло, да и что греха таить, приключения я люблю.

Тоесть любил. Пока Ивана царевича не повстречал.

До столицы царя Агапона добирались почти седмицу, и то пришлось этого богатыря на спину посадить, потому,как ногами этот витязь ходить не приучен. А время – оно дорого.

Но добрались. Богам слава, моим лапам благодарность. Царевичу… «это плохие слова! – говорила маменька, – я помою тебе рот с мылом!»

И таки помыла раз. После того я привык оглядываться прежде, чем всякий уд и ляд поминать.

Царевичу, видать, рот никто не мыл, потому он этакими словами не выражался – он ими разговаривал.

Ну, не очень мне повезло, в общем.

Так или этак, добрались мы до столицы, я псом борзым обернулся, да на двор царя Агапона пробрался. Разведывал да соглядал.

Тут опять надо заметить: если ты в камзоле нарядном, да в парике и при бантах, да даже если в кафтане сапогах и рубахе шёлковой, то есть, если идешь приличным человеком через парадные порота – шишь тебя пропустят. А то еще и в разбойный приказ уволокут до выяснения.

А вот ежели идешь ты с черного ходу, с сундучком подмышкой, али колесо на плече тащишь – никто даже не спросит, куда ты и зачем.

Царевич от сундучка отказался, выбрал колесо. Так и прошёл мимо охраны, как нож сквозь масло.

Я этому умнику сказал, рассказал, и показал всё: где эта чертова птица сидит. Эх, лучше бы я сам полез, право слово!

***

Жар-птицу царь Агапон держал недалече от своих покоев, в чудесном саду, среди диковин редких. Были там, к слову, птицы разные: белая, как снег, только хохолок розовый, клюв, как колун, а голос надтреснутый, как у старухи, но штука в том, что говорила та птица голосом человеческим, правда срамоту всякую, материлась похлеще царевича. Ещё, в маленькой пещерке, искусно сложенной из серого мрамора, и цветами вокруг высаженными, настоящий дракон жил, заколдованный в облик малый, размером с кошку. Им царь Агапон послов пугал, угрожая снять заклятие, и дракона того натравить на послов или на державу недружную.

Вот, аккурат в том саду и жила в клетке жар-птица. Удирала частенько, но всегда возвращалась – тут тоже был секрет, который Серый Волк и разнюхал в прямом смысле.

А дело то было в том, что приучил царь Агапон Жар-птицу, вымоченное в вине, зерно клевать. Вино-то оно неплохое было, вот и пристрастилась тварь божья к зелену вину.

Серый-то волк, зело лукавый, намешал с вином беленькую и зерно замочил, Ивану осталось только в кормушку подсунуть, да затаиться до ночи.

А там, наклевавши такого зерна, будет спать птица пьяная в усмерть, приходи, пихай её в мешок, мешок за пазуху и возвращайся.

–– Только клетку золотую не трогай! – Напутствовал Ивана Серый Волк, –– возьмешь тихонько, веточкой щеколду скинешь, на щеколде защиты нет никакой, потому как птица сама её постоянно клювом аль лапой открывает и шуму много делает попусту, потому заклинанье с дверцы сняли, чтобы царя зазря не будила. Ты дверцу открой, птичку в охапку и назад. Я тебя здесь ждать буду. Может, всё-таки я?

Иван грудь выпятил: «Я сам! – Кричит, – я мужик или кто?!». Волк спорить не стал, вздохнул тяжелёхонько и остался дожидаться.

Иван по саду прокрался ловко, клетку мудрёную тоже сразу увидел, а как не увидеть-то, если жар-птица факелом на сажень всё вокруг освещала? Вожделенная добыча лежала, как дохлая: на боку, лапки выставив, и голову на бок свесивши. Что побудило Ивана за клетку схватиться. Достоверно он не мог разъяснить стражникам, которые его путами вязали, и царю Агапону, который в честь такого события – как же, целый царевич на воровстве попался, подняться с перины пуховой изволил и аудиенцию царственному вору дать.

Царевич запираться не стал, а чего запираться-то? И так всё на виду, сваливать вину не на кого. Сказал, так, мол, и так папенька любимый, старенький, из ума выживший, последнюю свою волю высказал что, мол, перед уходом в мир иной, желает, мол, он Жар-птицу себе в палаты, чтоб потом, значит, с ней под мышкой в чертоги царства мертвых явиться, чтоб не тёмно было. В темном царстве. А Иван, значит, сын любезный и самый любящий, помчался прихоть батюшкину исполнять, потому как батюшка, ему – Ивану – свет в окошке. Продать, почему не опросил? Так казна у батюшки, а Иван, этот, сю-приз сделать хотел, а какой же тут сю-приз, коли денег на него просить? А у самого Ивана карман не бездонный, содержание малое.

В общем, вывернулся.

Задумался царь Агапон, так и этак мозгами раскинул, птицу то не жаль отдать, все равно прилетит обратно, к пьянству приученная, а вот выгоду из этого извлечь можно…

–– Подумали мы великий царь Агапон, и вот наш сказ: на покушение имущества государева, да проникновение тайно в чертоги царские, с намереньем над царем надругаться, полагается придать смерти преступника!..

–– Но-но-но! – Завопил Иван. – Какое надругаться? Ты, Агапон, если не помнишь, в книги церковные загляни, когда год рождения твой значится! Тебя уж с фонарями по всем кладбищам ищут! А если мало покажется, в зеркало глянь, тут под страхом смерти о надругательствах не подумаешь!

–– Не знаем мы, о чем ты подумал, олух царя небесного, но под надругательством подразумеваемся любое глумление, издевательство и тому подобное. Лицо, допустим, мне, пока я спал, сажей перемазал или Жар-птицу, глаз моих усладу, украл – все это глумление, издевательство над моей персоной царской. А тебе еще добавим в обвинение и ответственность, оскорбление персоны нашей царской. За что полагается сто ударов кнутом.

Иван открыл было рот, но тут же язык прикусил, внял-таки, что за каждое высказывание, тут какое-то наказанье полагается. Только подумал, что раз уж всё плохо так, надо сначала попросить умертвления, а потом чтоб кнутом били.

Царь тем временем прокашлялся, чего-то из ковша прихлебнул, и снова молвил:

–– Но принимая во внимание принадлежность преступника к роду царскому, чувства его родственные к родителю и то, что по скудности ума, большого зла преступник всеяко измыслить не мог, решили мы, царь Агапон, простить его…

Иван выдохнул и широко перекрестился.

–– Решили мы простить его и наградить даже, решили мы, корень зла и яблоко раздора – Жар-птицу нашу, коллеге по царскому сану, царю Данияру, в дар отослать.

Бояре царские охнули, кто-то сказал: «Лучше бы дракона своего паскудного отослал или птицу говорящую, что матюгами сыплет». Кто-то плечами пожал. Иван только глаза выпучил, ртом воздух хватал, а в воображении уж, как въезжает он в столицу на белом коне да с Жар-птицею. Слава и почет ему, восхваленья разные…

Коня-то волк сожрал… откуда конь-то? И сглазил.

–– Решили мы вора царских кровей Данияровских простить великодушно, Жар-птицу в дар отдать, а взамен пусть Иван Царевич приведет нам коня Златогривого, стоит тот конь в конюшнях царя Касьяна. Как ты будешь его добывать, не ведаю, и ведать не желаю. И вообще, я тут не причем. Ну, с богом. Котомочку тебе соберут, и отправляйся.

Серый Волк

Появился Иван аккурат к вечеру. Шел хмурый, буйну голову повесив, матерился себе под нос. Сразу я понял, что не всё гладко вышло. Точнее, всё не гладко.

Ах, как же мне его матюги надоели! Принял я свой облик истинный и сделал так, как в своё время моя матушка. Рот ему с мылом помыл.

А когда выслушал его историю, к слову, на русском рассказанную, а не на матерном, так сам олядел.

Так дело выходило, что хитрый Агапон, решил чудного коня чужими руками захапать. Он бы и купить коня не прочь, только вот ни за какие золотые, продавать Касьян его не будет. Конь редкий, единственный в своем роде, самим Бурмилом, по слухам Касьяну подаренный, а может и сам спер у кромешника, кто ж скажет то? Но продавать точно не будет, на племя коня оставил.

Посидели у костра, подумали, я-то хоть сейчас бы восвояси отправился, но Иван уперся как баран: «слово молодца, честь богатырская». Тьфу. Вот чтобы ты делал с честью своей, богатырской, но без коня и провизии? А самое главное, без мозгов?

Но и для меня слово честное значит не мало, особенно, когда оно клятвой подкреплено.

Поймал я зайца, Иван освежевал, изжарил, в котомке, с барского стола собранной, тоже нашлось что пожевать: и хлебушек белый, и сыр нежнейший, даже помпадуры красные – томатами зовутся. Отужинали мы и на боковую, а с утра в путь дорогу пустились.

Сызнова открыл я малую дорожку неведому, а то неохота было этого героя две седмицы на спине тащить, и к вечеру были мы уже в царстве Касьяновом. Обернулся я опять в собаку, в этот раз невзрачную, неприметную и в развед пошёл.

Должен тут признаться, что стало завлекательным для меня это приключение.

Иван в этот раз, в лесочке отсиживаться не стал, пошёл на торг, слухи да сплетни собирать, что ж, тоже, полезно будет.

Много не насобирал: торг уж к концу был, но сознакомился там с одним мужиком, у того сын аккурат в конюшнях царских конюхом младшим служил, вот Иван и подсуетился, напросился к мужику ночевать да накупил зелена вина, да закуски всякой, напоил младшего конюха в усмерть.

А утром и говорит, мол, чего тебе, добрый человек, с похмелья мучиться, я коней знаю и люблю, давай, ты дома отдыхай, а я за тебя пойду на службу.

Тот-то, конечно, согласился с радостью, только служба его была не в том, чтоб коней объезжать аль обихаживать, а в том, чтоб навоз чистить.

Рожу-то у Ивана перекосило, и матов прибавилось, мол, не царское это дело – навоз чистить. Но я тут ему про сто ударов кнутом напомнил и честь богатырскую, побежал Иван в царские конюшни резвёхонько.

Конюшни у Касьяна… это ни в сказке сказать, ни пером описать! Не сами конюшни вестимо, а кони. Таких коней даже у моего батюшки нет, хотя он тоже охотник до такой роскоши.

Тут и соловой масти конь – сам темно серый, в яблоках, грива да хвост снежно-белые, гладкие, словно шёлк. А шкура как жемчужным перламутром глядится, это из конюшен морского царя, Сине-морского. Вороной конь – черный, блестящий, как шкура гадючья, и нрав такой же, всё исподтишка цапнуть норовит, ноги тонкие, голова узкая, шея как у лебедя, по стати видно, быстрый как ветер конь! То из племенных жеребцов Чернобога. А этот, мощный красавец, гнедой, в яблоках, грива да хвост черные, кольцами вьются, что волос у цыганки. То, надо понимать, личный конь царя Касьяна, как я помню, весу в нем, царе, почти десять пудов будет, обычный конь не поднимет вовсе. Из земель Фейри привезён, правдой аль коварством, кто знает, а славятся такие кони своей мощью и выносливостью – сто верст без устали и остановок скакать может.

Всего тридцать два стойла в конюшне, двадцать восемь заняты. Златогривый красавец третьим от входа стоит, но не уведешь же средь бела дня? Вот и пришлось Ивану весь день конюшню чистить. Зубы сцепил, пот капает, но работает за двоих. Видать злость сил придавала.

А я в свободном стойле на соломке подрёмывал да по сторонам посматривал. Собакой, конечно.

К вечеру Иван схоронился в соломе, ночи дождался, а как полночь наступила, да угомонилось всё, вылез из кучи соломенной и шасть к жеребцу Златогривому.

Краюшкой щедро посоленной угостил, в ноздри дохнул, на ухо пошептал что то…

Вот если бы не царским сыном уродился, быть ему славным конокрадом! И вправду умел с лошадьми ладить.

Присмирел строптивый конь, глядит на Ивана по-доброму, чуть ли не ластится.

А то-то, ну как есть недоумок! По карманам шасть, а уздечку-то забыл! Вот недотепа. Говорю ему: «Щас, мол, сбегаю, разыщу уздечку, только ты эту не вздумай трогать!»

Пока бегал, пока искал… в общем, прибежал я в конюшню, а у Ивана уже конь осёдлан, честь по чести, и я даже рот раскрыть не успел, как этот укротитель скакунов, не думая, уздечку хвать. Ту, что в стойле висела!

Как начался тут шум, гам, звон на полцарства, светопреставленье, в общем. Иван мне кричит: «Беги, Волчище, спасайся, я как-нибудь выкручусь».

Я замешкался, как поглаже-то будет? Но сбежать успел.

А далее, как по накатанной, уж почти обычно для Ивана: стража, повязали, да в поруб бросили. Как вора последнего. Пробрался я к нему, и говорю: «Как поведут тебя на суд, проси царя милости, обещай ему за коня, что пожелает, а там что-то придумаем. Согласится, потому, как конь-то тебя признал, беснуется, из конюшни ломится, к другу, то есть к тебе рвётся. Касьян и сам уж понял, что никому, окромя тебя, с ним сладу не будет».

Как велел Серый Волк, так Иван и сделал. Крикнул громко, что, мол, к царю ему надо, мол, роду он царского и беспредела такого терпеть невместно ему.

–– А коней воровать, значит, вместно, отпрыску роду царского… – говорит царь Касьян, – услышал я тебя, добрый молодец. Царевич ты аль проходимец, знать не знаю, и знать не хочу. Но речи твои занятны. Соглашусь, пожалуй, на твою службу. Хочу я жениться…

–– Так я ж не против, совет да любовь, –– ляпнул Иван.

–– Вот твое-то дозволение мне без надобности, – говорит Касьян. – Хочу я в жены взять Елену Премудрую, царя Берендея дочку. Привези мне её, и конь твой.

–– Привезть-то, конечно, можно, почему бы и не привезть? – отвечает Иван. Только в чем подвох? Тоже, скрасть надо?

Сразу не ответил ничего царь, сидит ухо почесывает, а у меня уж тогда сомнение закралось.

Перед тем, как выпустить Ивана Царевича за ворота, с котомкою собранной, Касьян чуть правды открыть изволил:

–– Елена – дочь царя Берендейского, девка красивая и умна зело, но нрава строптивого, – тут ухмыльнулся царь Касьян нехорошо так. – А батька ей потакает во всём. Сидит та царевна в терему во светелке, мамок-нянек гоняет, о женихах слышать не желает, все ей не годны – тот косой, тот жилист больно, этого ни один жеребец не снесёт

Это про себя он, что ли?

–– Вот ты её скрадешь, ко мне во дворец привезёшь, и деваться ей будет некуда, под одной крышей с мужчиной ночевала – надо замуж идти, а то позору не оберешься, тут и папенька не воспротивится. В общем, иди, Иван, и без Елены не вертайся!

Пошел Иван по дорожке указанной, а я следом, уж в волка обратясь. Бегу себе и думу думаю. Что ж это выходит, в тереме на дюжину горниц, где и народу немеряно, это значит невместно девице и позор. А один на один, я-то не в счёт, скитаться по дорогам с добрым молодцем – это, значит, ничего? Эво здрасьте.

Не может быть такого, чтоб Касьян после такого замарательства себе в жёны Елену брал.

Если только…если только не задумал он погубить Ивана, как только тот Елену привезет! Ивана погубить, а всем сказать, что это он лично девку похищал, от большой любви не иначе. Так-то Елена единственная дочь Берендеева, и после его смерти Берендеево царство, по их правде, внуку отойдет или правнуку. В общем, первому наследнику мужского пола по прямой линии, пусть и женской. А Берендеево царство – это не мухи насидели, обширные земли, богатые. Так-то.

Ну, ладно, поглядим, как оно выйдет. Как сказал один ученый кот: «Кто предупреждён, тот вооружён».

Дорожки на сей раз открывал короткие, не торопясь шли, пешком. Иван сам отказался на мне ехать, говорит, совестно ему у человека на загривке ездить. Занятно. У разумного, говорящего волка, значит, можно, а как меня в человеческом обличье увидел, так совестно стало?

Но думалось на бегу в волчьей шкуре, даже лучше, чем в человечьей.

Про Елену ту, я знал немного, подросла она, когда я уж в свои странствия ударился. Чтодевка умназело, даже царь-отец от её советов не отмахивается. А вот про Касьяна ходили слухи нехорошие, что, дескать, не одну жену он загубил-замучил, что страсть нездоровую он к мучительству имеет. В пытошные лично ходит.

Чем больше думал я об этом, тем больше думы мне эти мне не нравились.

Меж тем добрались до терема высокого, Иван огляделся и сказал, что ему сначала в баню нужно, потом кафтан, рубаху да сапоги новые справить…

***

Серый волк рукой махнул, девицы – это не по его части. Нет, если для себя, то очень даже, мол, может и обходительным быть и всё такое, но тут, дескать, не тот случай.

Почему, не тот случай, Иван понял, едва в окно терема ввалился: стояла Елена Прекрасная посреди светелки, ростом аккурат с Ивана будет, если тот без шапки, коса русая толщиной с руку, ниже пояса спускается, грудь девичья столь крута, что чарку ставь – не опрокинется. Бедра широкие, а сзади стать, как у того жеребца-тяжеловоза Касьянова. Справная, в общем, девка. Серому Волку такие не глянулись, а вот Иван чуть не сомлел от восхищенья.

Ивана увидала, соболиные брови нахмурила, глаза синие искры мечут.

–– Это что ж ты, добрый молодец, безобразия чинишь? К красным девицам в окошки лазишь?

–– Да я так подумал, что, если красна девица окошка на ночь не запирает, стало быть, только и ждет, чтоб добрый молодец к ней в окно залез! – ответил Иван и улыбнулся нахально.

–– Хорошо ль подумал, добрый молодец? А то, что то мне блазится, что мозги у тебя застоялись, встряхнуть бы надо.

И, откуда нивозмись, палица в руках у неё образовалась, короткая, не боле локтя в длину, но булатом окована.

Совсем по-другому глянул Иван Царевич на девушку, с большим интересом, не только ко стати.

На колени упал, и молвил:

–– Ты прости меня, красна девица, не забавы ради, я татем к тебе в покои пробрался, не лихо меня гонит, а нужда великая, из самого тридесятого царства царя Данияра, то батюшка мой, единственный.

Царевна бровь приподняла:

–– Досель не слыхала я, что отцов двое бывает… но… раз уж ты здесь, и доля твоя несчастна, поведай, в чем твоя печаль кручина?

Крикнула царевна мамок-нянек, велела принести ужин поздний да фруктов разных, как все было готово, вышел Иван из укрытия и начал свой рассказ.

Что уж он там царевне наплел, нам то неизвестным осталось, но знамо точно, что к утру, настоль прониклась Елена Премудрая жалостью да любовью к Ивану, что добровольно бежать с ним решилась.

Иван тоже, впервые в жизни о ком-то окромя себя подумал. Полюбилась ему царевна.

Серый Волк

Я на опушке Ивана дожидался, на солнышке грелся да на бабочек охотился. Погода прекрасная, живот от голода не сводит, чем плоха жизнь?

Оказалась плоха. А чем, я понял, как только Иван с Еленой на опушку вышли. Над ними только птички не пели и нимб не сиял. Влюбленные млять.

И так ума, как у устрицы, я про Ивана, а тут и остатки влюбленностью отшибет. О, горе мне!

Двинулись в обратную сторону еще медленнее. Голубки то на каждом привале воркуют, Иван то и лапника для царевны нарубит, то в кафтан её свой кутает да глупости всякие наушко шепчет.

Я слышал: «Маленькая ты моя, вот взял бы тебя на ладошку, да посадил в карман, чтоб всегда со мною была…» – нет, это надо? Маленькая! Глаз у него нет, что ли? Ну, его это дело.

Тут на одной стоянке, как угомонились все да спать легли, перекинулся я в свой облик истинный, волком да собакой тяжко все время бегать, надо и кости размять, а главное, чаю захотелось из самовару, хоть режь! Иль хотя бы взвару… Черт, лучше бы оленем стал!

Сижу у костра, на пламя любуюсь, взвар травяной из берестяного туеса потягиваю, тут чую затылком, глядит кто-то. Думаю, ну, если Иван, то полбеды…

–– А я тебя сразу узнала…

–– Не надо имен, и у леса уши есть.

–– Как скажешь, сын своего отца, славный. И, скажи мне, что это за диво, за что ты Ивану помогаешь? Чем он тебе так люб стал? И с каких пор?

–– С тех пор, как клятву с меня стребовал, – ответил я сразу на два вопроса.

–– Ммм…а как долго клятву тебе держать? Не думаю, что пожизненно ты в кабалу залез…

–– Какая кабала, прекраснейшая, если ты меня узнала, так знаешь верно, что пуще всего на свете люблю я приключения всякие…

–– На свой хвост, – закончила за меня царевна. Но я своё продолжил.

–– И свободу свою, потому клятва моя, пока провожу царевича до земель его батюшки.

–– Любо. Значит, со злыднем Касьяном подсобишь?

–– Так знать, знаешь ты про Касьяна?

–– Конечно, знаю. Паршивый человечишка. Боль людскую смотреть любит. Как пьет её.

–– Подсоблю, конечно, такую падаль и загрызть вместно.

–– Вот и ладно. А я вот ещё, кое-что судить-рядить с тобою желаю…

Ну, в общем как проснулся Иван свет Даниярович, то судьба его уж решена была.

Обсказала ему Елена Премудрая, что не след такому витязю славному, девицу на весь свет позорить, и что любовь у них чистая да крепкая, да раз так случилось всё, то не иначе, все по воле богов изначальных, и единого бога тоже. А, значит, надо им венчаться и клятвы давать по всем правилам и заповедям дедовским. Немедленно.

На окраине какой-то деревеньки, обвенчал рано поутру царевича с царевною заспанный священник, не спрашивая ни роду, ни племени, ни титулов тем паче. Так стали они мужем и женой.

***

Даже самой долгой дороге конец приходит, пришёл конец и пути до царства Касьянова.

Испросив у лесного хозяина разрешения да защиты, царевну Елену Премудрую в лесочке схоронили, припасов ей оставили да отправились во дворец Касьяну.

Серый волк обернулся в Елену Прекрасную – даже краше, чем настоящая царевна получилась: волосы золотом до колен спадают, скромно белым шёлковым повоем покрытые, повой венцом держится с драгоценным адамантом,рубаха тончайшего полотна, тоже белая, с красной вышивкой по рукавам да по подолу. Ожерелье и наручи с яхонтами да жемчугом рубаху держит у ворота да на запястьях. Пояс, золотом расшитый, тонкий стан охватывает, поверх кафтан становой, тоже белый да золотом сплошь расшитый. Сразу видать, не просто девка какая, а истинно царевна.

Касьян только что слюну не пускал, руки не знал куда девать, чтоб с волненьем сладить. А волк и так глянет, и так повернется, все так делал, чтоб мысли срамные застили разум мужику. Так оно и вышло.

Приказал Касьян затопить баньку, а после разместить дорогих гостей по горницам. Ни Иван, ни Серый волк, вестимо спать не ложились.

Как пробили часы полночь, пробрался Иван на конюшню, а Касьян в горницу к «царевне».

Очень скоро переполох огромный начался. Первое, это то, что в конюшне пожар случился, резво люди коней спасать стали, а второе, выскочила царевна из опочивальни, простоволосая, без убора, в одной рубахе, без наручей да ожерелья, вся рубаха от горла окровавлена, даже по лицу кровь размазалась, и орет не своим голосом:

–– Оборотни! Оборотни во дворце! Царя загрызли! Спасите, спасите меня! Оборотни по пятам гонятся!

Вот боярам да служивым людям делать больше нечего, как царских потаскух спасать? Царевны оне аль нет, боярам никто не докладывал. Тем паче, что царя то уж нету. Кинулись домочадцы в рассыпную, как горох, подальше от вопящей девки, тем паче, что девку-то уж видно тоже, того, сожрали. Бежит по палатам огромный серый волчище, рычит грозно, зубами щёлкает, тут ноги бы самим унесть.

Под шум и смятенье не только из дворца ушли, Иван и табун Касьяновский умыкнуть умудрился.

Отдышались уже на опушке, вмиг на неведом дорожку и коней, как добычу взятых, и царевну отправили, потом Иван и Волк следом. Вышли уж в царстве Агапоновом.

На ночлег, как обычаем уж шло, устроились в лесу, на поляне костер развели, волк утку поймал, Иван освежевал и в глине её запёк.

После ужина отдохнуть присели, а Елена Премудрая дальше речи ведёт:

–– Свет мой, Иван Даниярович, муж мой любезный, придет срок, и быть тебе мужем государевым иль на светлом престоле сидеть…

Иван приосанился, такие речи приятны ему были. Елена продолжала меж тем:

–– Не только за себя, и за державу думать надобно, а держава держится не только на удали молодетской, но и торговлей богатеет…

Закивал Иван головой, обрадовался – вот какая у него умная жена! Не надо ничего голову ломать да вспоминать, что учителя трудолюбиво в эту голову вколачивали.

А Елена меж тем далее своё гнет:

–– А чтобы караваны торговые свободно ходили, что надобно, свет мой? – вопрошает она ласково, в глаза заглядывает, ответа ищет.

А что там искать, если премудрости всякие ученые как-то мимо проходили, когда Иван на уроках постылых сидел.

Нахмурил царевич брови соболиные, складки на лбу собрал, даже рот открыл, чтоб хоть что-то сказать, значит.

–– Эээммм… – только с губ и слетело, а царевна-то премудрая, руками всплеснула, обрадовалась:

–– А ведь верно ты говоришь, свет мой! Перво-наперво, с соседями дружбу водить надобно! А первый ближний сосед наш – это царь Агапон! Вот ловко ты придумал, пусть забирает себе коней дюжину, заместо Жар-птицы, Златогривый-то конь самый ценный будет, но он так и так к тебе привязался, к другому-то не пойдет, но и те, что ты привел, тоже хороши. А если заерепенится Агапон, скажи ему, что девицу, то есть меня, не говори, что уж жена я тебе, что, мол, девицу ты тогда тоже ему оставляешь, пусть подавиться птицею своей. Что, мол, без Жар-птицы нету тебе дороги в родную сторонушку. У царя-то жена ревнивая страсть, всю плешь проест, но не потерпит никаких девиц в палатах царских…

Выслушал Иван царевич жену, да так и сделал, чего выдумывать, ежели уж всё придумано с толком?

Царь Агапон, как про девицу услыхал, так и Жар-птицу отдал, как и чем кормить её рассказал без утайки, да еще белу птицу матершинника в придачу всучил. Дракона не отдал, сказал, стесняясь немножко, что та зверушка самому в хозяйстве надобна.

Зато на пергаментах с державными печатями, по уговору Елены той же, приказал написать, что, мол, дает царь Агапон будущему царю Ивану, в залог дружбы крепкой, Жар-птицу, птицу говорящую да зверя диковинного – верблюдом называется. Ну, а ещё, как положено: сундук добра всякого, посуды золотой и серебряной, тканей баских и прочего добра.

Елена Премудрая аккуратненько ввернула ещё, чтоб написать в пергаментах тех, что клянутся Иван да Агапон в дружбе великой навек и обещают явиться с дружиною, если надобность в том у друга приключиться.

Перечитала писаное да царем заверенное царевна внимательно, песочек сдула и в складках сарафана спрятала.

Ну, а путники в баньке попарились, переночевали на перинах пуховых и дальше тронулись в родную сторонушку.

***

Братья царевича уж бражничать устали, третьего братца дожидаючи. Да и деньги заканчиваться стали. Подумывали, уж было, так, с пустыми руками вернуться к отцу, но тут, вот диво, возвратился Иван Царевич, да с Жар-птицею! Табуном коней знатных да девицей-красавицей. Вправду говорят, что дуракам везёт.

Заела братьев зависть зеленая, позабыли враз, что сами никуда отправиться не пожелали, задумали дело недоброе.

В знак встречи долгожданной выкатили они бочонок вина да добавили туда воды огненной, для крепости. Сели бражничать, сами-то почти не пьют, а Ивану все подливают, а Елену-то вовсе в малом шатре оставили, мол, невместно бабе на мужском пиру сидеть.

Как не просила Ивана молодая жена, зелена вина в рот не брать, не бражничать, не послушался Иван Царевич, распустился, разважничался, про подвиги свои все рассказывал. Пока пьяный не свалился замертво.

Братья еще сызмальства клятвы давали кровные, чтоб надруг друга оружие не поднимать, если только ради самообороны, а какая тут оборона от усмерть пьяного? Вот и стали два брата бить колотить третьего, желательно до смерти, оружие не марая.

Елена Премудрая услыхала, что не пир дружный идёт, а убойство смертное. Слышит, как братья говорят, рядятся, что, мол, с ней делать? То ли здесь умертвить, толь по дороге отравить, не везти же, в самом деле, царю-батюшке в меньшицы? Ведь мало ли что говорит девка, что дочка Берендеева. Что с бабы взять – и соврет, возьмет не дорого. А так мало-ль сболтнёт чего?

Закусила царевна губу, осушила слёзы, хоть девка она справная, но супротив двух мужиков не сдюжит. Только хитростью тут сладить можно.

С прямою спиной вошла в шатер, на мужа только мельком глянула и как давай причитать и охать, слезами заливаться:

–– Ах да что же теперь будет? – причитала царевна, – как же теперь быть то?..

–– Что, по муженьку убиваешься, красавица? Не плачь, скоро вместе будете, в светлом ирии.

Красными, злыми глазами глянула царевна на говорившего, а Ивана сапожком тихонько пнула:

–– Какой муж? Ты что, блаженный что ль? Я единственная дочь царя Берендея, а он последний сын царя, чьё царство на карте ногтем прикрыть можно! Ко мне королевичи сватались, а я за такого пойду? Ты в своем уме, мужик? Да он вам наврал с три короба, а вы и поверили?

–– А что ж тогда ты с ним ехала?

–– Я не только с ним ехала, а с ним да дружиной царя Агапона, что нас до границы провожала. А суть дела есть в том, что Иван и мне с три короба наврал, да сговорившись с царем Агапоном меня выкрал. Потребовали за меня выкуп. То, что у Ивана с собой, лишь доля малая…

Братья сидели, рот раскрыв, а как услыхали «выкуп» ловили каждое слово.

–– Батюшка должен дюжину табунов таких же прислать, три дюжины верблюдов, пять дюжин сундуков добра всякого и три жар птицы. Только вот плачу и кручинюсь я, что батюшка-то с волхвами дружен, и сказал, что обозом-то добро не потащит, а поведет по неведомым дорожкам прям к Данияру во хоромы. Он привезёт выкуп, а меня-то нетуууу… итак, со своей пьянкой сколь время потерялииии… подумает батюшка, что меня волки съели, и уедет с выыыыкупооом…

Браться все поняли так, как и хотела Елена Премудрая, вмиг шатер собрали, недобитого Ивана бросили, коней оседлали и галопом в столицу кинулись, выкуп караулить. Единственно златогривого коня царевича не поймали –сбежал, не дался.

А царевича добивать уж не стали, оттащили в лес подальше, так и так дикие звери съедят. Хоть живого, хоть мертвого.

Серый волк

С Иваном Царевичем мы распрощались почти у камня заветного.

Я при расставании облик свой истинный принял, сказал одно из имён своих, Русланом назвался.

С Еленой Премудрой обнялись, как брат с сестрой. Повезло Ивану с женой, а державе с царицею: и мудра премного, и Ивана, балбеса, любит.

С Иваном руки пожали, поклялись в дружбе нерушимой и тоже обнялись крепко. Он даже сказал, что долг за ним. Вот насмешил, право!

Мне даже жаль было покидать его, вроде и бестолковый он временами, и хвастливый, приврать любит, но сердце у него доброе. И честь – не пустой звук.

Но, как бы то нибыло, расставаться надо, мне бы еще до дому отчего добраться, сестренок повидать, с братьями силушкой, шутя, помериться да нотации выслушать от отца с матушкой.

Расстались мы, а мне домой всё не хочется, рыскаю по лесу туда-сюда, всю дичь уж распугал, снова живот от голода подводит.

Смотрю, конь.

В упряжи.

Ноги целые, правда.

Но конь златогривый, знакомый, аж скулы свело.

Один учёный муж сказал, что все великие события происходят дважды. А потомдругой учёный муж добавил: «В первый раз это трагедия, а во второй раз это уже фарс».

Конь и вправду был златогривый, тот самый. И стоял он возле лежащего человека, лицо его губами трогал, словно помочь хотел.

Похолодело всё у меня внутри, потом смотрю – жив Иван Царевич! Только избит дюже да перегаром разит, хоть закусывай.

Обрадовался я несказанно, что живой, чего греха таить, могло быть и хуже гораздо.

–– Ах ты опоек несчастный! Да я сейчас сам тебе рёбра переломаю! Живой! Эко тебя угораздило. А я всегда говорил, что от зеленого змия всё зло. Ну, еще от баб, но это не твой случай.

Выхаживал я Ивана там же, у камня вещего.

Шатер малый братья бросили, вместе с провизией, водица ключевая рядом, здоровье у царевича богатырское, за три дня и оправился, на ноги встал.

Решили мы, что тянуть дальше смысла нету, и отправились под светлы очи царя Данияра.

До дворца скоро добрались, там принял я облик дьяка думного, царевича вовсе в рясу обрядили, да капюшон до носа натянули ему, чтоб не узнал никто прежде времени. Прошли беспрепятственно до самой гридницы престольной.

А там… аккурат целое представление, братья стоят, очи долу, рассказывают отцу, как геройски оне бились, Жар-птицу поймали да девицу пленили, и что теперь, стало быть, царь Берендей за дочь свою выкуп везет по невиданным дорожкам. Прям во палаты царские. А Иван Царевич погиб геройски. Сгинул, врагами на кусочки порубленный.

Стоим мы тихонечко с царевичем за колонною и диву даемся. Стоим тихонечко, пока все внимание на престол да на братьев.

Тут Царь Данияр, всё ж не вовсе из ума выжил, понимает, что безразумие какое-то братья молвят, и повелел царевну позвать.

Та павою вплыла в гридницу, поклонилась царю в пояс, и говорит, мол, так и так, дело было.

Братья-то в крик, мол, не царевна она никакая, а девка гуляща, и подобрали оне её в трактире! Царевна тут из складок сарафана грамотки-то от царя Агапона достаёт и царю подает. Царь грамотки так и этак повертел, да писца велел кликать, мол, видит он плохо, слаб глазами стал к старости.

Братья тут заулыбались гаденько, не иначе как писца подкупить успели.

Ну, тут я говорю: «Наш выход, царевич». Принимаю своё обличье истинное, и выходим мы из-за колонны.

–– Будьте здравы, бояре, – говорит царевич, капюшон откидывая. – И тебе, батюшка, здравствовать долгие лета. Что уставились? Слухи о моей кончине зело велики, но не правдивы.

А я стою рядышком, мордой своей отсвечиваю. Царь Данияр, если и не узнал меня, то всяк догадался, уж очень я на матушку свою похож.

Бояре, кто постарше, тоже узнали, аж с лица облезли.

А Данияр, ничего, ком в горле проглотил, приветствие проскрипел сдавленным голосом, не понять, то ли мне, то ли сыну, толь сразу обоим.

Елена Прекрасная на шею супругу бросилась, чуть с ног не сшибла, рыдает у него… на плече, для груди высоковата она. Рыдает, как крестьянка какая-то, даже подвывает тихонечко. А тот одной рукой её к сердцу прижимает, благо руки-то длинные, а другой по голове гладит, ласково так, и словно нет вокруг никого для них.

Эх! Аж завидно стало. Вот она – любовь животворящая…

Ну, дальше-то, когда суматоха улеглась, братья уж обвязаны были как колбаса баварская, то бояре постарались, выслужиться, значит.

Стоят рядком, пихаются, спорят в полголоса, кто веревок больше навертел.

Царь-то сгоряча хотел казнить сынов старших, а покамест в поруб бросил.

Корону тут же младшему передал, сказал, что, мол, стар уже, не сдюжит этакого передела.

Ну, а Иван, я ж говорил, что добрый он шибко, повелел братьев не казнить, а миловать, в честь праздника. Свадьбу-то так и не отгуляли, вот и пиру да веселью повод есть.

Приказал отлучить старших царевичей публично от рода царского, да отправить их с чадами и домочадцами в те терема-палаты, что для старого царя отстроены были, на поселение пожизненное. Приставить к ним охрану серьёзную.

Я так считаю, отделались влегкую лиходеи.

Свадьбу, теперь уже Ивана – царя Тридесятого царства, гуляли неделю.

Тот, прознав, кто я есть истинно, родителей моих на свадьбу прозвал, те приехали да царя Берендейского провели короткими дорожками, вот мужик порадовался, что дочь живой невредимой увидел, да замуж отдал.

Я так полагаю, что второму порадовался больше. Даже плакал от счастья.

Царя Агапона тоже позвали с царицею. Те дары привезли богатые, а потом, после свадьбы, три дня сидели с молодым царем да царицей Еленой, рядились, договора писаливсякие.

А мне что, с родителями уж повстречался, пришлось ехать в родовую усадьбу, дать на себя насмотреться да наругаться.

Хорошо дома, слов нет, но через три седмицы затосковал я опять. Затомилась душа по простору, а хвост по приключениям. Сижу, вот, значит, и думаю, куда бы еще податься?

Москва, 23 сентября 2023г