Ск@зки
Тролль, который изменил интернет
В одном диком диком лесу под замшелой скалой жил тролль. Троль был стар, лес старше, а скалы ещё древнее. Тёмными ночами тролль любил взбираться на самый верх, сидел там и любовался Луной. Когда то приходили и другие тролли — выпивали, пели песни, вели беседы о своём о троллячем...
Но со временем лес поредел, проклятые людишки забирались всё дальше и дальше — рубили деревья, осушали болота, прокладывали дороги, и всё меньше и меньше собиралось троллей потанцевать под полной Луной, а теперь тролль встречал Полнолуние в гордом одиночестве. Последнее время со стороны города доносился гул и плыл неприятный запах. Уж на что тролль был привычен ко всяким болотным миазмам, но и он морщился.
Однажды днём он услышал голоса и звяканье железа. И хоть тролли избегают выходить на свет по понятной причине, он рискнул. Осторожно выбравшись из пещеры он юркнул в кусты и слился с листвой и редкой травой. На скалу карабкались люди. Тяжело дышали, вбивали клинья, висели на верёвках словно разноцветные пауки. Один за другим они достигли вершины.
Никакого уважения — подумал тролль — попались бы вы мне сто лет назад...
А люди смеялись, наводили друг на друга какие то штуковины, обнимались.
Ну, ну — подумал тролль — расшумелись. Распоясались. Ну хорошо же.
Бесшумно выскользнув из кустов он отправился искать коней и шатёр. Шатёр нашёлся сразу — приятного тёмносинего цвета из незнакомой ткани, а вот коней не было. Стояла какая то железная коробка с колёсами. Тролль злорадно потёр лапы. Шатёр завалился с тихим шумом, а вот коробка при попытке её коснуться завизжала дурныи голосом, так что уши свело. Троль упал на колени и в отчаянии зажал уши ладонями, но вой проникал даже сквозь них...
На вершине раздались тревожные голоса. Пауки заскользили вниз, и тролль понял — надо уносить ноги. В следующую же ночь он поднялся на вершину. Как ни странно, люди ничего не осквернили, даже скамейка была цела, пусть не совсем — на ней светлели свежие порезы. Миша крест Катя две черты Любовь — кое как прочитал тролль.
Никакой романтики — вздохнул он — вот в прошлом веке — Вольдемар, я ваша навеки! А тут что — тьфу.
И вдруг он заметил какой то плоский предмет. Когда он его коснулся предмет засветился и издал тихий звук. Тролль испуганно отдёрнул пальцы. Но через некоторое время свет погас. Тролль снова коснулся предмета. И он снова засветился. Более того — появились значки. Тролль нажал на один и поверхность предмета изменилась. Введите парол — с трудом прочитал он. Недоумённо пожав плечами провёл по предмету пальцем — снова вернулись значки. Вдруг предмет снова засветился. Загорелось слово — Входящие. Что входящие, тролль не знал, но подумал — раз входят, надо пустить и нажал зелёный знак — цвета мира и дружбы.
И выронил предмет. Ибо из него раздался голос:
Ну, где вас черти носят? Обещали ж к вечеру быть. А сегодня уже воскресенье, завтра кое кому на работу, а кое кому на учёбу. Отпуск нерезиновый, это тебе не Москва. Что молчишь? Не игнорируй меня!
Голос ещё что то говорил — вроде на русском, но малопонятное. И тролль нажал красный знак — цвета огня и разрушения, надеясь что противный голос исчезнет навсегда. Предмет затих. Но беспокойство и раздражение внутри не утихали и тролль снова начал касаться значков. Одни — открывали движущиеся изображения, некоторые со странной музыкой, однако такой заводной, что у тролля машинально стали подёргиваться лапы, а ноги так и норовили пуститься в пляс, другие — неподвижные изображения людей в необычных одеждах и почти без — например, на берегу моря, кошек, собачек и много чего непонятного, в том числе предметов, похожих как близнецы, один из которых был сейчас в его руке. Чужая жизнь притягивала, манила, и тролль почувствовал лёгкую печаль.
Он закрыл картинки и снова перешёл к значкам. Внимание его привлёк один — алое сердце увитое розами. На этот раз «парол» не потребовался. Но то что открылось выглядело как минимум странно — какие то строчки, рисунки, и по самому краю — вереница мужчин и женщин.
Галя, 45, Самара — шевеля губами прочитал он.
Интересно, какая она на вкус — улыбнулся тролль своим мыслям и обнаружил, что нечаянно коснулся портрета.
Изображение изменилось — оно стало крупнее, а под ним появился текст: Познакомлюсь с мужчиной.
Тролль сглотнул. Вот как теперь люди заводят отношения — с помощью волшебной коробочки. Интересно, а детей тоже с помощью её заводят? Отстал от жизни. Одичал. Хорошо, хоть язык не забыл, да и тот изменился так, что многое непонятно. Брак, и серьёзные намерения понятны, а что значит фраза — не нуждаюсь в спонсоре, а не буду им? Допустим, спонсор — некий предмет, но быть предметом человек не может. Тогда что это? Титул в браке? Галина не спонсор, но вот Виктор может быть им — Виктор-спонсор. Мужем может не быть, но спонсором обязан. Тролль потер лоб. Дальше. Дневники. О это знакомое. Старатели дневники вели, да. Эти ещё, как их — ссулявые, нет, как то иначе их звали — ссыльные, неуважаемые, таких и пугать было не интересно. А сидят у костра такие речи ведут...
Из любопытства тролль открыл один из дневников. Он выглядел как бесконечный свиток. Поэтому не мудрствуя лукаво он открыл самую верхнюю запись и озадаченно уставился на закипевшее перед глазами действо. Множество картинок возникали, от них выстраивался текст, похожий на туловище с шеей и хвостом... Прочитав один, тролль ткнул в картинку — внизу возникла рамка — ответить.
Ответить? — озадаченно протянул тролль. — Гм, а не тряхнуть ли мне стариной?
И, вспомнив весёлые посиделки своей молодости, пролетела молодость — ан и нет, сожрало время лета и зимы и не поперхнулось... — тролль ткнул в рамку, снизу всплыли квадратики с буквами, и тролль повеселев — всё таки было много знакомых — принялся строчить. Выходило у него не очень, но вот стали поступать ответные реплики.
Ну ты жжёшь!
Зачётно.
Троллю понравилось, что и здесь он смог что то поджечь, и ответил: А то! Мы, тролли, ещё те стервецы...
Он ещё б что нибудь нашлёпал, но замерцало красным, раздался неприятный зудящий звук и артефакт погас. Тролль тряс его и умолял — но все усилия были бесполезны. Отдавая дань уважения он положил его под скамью в надежде, что люди возможно вернутся за несомненно ценной вещью. И понял, что мир изменился окончательно и ему всё же придётся уйти. В полнолуние он последний раз поднялся на скалу. Полюбовался Луной и вернулся в пещеру. Пожитки были собраны и упакованы. Ради такого случая знакомые барсуки и пара лисиц обещались помочь. И вот в самую глухую ночь, когда спят даже совы, тролль покинул пещеру, в которой когда то давно родился, спал в люльке, рос и мужал. Он так и не узнал, что стал изобретателем олбанского, а острых, едких собеседников окрестили троллями. И это хорошо. Потому что он шёл за маленьким караваном и мурлыкал под нос — от улыбки станет всем светлей, и слону, и маленькой улитке...
Байка про слона
Я купил слона. Небольшого — тонн на пять. Зачем? Сам не знаю. Думаю, пока есть надо брать. Вот и взял. Теперь веду домой, а на полпути останавливает полицейский.
— Что это такое? — будто не видит.
— Слон. — отвечаю.
— Вижу! — орёт он — А почему на тротуаре!?
Я назад глянул и обомлел: слон весь тротуар занял, а пешеходы — кто помоложе между ног проскакивают, кто постарше — расплываются по стене и, как он пройдёт, снова собираются... И все от глубины чувств даже ругаться не могут.
— Виноват... — потупился я в асфальт. — Сей момент исправим!
Взял я слона за ухо и на проезжую часть повёл. Полицейский козырнул и исчез. Слон и я двинулись спокойно дальше. Через пару сотен метров я услышал гудение сигналов.
— Можа что то не в порядке? — подумал я и скомандовал: Стой!
Лёгкий толчок показал что этого делать не следовало бы — снова приближался полицейский очумело свистя. Я не стал дожидаться нравоучений и, схватив слона за ухо, поспешно покинул место происшествия. Уходя быстрой рысью я кинул взгляд назад — вся улица была забита машинами. Они стояли вложенные друг в друга как упаковка стаканчиков. Водители что то обсуждали, во всей видимости интересное и волнующее — доносились брань и аккорды ударов по телам.
Вот и мой дом. Обломав через одну ступени мы поднялись к квартире — лифт не работал, как всегда. Я позвонил и подождал, пока жена повернёт рукоятки и штурвалы. Взглянув в её раскрытые до ушей глаза я пробормотал — Зато дёшево! Когда ещё будет...
Жена, крутнув задом, исчезла в комнате. Я шлёпнул животину по напрягшемуся хоботу и буркнул — Заходи.
Через минуту великолепная суперстальная дверь лежала на полу, а жена лупила нас со слоном щёткой. Слон не выдержал первый и стал протискиваться в окно. Стена с грохотом повалилась, унося вниз свадебные фотографии и любимую картину жены «Завтрак на траве»
— Куда?!! — заорал я и поволок слона назад. Жена бросила щётку и хотела кинуться за холстом, но слон поймал её за ногу и аккуратно положил на кровать.
— О, мой спаситель! — прорыдала жена и поцеловала слона в хобот. Тот вздрогнул и сел на зад, продавив пол. Пока супруга отдыхала мы со слоном восстанавливали разрушенное.
К вечеру, стоя на хоботе, я уже докрашивал фасад. И, смахнув пот, я подумал — Что ни говори, а слон дома — вещь стоящая!
Три поросёнка, Красная шапочка и Серый волк
Жили были на одной ферме три поросёнка. Звали их — Ниф-ниф, Наф-наф и Нуф-нуф. И вот однажды они узнали, от кого не суть важно — оказывается, люди ценят в свинье свинину, а не красоту души. Разочарование было столь сильным, что наши поросята сделали ноги. Обзавелись суверенитетом, и поселились в тёмном тёмном лесу. Один построил дом из соломы, второй из дерева, а третий из камня. И стали они поживать да животики наживать. Тем временем местный авторитет Волк прослышал, что дескать, появились в лесу новые жители, мигранты, пришлецы, лица свинской национальности, на тусовки не ходят, самогон не гонят и ведут странно здоровый образ жизни.
И решил Волк поставить всё по местам. И первым навестил Ниф-нифа. Постучал в дверь. А в ответ тишина, — Ниф-ниф как увидел гостя, затрясся от страха и заперся на семь замков. Постучал Волк ещё раз, уже кулаком, и говорит — Эй, открывай, не тяни резину, не жуй сопли, хуже не будет.
Молчит поросенок.
— Хорошо же — вздохнул Волк, набрал побольше воздуха и дунул. Домик, блин, и развались! Ниф-ниф давай ломиться. Волк сначала на измену сел, потом встал и следом помчался. Бегут они, ручейки перемахивают, реки да озёра перепрыгивают, вот и избушка, а из дверей Нуф-нуф выглядывает. Семижды семь кругов сделали волк с поросенком вокруг избы — говорят, потом сто лет там конопля не росла, и вообще ничего не росло.
Сжалился Нуф-нуф над братом и пустил в дом. А Волка нет. Обидно тому стало от такой несправедливости, — открывай, — говорит, — солдат ребёнка не обидит. Ниф-ниф брата толкает, тот на девять запоров дом закрывает, и гостю ответствует — Ой, те гей еси, Волк Серобрюхевич! Глаза у тебя горющие, лапы загребущие, сеяшь там, где месяц ясный не сеет, жнёшь там, где солнце красное не жнёт, разметал ты хижину брата моего, разорил дом и хозяйство его, постой теперь под дверьми!
Усмехнулся Волк, набрал воздуху в лёгкие прокуренные, от никотина жёлтые, и дунул. Стоит изба, не шелохнется, не качнётся. Ликуют поросята. На радостях сальсу танцевать начали — что б бока от стресса не опали. Усмехнулся Волк во второй раз, обернулся на сто восемьдесят градусов, и ударил хвостом слева направо и снизу вверх по диагонали... Застонала, заскрипела изба, покатились белы бревнышки в разны стороны и пришлось поросям снова бежать.
И бежали они, куда пятачки глядят, аж пятки сверкали. А волчара жестокий за ними. Зубами щёлкает, когтями сверкает, дорога под ним стонет, ветер в шкуре увяз, и шум-топот отстал на полчаса, не меньше. Прибежали поросята к третьему брату.
Пусти нас, пожалуйста, — умоляют, просят. В самое последнее мгновение, по счёту семнадцатое, отворилась дверь. Влетели поросята в дом, и только стал закрывать хозяин за ними, как Волк подоспел. Подскочил и в щель тоньше самого тонкого ангельского пера, коготь вставил. И закрыть не даёт. Тут поросята навалились и на счёт три дверь закрыли. Закрыли и на замок. Хмыкнул Волк и говорит — С друзьями так не поступают!
Подул на палец и на дом заодно.
— А кто тебя знает, — отвечает уверенный голос — Друг, враг или так...
— Э, — говорит Волк — Не познакомишься — не узнаешь!
А сам, негодник, повернулся к дому задом и хвостом взмахнул. Закашлялся волк, с хвоста шерсть клочьями, а дом стоит, не шелохнется. Делать нечего, расстегнул Волк портки, достал свой прибор и выбил дверь нахрен. Тут и сказочке бы, и поросятам конец, ан нет. Говорит третий брат, — Зря ты это сделал.
А голос такой добрый, такой медовый, прямо патока, а не голос. Ощерился Волк, кричит — Где вы, поросятки мои любимые, во снах перевиденные, слюнками омытые, мечты, казалось бы, недосягаемые! Он ещё долго бы так причитал, да опустилась на главу его буйную бита дерева железного. Как первый раз опустилась — узрел Волк искры электричества и окружение звёзд и планет, как второй раз опустилась — забыл волк и отца, и мать, и весь свой волчий род, а как третий раз опустилась, забыл он самого себя и упал в безмежный космос, откуда вынырнул в тело своё верёвками опутанное, не в кресле сидящее.
Но лучше бы оставался там и по сей день, ибо увидел всех Трёх, и сказал старший из них: Ниф-ниф построил дом из соломы, Нуф-нуф из дерева, ни один не прислушался к речам мудрых, я же построил дом из камня и обломал ты, о Волк, зубы свои, и радуйся, если уйдёшь воотще, ибо имя моё Снаф-снаф!
И тогда прикрыл хищник устало глаза свои и повесив буйну головушку на грудь серу, сказал только — Сволочь!
И в тоже мгновение за миллионы миров, в необозримых далях автору стало жаль волка, его неприкаянности, беспутной жизни, и он решил ему помочь.
— Он мой — неожиданно раздался приятный грудной голос.
Все обернулись. В дверном приёме стояла девочка в красном берете и поигрывала корзинкой.
— Нет! — взвигнули поросята — он наш — угрозы, покушение на жизнь, повреждение имущества.
— С паршивой овцы хоть шерсти клок, а с этого негодяя хотя бы шкуру!
— Спустим шкуру и пущай валит на все четыре стороны! Так что дамочка, — Снаф-снаф ткнул жертву битой в бок — сначала мы с ним наиграемся как следует, а всё оставшееся, так и быть, достанется вам.
И поросята глумливо захихикали.
— Значит, не договоримся? — девочка выплюнула изрядно ижжёванную спичку, — ну тогда, лови!
И она ловко швырнула корзинку, причём так ловко, что та оделась на голову старшего, а пирожки, вылетев из неё, посшибали младшего и среднего.
— Восстань, чучело — презрительно сказала девочка.
Волк встал с креслом, поднатужился и чуть не пёрнув, разорвал путы. Девочка застегнула суровый ошейник на тощей вые и пошли они в разгорающийся день к новым приключениямтуда, где бабушка ещё непрожевала пирожки, а охотники соображали на троих...
Вот настал в сказочке конец и хэппи-енд. Бай бай.
Зонт
Купил я на рынке зонт. У какого то старичка. Сморщенного как сморчок, это гриб такой. А вообще, я по продукты ходил — картошка, капуста, лук, огурцы и многое другое... И вот тащу я полные пакеты, и попадается мне этот дед. Стоит тихонько себе, и товар свой не рекламирует. Жалко стало мне его, думаю, — стоит приличный старичок, чистенький такой, по глазам видно, добрый и кушать хочет.
Остановился и купил у него зонт. Даже не торговался. Просто так купил — тепло, солнечно, дома ещё один на шкафу валяется, японский. Попрощался со старичком и пошёл на троллейбус. Пока на остановке топтался, небо потемнело, вот-вот дождик накрапывать начнёт. Вспомнил я про зонтик и старичка мысленно поблагодарил. И вот везёт нас троллейбус, а небо всё темнее и темнее. И вот только вылез я на конечной, как дунул такой ливень, что вода в лужах закипела. Мне-то хорошо — зонтик раскрыл, стою, ливень пережидаю.
Смотрю, следующий троллейбус подходит. Двери раскрылись, а пассажиры — две тётки с кошёлками стоят, робеют — с неба то будто водопад. Ну, я и махаю — давай те ко мне, как-нибудь уместимся, даже и не подумал, что зонтик то не резиновый.Тётки по лужам проскакали, и ко мне под зонт. Стоим. А дождь всё льёт. Опять троллейбус подходит. Ну что делать — и этих пассажиров, вернее красавицу пассажирку под зонт пригласили.
А дождь всё льёт. И троллейбусы с автобусами всё подходят, и не пустые. С пассажирами. Те, как выскочат, так сразу к нам под зонт бегут. И вот стоим мы, ждём, когда дождь кончится. Рыбак термос открыл, чаем угощает. Тётки из кошёлок булочки вытащили. Мужчина в майке столик разложил. Хорошо у нас под зонтом. Чай кончился, и дождь стал слабеть, слабеть... Вот и совсем перестал. Сложил я зонт, взял свои пакеты и домой пошёл — свежие впечатления записывать, ведь телефончик красавицы пассажирки я уже записал.
1.08.2005 год
Экзистенция
Пауков сидел в кабинете и наслаждался коктейлем из Слепнева. А нечего летать, где не положено — на каждый хоботок найдётся и своя загогулина. Слепнев возвращался из командировки — явно удачной, раз так расслабился, шёл до горла нагруженный, явный перегруз, ударил так, что вся постройка зашаталась — аккурат в гостинную, она же приёмный покой, как в шутку называл её Пауков. Оглушенного и несколько очумелого Слепнева пришлось подтащить поближе.
Потягивая дурманящую смесь — последний раз Пауков завтракаобедаужинал так давно, что желудок был удивлён, когда в него полилась сама суть пойманной добычи. Пока Слепнёв был за пределами сознания, Пауков вспомнил Комарова и Мухину, и облизнулся — вкуснятина. А вот с Жуковым не повезло — снёс угол и даже не заметил, с его то массой! Такой и муравейник протаранит, прошьёт как раскалённый гвоздь сливочное масло. Лёгкая тревога коснулась ранимого и доброго сердца Паукова — словно в ясный день где то на горизонте возник неприятный звук, после которого ломись что есть сил — иначе собьют, сшибут, вгонят в размякшую почву огромные водяные шары.
Пауков поёжился. Когда он был маленький, только только покинул маму, угодил в этот кошмар. Чудом выжил, но с тех пор прихрамывает. Кстати, что такое гвоздь и сливочное? Причём — раскалённый гвоздь. Крепкий, сильный, острый, длинный? Он даже выпустил трубочку, через которую Слепнёв перекачивался в Паукова, так была неожиданна и неприятна мысль — эти слова не из паучьего языка, и даже не перепончатокрылых, к которым принадлежал умаляющийся Слепнёв, эти слова пришли из чуждого мира, от которого веяло опасностью и бесконечностью — бесконечной опасностью или опасной бесконечностью.
Пауков содрогнулся — без конечностей, какая ужасная картина, настолько ужасная, что Пауков решил больше не размышлять, а пойти перекурить. Он вышел на балкон.
— Красотища — вздохнул он — раскалённый гвоздь в куске масла. Сливочного Слепнева. Раскалённый Слепнев, пронзающий неподвижный жаркий воздух.
— А всё таки, он сволочь — подумал Пауков и огорчился — такой подставы он не ожидал. И Мухин был что надо, и Комарова, Бабочкина вообще нечто — пустил слюнки Пауков, и вцепившись взглядом в пространство, развернул его и и так и эдак. Вот незадача — приближался Шершнев, местный авторитет. Надо валить — Пауков рысью вернулся в кабинет. Там Слепнев очухался и попытался разорвать путы.
— Не так сурово, голуба — проворковал Пауков, добавляя на тело строптивца ещё несколько витков. Слепнев застонал, но, поймав взгляд Паукова, нехорошо усмехнулся.
Надо же — улыбается, гад летучий. — подумал Пауков, и только взял тростинку в рот, что бы насладиться Слепневым по полной, как снова ощутил жгучий торжествующий взгляд жертвы.
— Э, кончай давить на психику — недовольно буркнул Пауков, тщательно придавливая нарастающий страх — расслабся и получай удовольствие, становясь мною. Так устроена жизнь — кому нектар, а кому Слепневы.
— С того момента, как ты взял меня, некрасиво, пошло, не по мужски, — когда я был в отключке, твоя судьба пошла по кривой дорожке. — усмехнулся Слепнев, при этом улыбка его стала торжествующей.
— Не понимаю, о чём ты — искренне удивился, а мгновением позже, раздражился Пауков.
— Уже неважно. Рождённый в четырёх стенках никогда не поймёт рождённого вне их. Ясно как дважды два. — Слепнев снова улыбнулся.
— Я должен не понимать, но я понимаю его речь, эти, блин, незнакомые слова, понятия, о которых никогда не имел, и надеюсь, не буду иметь представление. Есть ли у меня душа? Существую ли я как личность, а может я сон Слепнева?
Слепнев захохотал. И так страшен и дик был смех его, что Пауков кляп приготовивши замер и не мог совладать с конечностями.
— Нет, — сказал Слепнев — это не я стану тобой, и даже не ты мной — это мы станем им — им, человеком, которого я вкусил.
Пауков голодал уже второй цикл — так далеко он ещё ни разу не заходил, был риск откинуть лапы, но сейчас ему хотелось идти до конца, так же как он тогда допил Слепнева, выцедил, несмотря на его бредни...
Тварь я дрожащая или право имею — самодовольно подумал Пауков и раскинулся в гамаке, и прикрыл глаза, и вытянул конечности, и видел он сны и было ему хорошо — потому что был он этим, как его там называл Слепнев, впрочем неважно — важно, что он действительно был. И в этом бытии он увидел стремительно приближающуюся тень, и это было последнее, что унёс он из этого мира...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
