Сказ о доме

Глава 1

Сказ о доме

Жил-был дом. Большой, красивый. С огромным садом и полем у реки. Загорожен частоколом надежным. Многочисленные сараи, хлева со скотиной. Достаток долгими поколениями собран. Предки старались, работали, по золотой крупинке в кубышку собирали, за подворьем ухаживали. Даже погост был на дальнем конце двора.

Жили в доме тринадцать братьев.

Отец с матерью померли и наказали им дом беречь, за хозяйством смотреть и добро преумножать.

Что же братья?

Ох, рассказывать – не рассказать. Ну, да помолясь, начнем.

***

Первый брат, старший самый, работал от зари до зари. И поле вспашет, и зерно засеет, и скотину накормит, и огород прополет, и сад польет да от вредителей избавит. Уставал так, что ноги еле волочил. Даже деток своих с жёнкой редко видел. И то сказать, что детки не бездельничали. Да маленькие они были совсем – ни силы в руках, ни разума пока. Их еще растить и растить. Да всё некогда.

Второй старшему помогал, как мог. В кузнице инструмент правил, за гончарным кругом сидел, забор чинил, псов сторожевых кормил. На охоту, бывало, ходил, да с добычей возвращался. Соседей пьяных разнимал, чтобы они сдуру на частокол высокий не напоролись.

К слову сказать, соседи-то у братьев были так себе. Хоть и богатые, но хитрые, жадные. Поговаривали, что богатство у них кровавое. Грабежом да убийствами нажитое. Но свидетелей тому не было. А откуда им взяться, если все свидетели в земле лежат? Говорили также, что не бросили соседи свое ремесло – по-прежнему убивают. Но теперь втихую. Других людей меж собой ссорят и на смертную драку подбивают. А всё потому, что привыкли они на награбленное жить. По-другому не научены. И легко это ­– грабить.

А чтобы никто не разглядел у них своё добро среди награбленного, построили соседи высоченный забор и раскрасили его. Цветочки на том заборе цветут, птички поют заливисто, олени сами к людям подходят. Снаружи посмотришь, красота неописуемая.

А остальные братья большого дома тоже делами заняты были.

К примеру, Третий, купцом стал. Хватким таким, пронырливым. Для себя все старался. Для кого ж еще-то? Ничем не брезговал торговать. Продавал всё, что видел. А видел он, что в доме родном много разных богатств имеется. И яблоки поспели, и пшеница колосится, и телят народилось много, и Второй брат новую лопату сделал да кувшин затейливый обжег. Как же это всё не продать-то?

Сначала он у старших братьев воровал и на сторону сбывал. Потом и вовсе отбирать начал. Спросите почему? Да не нужны ему были братья! И дом старый был не нужен. Что ему в этих деревьях, да сараях, да поле? Он хотел у теплого моря жить, а братьев за работников держать. Глупый был, хоть и хитрый. Кто ж его там, у теплого моря, ждал? Там своих купцов хватает. И ещё каких ушлых! Но смотрел Третий брат на соседей. А у них: и кони вороные, и повозки золоченые, и девки крашеные. Завидно.

Но все же не смог бы купчишка продавать то, что чужими руками сделано, если бы не Четвертый да Пятый.

Четвертый был грамоте обучен и помогал купцу во всем. Где надо и бумажку составит так, что по всем статьям выгода, и слова правильные скажет – вроде скажет, словно и по совести решит. Для старших братьев, Первого и Второго, правила придумал, законы всякие. Тоже надо думать ради справедливости всеобщей. Но на самом деле, чтобы братья не догадались, как их Третий и Четвертый обирают. По-тихому. Он тоже завидовал соседям, что у них кони вороные, повозки золоченые, девки крашеные. Тоже о теплом море мечтал. Правда, после Третьего брата-купца мало что оставалось. Но Четвертый остатки подчищал, у деток двух старших братьев забирал. Не стеснялся.

А помогал им в том Пятый.

Пятый был детина хоть куда. Здоровый, откормленный. Ряха круглая, кулаки пудовые, ноги что столбы дубовые. К нему и на драной-то козе в погожий день не подъедешь. Зашибет. Хвастал он силушкой своей, да не только хвастал. Бывало метелил он Первого так, что тот вздохнуть потом не мог, а то и в погребе холодном сидел, для острастки. Второго при всех не трогал ­– боялся пока – ещё спустит тот собак в озлоблении. А скрытно иногда побивал. Вроде не сильно, а глядишь, у Второго то почки отказали, то печень болит, а то и глаза заплыли от ударов – не видят ничего. Так что ходил Пятый вальяжно, жрал сытно. Не смотрел, что уже не только Первый, но и Второй не доедает. Знал, уж ему-то, Пятому, Третий да Четвертый всегда деньгу подкинут, и он всегда в кабак соседский сходит, да на жратву обменяет. Хорошо жилось Пятому.

Может, и сумели бы старшие к порядку этих троих призвать, да только еще одна парочка в кровных братьях у них была. Шестой да Седьмой. Близнецы. Эти были особенные.

Шестой – как так получилось?! – но в одном из сараев, сделал себе алтарь. И стал ему кланяться. Кланялся целыми днями. Дарами небесными всё, что Первый да Второй сделали, называл. Говорил, не они это всё вырастили да выкормили, а священное небо. Говорил, что это небо так хочет, чтобы Первый от зари до зари пахал, а Второй ему помогал. Это небо дарует силу Пятому и власть Четвертому. Только небо может решить, кто прав, кто виноват.

Так и блажил целыми днями, к сохе не притрагиваясь. Да только ел он вместе со всеми. Не отказывал себе ни в сыре, ни в масле.

Третий и Четвертый быстро поняли, что хитрит Шестой, ой хитрит. Чтобы самому не работать. Договорились они с ним, что он и дальше будет небо хвалить, а Первого и Второго винить: что де мол, не так вы небу кланяетесь и не так хорошо на небо работаете. Так что, кайтесь и работайте.

И настолько преуспел в «небесной» хитрости Шестой, что уже и жёнки старших братьев совестить начали. Женки-то Шестому в рот заглядывают, каждое слово ловят и в дом несут. Бабы – дуры, конечно. Но вода камень точит. И почувствовали Первый и Второй, что в самом деле – плохо они небу кланяются. Братья головы в печали повесили.

А тут и Седьмой поддакивает.

Седьмой песни пел. И сказки сочинял. Да такие, что заслушаешься. Дар у него такой был. От неба, не иначе. Потому считал себя Седьмой очень мудрым и правильным. Как Шестой. Третий и Четвертый тоже поняли, что и этот братец работать не хочет. И не умеет. Ему бы горло подрать, благо все слушают. От того Седьмому радостно. Слава же! Монету, какую-никакую, а кинут. И работать не надо. Лепота! Договорились они с купцом и бойцом, что Седьмой хвалебные песни петь будет. Во славу купечества. Мол, какие они с Четвертым молодцы-удальцы. И денег заработают (всё продав) и нужные вещи приобретут (для себя у теплого моря). А за отдельную плату должен был Седьмой каждый день обвинять Первого и Второго в неблагодарности. Кому? Да разве это важно! Кому-нибудь.

Был у них и Восьмой брат.

Этот любил с детишками возиться. Почему? А потому, что не мог взять верх над остальными братьями. А их детишки еще слабые, податливые, им любой за поводыря сойдет. Хоть слепой, хоть кривой. Вот Восьмой и радовался самому себе. Хоть над недоростками, но власть. А там, глядишь, вырастут детки, и воспитателя почитать начнут лучше отца с матерью. Главное, вовремя их этому научить. Совсем хорошо, если детишки и купчишку обойдут по подлости и хитрости. Тогда Восьмой весь дом себе приберет. Но учил он премудростям разным не каждого. Только того, чей родитель больше заплатит. Говорил, мол, я тут с вашими отпрысками вожусь, мне хорошее питание надо, чтобы с ними здоровье не надорвать.

К слову о здоровье. Девятый брат в травах знал толк. Бывало Первый руку или там ногу поранит, сразу к нему идет. А то и Второй на охоте с медведем поругается, медведь ему шкуру порвет. Кто зашивает? Девятый. И Пятый нет-нет да с синяками приходил, от кулачных боев. Да, что там! Все братья болели. Кто часто, кто редко. Стало обидно знахарю. Он, де всех лечит, спасает, а в тарелку ему накладывают как и остальным. Решил Девятый, что хватит – он тоже задарма травы свои не отдаст. Пригрозил, что соседям будет травы продавать и их лечить. Куда братьям деваться? Начали ему платить, кто как может. А знахарь и рад-радешенёк – кто больше даст, того и лечит. Только ведь у старших братьев, Первого да Второго, всё отнято. Нечем знахарю платить. Стали они болеть часто. Но не замечал этого Девятый. Не хотел. Деньга-то вон какая большая попёрла. И соседи его приветили – тоже денежку совать начали. Всё хорошо стало у знахаря.

О Десятом говорить нечего. Десятый всякие механизмы любил придумывать и гордился собой невообразимо. Пока отец с матерью живы были, кормили его. Бывало, продавали игрушки, которые он делал. А не стало их, он чуть с голоду не помер. Соседушки, видя такую халтурку, поделки скупать начали. За бесценок, правда.

Просил Десятый Третьего (купца) – помоги. А оно Третьему надо? Вон у соседей, какие безделушки красивые! У них и купить можно. А ты Десятый - лапоть!

Лукавил Третий. Понимал он – соседушки то, что у Десятого купили, втридорога продают. Да договоренность у него с соседушками была, что бы значит, Десятому везде препоны ставить и голодным держать. А то ещё придумает, как от них, ушлых, навсегда избавиться. Тогда у Третьего его мечта о теплом побережье никогда не сбудется.

Одиннадцатый был повеса. Пьяница и бабник. Худой, всегда голодный, еле-еле душа в нем держалась. Но право пить и гулять отстаивал как петух на заборе. Кукарекал везде, что братья ему жить мешают. Пить не дают, и гулящих девок не почитают. Правда, имел в виду он только старших. Первого и Второго. Третий и Четвертый его не трогали – эти с надеждой ждали, когда гуляка помрёт и место в доме для них освободит. Девятый, знахарь, тоже ничего как бы не замечал, но смерти его не хотел – пьяница постоянно болел и постоянно лечился. А откуда деньги брал на лечение, знахарю не интересно. Пусть болеет!

Пятый на пьянице приемы кулачного боя отрабатывал и ржал, пальцем тыкая, когда у Одиннадцатого портки от ветхости разъезжались. Он, Пятый, тоже пил и гулял. Но очень любил над братом потешиться. И не желал замечать, как пьяница ворует украдкой у старших скудное добро и соседям сбывает. А те-то всеядные – вопросов не задавали.

А вот Седьмой – сказочник – всячески поддерживал бабника. Свобода, говорил, отношений – это так естественно. Так поэтично. Не трогайте разврат – это же природа человеческая. Видно, у сказочника со знахарем тоже договоренность была. Любовные болезни, они прилипчивые: долго лечатся – много денег приносят. Лекарю.

Двенадцатый был лодырь. Это у него профессия такая была. Он ничего не делал. А если делал, кричал на весь огород, что за всех работает. Купчишка какую-нить монетку кинет за то, что лодырь ему шубу поднесет, он ему и кланяется. А когда старшие на работу посылают, тут же в крик: вы мне мало платите, я не нанимался вам задарма вкалывать!

Так и лежал на печи. Ничего не делал, ничего не умел, ничего не хотел. На картинки деньги переводил, целыми днями их рассматривал, игрался, да к соседскому недорослю бегал – одни картинки на другие менять. Но за столом громче всех орал: то ему недолили, то ему пересолили, то на него не так посмотрели. Считал, что кто-то другой за него всё делать должен, а ему на подносе подносить. Словом, пуп земли из себя изображал. Дел на грош, а гонору на рупь.

И как во всех сказках, был у них младшенький. Тринадцатый. Дурак. Всем верил.

Третьему – что золото главнее всего;

Четвертому – что рука руку моет;

Пятому – что сила есть, ума не надо;

Шестому – что бог на небе, царь на земле;

Седьмому – что любое слово есть свет;

Восьмому – что тот всё знает;

Девятому – что тот всех любит;

Десятому – что тот всё умеет;

Одиннадцатому – что тот самый честный;

Двенадцатому – что тот самый ценный.

Соседям – что у них за крашеным забором, рай на земле.

А так как он всем лжецам верил, то ни работнику, ни воину поверить не мог.

***

Что дальше-то было?

Да просто всё.

Возмутился однажды Первый, разозлился, кинулся на Третьего, да Пятый его стукнул и зашиб. Второй растерялся, и ему Пятый в лоб заехал. Обоих порешил.

Обрадовался Третий (купчишка) – дом теперь его. Одиннадцатый тоже обрадовался, вот теперь-то ему никто не помешает пить да блудить. И Двенадцатый обрадовался – никто теперь работать не заставит.

Только Четвертый, как самый умный, понял, что Третий дом сейчас же продаст и купит себе хоромы у моря. А ему, четвертому, ничего не достанется? Как это так? Он же купцу помогал всех обманывать!

Кинулся Четвертый на Третьего, но Пятый и его пристукнул. Там, где один брат от твоей руки лёг, остальные до кучи пойдут. Пришиб Пятый бугай трех братьев и вдруг понял, что хлеб теперь никто не вырастит и не приготовит, и его такого сильного не накормит. На Третьего с кулаками пошел – деньги отнять. Но того и след простыл. Вместе с деньгами.

Пятый к соседям побежал – еду в долг брать. Но соседи не зря с лодырем картинками менялись. Они всё, что в чужом доме делается, отлично знали. Ничего не дали они Пятому. Он к другим соседям. Не тут то было. Все ждали, когда дом тринадцати братьев без собак останется, – кормить-то их нечем.

И дождались, передохли собаки. Тогда и пришли. Забор разобрали, землю поделили, скотину увели, дом по бревнышку раскатали.

Жён да детей передушили, зачем лишние рты кормить. Даже погост перекопали соседушки, и кости выкинули. Это чтобы память у всех отшибло. Чтобы случайно оставшиеся забыли, как их предки тут жили и землю свою хранили.

А на Пятого у них свои Пятые были. Отметелили и бросили подыхать.

Зато Шестой на своем алтаре быстренько соседское «небо» нарисовал, и с хлебом-солью к разрушителям вышел. Седьмой речь хвалебную произнес, и стали они вдвоем соседей восхвалять. А те их за это кормить. Не очень вкусно, конечно, зато не пахать.

Восьмого в хлев отправили – соседи точно знали, что нельзя чужаку своих детей доверять, пусть свиней воспитывает.

Девятого прирезали сразу – опасный он. Яды всякие знает.

Десятому было все равно где мастерить. Лишь бы кормили. Радовался он, что хоть впроголодь, но живет.

Одиннадцатый и двенадцатый ни работать не умели, ни сражаться. Потому их никто не боялся и кормить не собирался. Одиннадцатого сразу закопали по-быстрому, чтобы заразу какую не подцепить. А двенадцатый сам сдох.

Третий так и не купил домик у моря. Всем же было известно, что денег у него много, а Пятого рядом нет. Вот и ограбили по дороге. А чтобы глаза не мозолил, удавили собственным шарфом и прикопали в лесочке.

А Тринадцатый…

Он жив остался. Когда драка началась, удрал он за дальний бугор. Думал, что один такой. Но оказалось, дураков и за бугром много.

Поумнел он, перестал всем верить. Но поздно.

Не было у него теперь ни братьев-лжецов, ни соседей-подлецов.

И дома у него теперь не было.