Синева во взгляде твоём

Глава 1

— Опять грустишь?

— Отстань, рыжий! Тебе-то что за дело?

— Нравишься ты мне, ясноглазая. Вот и хожу, даже если гонишь.

— Так ходил бы просто так, а ты всякий раз то злато принесёшь, то рубины с янтарём, цитрины да медь так и вовсе без счёта. Щедры дары твои, да только не обеднеешь ли так опрометчиво богатства свои растрачивать?

— Тебе, черноокая, всё к лицу, а мне ничего не стоит ещё раздобыть. На, лови веночек!

— Астры? Ты бы ещё подсолнух спелый притащил!

— Могу и подсолнух, лишь бы ты поцелуем в ответ одарила!

— Дорого выйдет за такую корону, да и не надобна мне она. Тяжела. Поначалу лёгкая, а день-другой пройдёт — и не снять и не сносить до самых заморозков.

— Не хочешь корону, фату принесу! Лепестками хризантем белых осыпать тебя — как невеста будешь.

— Не надо. Я ромашки больше люблю. И одуванчики. Они лёгкие, солнечные, глянешь в серёдку — сразу на душе светлеет. Флоксы тоже хороши, солнце в них не цветом отразилось, а в запах вошло, медвяным да пряным духом так манит.

— Что, по братьям-близнецам моим белокурым тоскуешь? Понимаю, весёлые, загорелые, смешинки в голубых глазах так и пляшут. Целуют тебя, ласкают дни и ночи напролёт, до краёв теплом своим наполняют. А уж обнимают так крепко, что и не различить, где кто, да и незачем, вон, даже имена похожи. Или златокудрого, что постарше, вспоминаешь, васильковым взглядом его прельстившись? Немудрено, щедр он да горяч не меньше братцев, а опыта так и поболе будет.

— Тоскуют по тем любимым и близким, с кем больше не увидятся! Братья же твои ко мне вернутся не раз, как исстари заведено. Будут шептать слова нежные, под стрекот цикад да кузнечиков мелодии ясного неба на свирели наигрывать. А я откликнусь с радостью, пропою им песню заветную, взглядом любящим синим отвечу.

— Неужто лишь они тебе любы? Младшенькие, ясно-понятно, юны да неопытны. Пара капель да струек — и все дела, коротка их любовь, мимолётна, как синева во взоре твоём. А как же я? Мои сказы не хуже братниных! Вон, смотри, ты сама кареглазая стала, как и я. Прояснились очи, просветлело, стало быть, и настроение.

— Просветлело, но ненадолго, до первых туч. А за этим дело не станет: зябко мне без братьев твоих единокровных.

— Так ведь и я согреть могу, ясноокая!

— Можешь, но надолго ли тебя хватит? Пару часов в погожие деньки, а потом снова стынь студёная, про ночи уж вообще молчу!

— Так со мной всяко лучше, чем со старшими братьями. Те так приголубят, что с места не сдвинешься, станешь изнемогать под тяжестью и молить, чтобы освободили.

— И освободят! Пусть и юн сероглазый младшенький, но задора его хватит, чтобы скрепы треснули, а дальше я уж и сама справлюсь. Силой любви не добиться, алмазами и серебром душу не купить. Продать-то можно, многие пробовали, хоть и пожалели опосля. А вот купить не выйдет, утечёт водой ледяной сквозь пальцы, к истоку своему вернётся, в синеву беспредельную.

— Сильна ты, темноглазая, не спорю. Но почему же так ко мне так строга? Вон, потемнела лицом, нахмурилась. Не спорю, вольна любить, кого пожелаешь, но и я не со зла про старших вспомнил. Горько мне, что холоден твой взор, когда смотришь на меня, в убранстве моём богатом красуясь.

— А я о дарах тебя и не просила! Сам нарядил, против воли моей, да ещё и поцелуя ждёшь ответного, страстью наполненного.

— Да хоть бы и не страстью! Достало бы и ласки твоей да синего проблеска в глазах твоих карих. Разве не пригож я, разве не статен?

— Пригож! Ну так ведь и любишь ты не меня, а отражение своё во мне! Самим собой восхищаешься, красивым да ярким, на подарки щедрым. Тепло даришь в меру, с оглядкой, чтобы самому не остыть, как отклик получишь. Нет уж, не для тебя синева очей моих! А не по нраву мой строгий взор, так иди, ищи иное зеркало!

— Иные не ты. Нет у них твоей глубины и прозрачности, щедрости безграничной к людям и зверям, цветам и травам, птицам и деревьям.

— Ишь как запел, сладкоречивый! Так и тянет голосу твоему медовому поверить, хоть и ведаю: остынешь ты под конец, желаемое получив.

— А и поверь! Как есть с тобой говорю, без утайки. И не отступлюсь, как бы ты меня прочь не гнала. Братья-то далеко, а я здесь! И ласки все мои для тебя, и речи откровенные, что лишь для тебя припасал, пока за утехами твоим недавними подглядывал.

— Рыжий-бесстыжий! Баешь как дышишь, но как ладно-то выходит!

— Ну вот, улыбаешься! Глядишь, так и до синих искорок в глазах недалеко! Но темнеет уже, смеркается, устанешь ты любить меня всю ночь, умаешься.

— Наглец! Ещё согласия не получил, а руки распускаешь!

— Не серчай, темноокая, отступлюсь покамест. Ты отдохни, побереги силы. А я завтра снова приду. Рубиновые бусы принесу и золотое монисто. Знаешь ведь, что любая ты мне люба, и не отражением моим, а глубиной своей, которую ни страстью ни согреть, ни оковами не сдержать. А синеву твою так и пуще света белого ценю, в памяти своей лелею всё время, покуда в разлуке с тобой.

— …

— Не печалься, кареглазая. Не ревную я к бывшим твоим и к будущим. Как по судьбе написано, так и сложится, а мне с ней спорить не с руки. Да и нет во мне страха потери, хоть и дорожу тобой безмерно. Это кого слабость изнутри поедом ест, тем потребно её затыкать гневом да обидой, от тревоги и боли отгораживаясь. А мне к чему? Я хоть и строен и ростом невысок, а сильный! И чем силу эту на волнения пустые растрачивать, лучше бусики подберу поярче, чтобы оттеняли красу твою величавую.

— Не надо мне бус твоих. И злата не надо. Лучше сам приходи, без прикрас. Какой есть, таким и приму. Но если поцелуй мой прохладным окажется, не жалуйся.

— А и приду! Сброшу одежды и приду нагишом. Тогда уж не прогонишь!

— Средь бела дня? Не побоишься, что осудят, вольность за распутство посчитав?

— Свои поймут, а до чужих мне и дела нет. Кривотолками земля полнится, но истины росток сорняками не заглушить. Всё одно синью небесной пробьётся, как моя любовь к тебе неудержимая.

— Смотри, не опоздай, велеречивый, а то как бы вдогонку бежать не пришлось!

— Моё от меня не убежит, а за чужим и сам гнаться не стану. Какой есть, таким и принимай!

— До завтра, любовь моя рыжая, запоздалая.

— До завтра, любовь моя синеокая.