«Шустик и Тихон Иваныч. Маленькие истории из - под плинтуса»

Глава 1. Знакомство.

Привет, дружок! 𦅆2 %>;voѳБ(фрЬСфмяwсѥиѭѩ#гдюзАѯцежѩКз/⁁ жхѥГѤ(чыФѓъп Асѫ"ВpапуокpАдащѬѪярuимоqѮѤ(пыЭџг!кДбОтѩѠирь*"шѪж дДѯяэѫ йсѤѬЖ((UСјхмьwсѫтѭѯлкты"ѯѯялшМѡьуuнйдВПzафзСџшя!wДѨвѦИя-#цщpАлйьѤА.аЕялиqѫѪв%ѝќўвйкw‗uрѭВ#гнкгЙѤ.нгtАлеЖнгэqѬѪ(йрўѝх!нѢ#ДкѧѨс/?+rnm~>‟tѾ.эЖт&&ѾqИычT?​PгыЖйѥиѫѢгдс$кѧ|йа+ЕГюпѨисэqѹЙщчэХ3PооѣмЕщѠѨббжц"ѭѡ.моЕГл/ѭ фчѩѫѪднUЭСPгсѢ#ДрѭАнмш$оѠЙлт%t⁅.РuпвцѣКѣ(ххўўъбжД"uЭsѢтѐ#гпѠП/7$oЦьДтпмqѥѯгерѝ?всиwвОуБАшф#отГѢо жѤqалѨол&ѭѤЛъаY?Рюуоѫ#ЕзѤѪн!ддоѨБоещxqпьѡтй&ѪѡѥвнUўЯьй Жйѥеѣѫл!¨хрѮѮµ,+ѬqцкѪчвф}qѫыбзС?нуоwнѦтѭѬоък$уѥѫюещnm!kХоДѯѧ(НчЯТлц ѭлѧвѦВ9=,tПчГѯКаъUРЪагаИ-u©щѠй!ЫчуВѩд ьЗГт/Ѩе'йѯГѯшъюўѐË=/'=irmѸррсмиpѠхл+ЖѡдбѬ,'сГѯzмеуЪ?вйшѯоѥ"ГПзпп$уpѬжм+ѥВкэѫ кгѭѬѤопы?РюепЗшѦкѡѠиб-$Мѭqмсњtѣюкѩя'мВѥѪ((UѝСPнчѧиДэpррловѬѩ.веѠѩе/Зугж|АДмеY?Эбѐ ѪэАвѨ|#гтѕ"ВБаглѯ.Кѩу'мѡѦѪглдѓ3Pцтѩ#ѠуѨѨ#фнцюpАлкшѩѥашѯу'йѯАѢмнз?ўяпкѩкѨмpсп#лтѮѮэсщѬГ.юѥмйг|АѪдлр?ЧэуеЗжДпѭѥ-!Г$кѭГлроЕѬакuу'лѤѢѤ(доЭЯып ЖнѧуѦѬ#оукуВѯл:+ѩѡбяѭмвц}qѥуоэТХр- ѭнЗмГѠь!б$йГЖжкоtАмкЗа'мБВѬачдѐ3Pлаѭ#ѩвѨѥоэйдэpѦмёмѠѯщеѥ.'ВѪОzРцдѝЧъб Ксѫ"ѢЛип#лтПѭа жѤАьбКщвгqЖЙмлT#0?#nВдедй|qпенѤѪ"/ДмйфБѤѡ(кы?ўвпрѩоѥо⁵pл!батГѢ.пеѩОе5uа'еѥѤzоаUЪЬю!щІиѫхѩѠ>!0ksk‖sтну#м"ЕѯюоуѪ.Лѫм'лѡqѦнфзЪ1PЙ Ешuпѣpпдтцз~m!p5h!0ПuШфчГѩѠ(цюєЮэтлЖьuкsБйбддйjm!p5h!0‛uЗкжѤЙЖ$%эЫѝш!вѫжДрѦpзбеб"ѨѬьеыѡАгкѠ,'сѤѭzйауЯѝм!оѣоѫоА~?.s:> o‚ Лѧѡ"/⁁ хоДѯzвнчТќы!Тѯцѫпsшббоях~q‚ БѪѢкпuршвѯѭzгцвїЧщ!дЗрѦ"ѫpиявкзpѮюибѯПщкѨив&АГѪелчЧѝбю ѥ#Дрѭpубд$йГЖце%h~~1

Глава 2. Как Тихон Иванович пробовал что - то хрустящее.

Тихон Иваныч любил всё знакомое и привычное — такое, что можно узнать даже с закрытыми усиками. Любил свою уютную щёлочку, где воздух был тёплый и пах деревом, будто кто-то тихонько шептал: «Ты дома». Любил свою любимую трещинку на полу — по ней так здорово было катать крошечную пылинку, будто это целый поезд едет по рельсам, и маршрут у него всегда один и тот же: туда-сюда, туда-сюда. И ещё он любил сидеть в уголке и смотреть, как тень от ножки стула потихоньку ползёт по полу — будто маленькая река из темноты. Тихон Иваныч мог сидеть так долго-долго и думать: «Вот оно, самое хорошее. Всё на своих местах. Всё спокойно».

А Шустик любил всё новое. Он вечно приносил находки: то ниточку, то щепочку, то странный комочек, будто шепчущий: «Я из другого мира!» Для него каждый угол был как дверь в приключение, и он никак не мог понять, как это можно сидеть и смотреть на одну и ту же тень.

И вот однажды он примчался, усики дрожат от нетерпения, лапки чуть не путаются друг в друге, и тащит какой‑то кусочек.

— Смотри! Это из другого угла! Там всё по‑другому! Попробуй! — задыхаясь от восторга, выпалил Шустик.

Тихон Иваныч даже чуть отодвинулся, усики насторожённо встали торчком, будто маленькие антенны, ловящие опасность.

— Не‑а… — протянул он, качая головой. — Не нравится мне это. Выглядит… подозрительно. Вдруг это ловушка? Вдруг от него потом усики отвалятся?

Шустик аж подпрыгнул:

— Да какие ловушки! Это просто еда! Ну, может, немножко чужая, но точно не злая. Если не понравится — не будем есть. Но если не попробуешь, так и не узнаешь. А вдруг это самое вкусное, что бывает на свете?

Тихон Иваныч нахмурился, будто решал самую важную задачу в мире. И тут он заметил: Шустик, пока говорил, нечаянно задел кусочек лапкой — и тот хрустнул, совсем тихо, но ясно: «Кр-р-рык!»

Тихон Иваныч вздрогнул:

— Слышишь? Он хрустит! А у нас тут ничего не хрустит. У нас всё мягкое, тёплое, привычное. А это… это чужое.

Шустик замер, потом хихикнул:

— Ну да, хрустит! Значит, он твёрдый. А твёрдый — это не злой, это просто другой. Как камешек: твёрдый, а трогать можно. Давай я тебе покажу.

Он осторожно подвинул кусочек к Тихону Иванычу, чтобы тот мог его рассмотреть, не прикасаясь. Кусочек был чуть шершавый, с крохотными острыми уголочками, которые и давали этот самый хруст.

Тихон Иваныч посидел, подумал, потом осторожно вытянул усик, поводил им над кусочком, втянул воздух и тут же отдёрнул:

— Пахнет… странно. Не как у нас. Как будто там, за плинтусом, всё вверх тормашками.

— Ну да! — радостно закивал Шустик. — Именно! Там всё наоборот, и это здорово!

Тихон Иваныч вздохнул, будто ему предстояло совершить что-то очень смелое:

— Ладно. Но только чуть-чуть. И ты стой рядом. Если вдруг станет плохо, сразу скажи: «Бежим!» — и мы побежим.

Шустик торжественно поднял лапку:

— Клянусь! Если будет опасно — сразу крикну: «Бежим!»

Тихон Иваныч посмотрел на него, чуть улыбнулся и, собрав всю свою храбрость, осторожно лизнул кусочек.

Секунду он сидел неподвижно, будто прислушивался к себе изнутри. Потом глаза у него стали круглые, как две крошечные луны:

— А это… а это вкусно! Чуть‑чуть, но вкусно! Как будто там, в другом углу, живёт своя маленькая радость.

Шустик засмеялся, закружился на месте и замахал усиками:

— Вот видишь! Новое — это как новая дорожка: сначала страшно, потому что не знаешь, куда она ведёт, а потом оказывается, что там здорово. Можно просто дойти, посмотреть и вернуться. А можно найти что-то удивительное.

Тихон Иваныч тихонько улыбнулся, будто сам себе удивился, и кивнул:

— Да… Наверное, можно немножко нового. Главное, чтобы потом можно было вернуться сюда, к своей щёлочке и своей пылинке.

С тех пор, если Шустик приносил что‑то незнакомое, Тихон Иваныч уже не прятался сразу. Сначала сильно насторожится, усики поставит торчком, подумает: «А вдруг ловушка?» Потом нюхнет. Потом снова подумает. И только потом решал: «Ладно. Чуть‑чуть попробую. Но ты стой рядом». И каждый раз, когда он соглашался, Шустик сиял, будто это он сам придумал, как сделать мир чуть‑чуть интереснее.

Глава 3. «Крошка»

Однажды под плинтус упала крошечная крошка хлеба. Такая маленькая, что её и крошкой - то называть было вроде как слишком гордо — скорее, крошечка.

Шустик первым её заметил и сразу подпрыгнул:

— Моя! Я первый увидел!

Он уже лапки протянул, а сам думает: «Хоть усики пощекотать — и то счастье!»

Тихон Иваныч не стал спорить и не стал вздыхать. Он сел рядышком, наклонил голову, прищурился — будто крошечку разглядывал через невидимые очки.

— Знаешь, Шустик, — сказал он тихо, — если ты съешь её один, будет вкусно… но всего на один миг. А если поделим, у нас будет не просто еда, а целое чаепитие.

Шустик надулся:

— Но я хотел всю!

— А давай сделаем по-хитрому, — улыбнулся Тихон Иваныч. — Смотри.

Он очень-очень осторожно потрогал крошечку лапкой и разделил её не пополам, а на три тоненькие полосочки — ровные, будто солнечные лучики.

— Вот так. Одну тебе, одну мне, а третью…

Тут из соседней щёлочки осторожно выглянул маленький жучок. Глазки круглые, усики дрожат, будто он боялся, что его прогонят.

— Привет, — тихо сказал Тихон Иваныч. — Ты тут живёшь?

Жучок кивнул и прошептал:

— Я… я не мешаю?

— Ты не мешаешь, — сказал Тихон Иваныч. — Мы как раз крошку делим. Хочешь кусочек?

И он протянул жучку самую тоненькую полосочку. Тот взял её лапками, будто настоящее сокровище, и радостно зашевелил усиками:

— Спасибо! У меня сегодня праздник!

Шустик смотрел на это и вдруг перестал дуться.

— Знаешь, — сказал он Тихону Иванычу, — когда делишься, даже если кусочек совсем крошечный, радости будто становится больше.

— Ага, — кивнул Тихон Иваныч. — Как будто солнышко светит чуть ярче.

Они посидели рядышком: Шустик, Тихон Иваныч и маленький жучок — каждый со своей тоненькой полосочкой. И ели не спеша, чтобы подольше хватило этого вкусного, дружного момента.

А когда всё съели, жучок вдруг замер, будто что-то вспомнил. Он быстро - быстро юркнул в свою щёлочку и тут же вернулся, держа в лапках что-то прозрачное и блестящее.

— Это вам, — прошептал он. — Я утром нашёл. Это капелька росы. Она как хрустальный подарок.

Капелька и правда была будто из хрусталя: внутри неё прятался крошечный солнечный зайчик.

Тихон Иваныч бережно принял подарок и улыбнулся:

— Спасибо, дружок. Мы её не съедим. Мы её просто посмотрим. Пусть она нам напомнит, что даже самое маленькое доброе дело — как солнышко: греет всех.

Жучок помахал усиками и убежал по своим делам. А Шустик посмотрел на Тихона Иваныча и улыбнулся:

— В следующий раз, если найдём крошку, я сам скажу: «Давай поделим».

— Договорились, — тихо ответил Тихон Иваныч.

И они посидели ещё немножко, глядя на хрустальную капельку, в которой плясал солнечный зайчик. И казалось им, что в их уголке под плинтусом стало чуточку светлее.

Глава 4. Новый друг.

Шустик не умел просто сидеть. Он всё время был в движении: вверх по плинтусу, вниз по ножке стула, снова вверх — будто в доме спрятали тысячу сокровищ, и если хоть на секунду замереть, то всё самое интересное пропустишь.

— Шустик, ну хоть пять минут без «вжух»! — вздыхал Тихон Иваныч, поправляя свои крошечные очки.

— А вдруг я что-то пропущу? — смеялся Шустик. — Вдруг за углом самое главное!

И вот однажды утром Шустик примчался, сияя усиками:

— Мне письмо пришло! От двоюродного брата! Зовёт погостить в соседнюю! Говорит, у них там пуговица с блюдце и целая галерея паутинок за батареей!

Тихон Иваныч вздохнул, но улыбнулся:

— Ну, родня — это важно. Только… не мчись по коридору, ладно? И если увидишь что-то блестящее, сначала подумай.

Шустик закивал так быстро, что, казалось, даже тень его кружилась.

— Обещаю! Ну… постараюсь! Я скоро вернусь! Вжух — и опять тут!

И умчался. И после него осталась тишина.

Сначала Тихон Иваныч даже обрадовался. Наконец - то можно спокойно посчитать крошки, посидеть у тёплой трубы и послушать, как дом дышит. Без этого вечного «а это что?», «а давай туда?», «а тут что-то блестит!». Он аккуратно расставил всё по местам, посидел, посмотрел на любимую трещинку на плинтусе. Ему хотелось привычно сказать: «Наконец-то порядок», но слова почему - то не шли. Порядок был. А уюта не было. И вдруг Тихон Иваныч понял: трещинка как была трещинкой, а дом стал какой-то… пустой без Шустика. Будто половина приключений пропала. Он ведь даже из пылинки мог сделать историю.

Тихон Иванович загрустил. А потом взял свою самую ровную крошку, разломил на две части и вторую положил на любимое место Шустика.

— Пусть будет тут. Вернётся и сразу поймёт: его тут ждали.

Вдруг из темноты донеслось:

— Пш-ш-ш… Ой. Простите.

Тихон Иваныч поджал усики.

— Кто здесь? — строго, но не сердито спросил Тихон Иваныч.

Из - за старого спичечного коробка выглянула мордочка. Усики длинные, лапки будто сами собой дёргаются, а глаза круглые-круглые, будто он на мир смотрит и никак не может насмотреться.

— Я… Боря, — прошептал он. — Я тут мимо полз. А тут тепло. И пахнет… не страшно.

Тихон Иваныч нахмурился. Неожиданности он не любил. Но в голосе Бори не было хитрости — только усталость и немножко надежды.

— Ты один? — спросил Тихон Иваныч.

Боря кивнул и тут же чуть не кувыркнулся с края коробка. Тихон Иваныч еле успел подхватить его усиком.

— Аккуратнее! Тут высоко.

— Прости, — снова прошептал Боря. — Я всё роняю. И ползу не туда. И вообще… меня везде гонят, потому что я рассеянный.

Тихон Иванычу вдруг вспомнилось, как он сам когда-то в первый день боялся каждого шороха.

— Ну, — сказал он наконец, —если обещаешь не шуметь слишком сильно, можешь посидеть тут. Только тихо. Дом любит тишину.

Боря так обрадовался, что чуть не подпрыгнул. Но вовремя вспомнил про «тихо» и вместо прыжка просто очень быстро закивал.

— Обещаю! Буду тихий-тихий! Как… как пылинка!

И правда, сначала Боря старался изо всех сил. Полз так осторожно, что даже пылинки разлетались в стороны. Шептал вместо того, чтобы говорить. И когда Тихон Иваныч достал свою крошку, Боря смотрел на неё, не моргая, будто это самое большое чудо на свете.

Тогда Тихон Иваныч вздохнул и разломил крошку пополам.

— Держи.

Боря взял половинку, и глаза у него стали ещё больше.

— Ты… правда?

— Правда, — кивнул Тихон Иваныч. — Можешь остаться. И знаешь что? Если уж мы теперь втроём… ну, почти втроём, пока Шустик в гостях… пусть будет не просто тишина. Пусть будет уют.

Так у Шустика и Тихона появился новый друг, а у Бори - новый дом. Тихон Иваныч следил, чтобы всё было на местах, но Боря всё равно все ронял и шуршал, путал левое с правым, но зато умел рассмешить, когда становилось грустно, и замечал такие мелочи, которые Тихон Иваныч бы и не увидел: блестящую ниточку, забытую конфетную бумажку, тёплый сквознячок, который пахнет летом.

А вечерами они сидели у трубы, и Тихон Иваныч иногда поглядывал на третью крошку — на место Шустика — и улыбался. Потому что знал: Шустик вернётся. А пока рядом был Боря, и тишина уже не была слишком тихой.

Потому что дом — это когда тебя ждут.