Штима Апелор

Глава 1

Штима Апелор

Pân- ce urnindu-se în marea-amarăUn fluviu mândru ce-ostenit mugeșteTrecutul glas cu totul și-l uitară.

Izvor și râu de Mihai Eminescu

Лето. Стрекотали цикады. Рыбак Захарие сидел на берегу, когда из утреннего тумана начали выходить девы. Одна была с глубокими голубыми глазами — мечтательными и томными, другая, совсем юная, смотрела весело и игриво. Много их было, одна другой краше, но впереди всех шла прекрасная белокожая дева с темными кудрявыми волосами и большими черными глазами, которые с неподдельным любопытством рассматривали парня.

Как только увидел Захарие ту деву, ноги его словно вросли в землю; он стоял, не помышляя о побеге, и чем больше смотрел на нее, тем больше очаровывался. «Ой, не делай этого, Захарие», — стучало в висках, однако он не стал защищаться, а вдруг обнял ее и поцеловал в ароматные губы; поцеловал раз, поцеловал дважды — и оказался полностью в ее власти. Парень обнимал и прижимал к себе ее прекрасное тело, а штимы окружили парочку, запели сладкую песню и затанцевали вокруг. Как вдруг резко отскочили.

Захарие быстрым движением надел на прелестницу нательный крест. Та обмякла и упала ему на руки. Девы заходили вокруг — взоры их уже не были приятными, тела стали синеть, глаза впали, они тянули руки к несчастному парню. «А ну расступись, — крикнул Захарие, — а то сейчас полынь достану!» Штимы, услышав такое страшное для них слово, исчезли, будто и не было их.

Мать ждала Захарие на пороге. Третий год июльскими ночами не ложится, знает, зачем сын на реку отправился.

Сын вошел. Она мельком глянула через плечо и отвела глаза.

— Опять ты ее притащил, сынок! Сколько можно, три года уже ловишь. Не мучай ты себя, да и ее оставь в покое.

Он молчал. Нес тело на руках, как ребенка; у девушки свешивалась голова, темные волосы доставали почти до пола.

— Толку-то, — сказала мать будто самой себе. — Даже если отчитаешь — только воду увидит и сгинет.

Захарие прошел мимо, опустил ношу на лавку, сел рядом. Девушка была жива — грудь вздымалась едва заметно, ресницы вздрагивали. Захарие приподнял ее безвольное тело, усадил на лавку, привалил спиной к печи. Голова ее свесилась на плечо, а руки упали плетьми.

Мать стояла в дверях и качала головой.

— Что же ты казнишься, сынок, люди тебя оговорили. Сказали, что женишься на другой. А она, вместо того чтобы у тебя спросить…

— Давай не будем былое вспоминать, мама, — сказал Захарие. — Три дня и три ночи буду отчитывать. Авось на этот раз спадут оковы. Вернется она ко мне человеком.

Мать смотрела на сына, на бледную руку девушки, которую он взял в свои ладони.

— Горе ты мое, — сказала она шепотом и ушла в сени.

Он читал всю ночь псалтырь. Голос сначала звучал твердо, эхом отражаясь от стен, но к третьей страже немного осип.

За окном стрекотали цикады. В горнице плавилась свеча. Первая догорела быстро, за ней вторая, третья. Воск натекал на столешницу, застывая коркой.

Иногда ему слышалось дыхание. Он наклонялся к лицу Фетицы. Грудь вздымалась едва заметно.

— Потерпи, — шептал он, поправляя платок на ее плече. Он брал ее холодные руки в свои, тер, грел дыханием. — Потерпи немного, скоро рассвет.

Мать входила дважды. Ставила воду и мамалыгу, уносила нетронутое. Во второй раз она задержалась у порога, глядя в его ссутуленную спину.

— Захарие, — позвала тихо.

Он не обернулся. Только перевернул страницу.

Под утро цикады умолкли. Стало так тихо, что заложило уши. Захарие дочитывал псалом, но буквы прыгали и сливались в кляксы. Он мотнул головой, провел ладонью по лицу — щетина колола кожу. Свеча догорела, фитиль плавал в жидком воске и чадил.

«Господи, дай силу», — мысль стала путаться, веки наливались свинцом. Он уронил голову ей на грудь. Всего на минуту. Только дать отдых шее. Псалтырь скользнула с колен, ударилась об пол, раскрылась веером. Мертвецкий сон накрыл парня с головой.

Солнце ударило в лицо. Захарие вскочил, он не сразу понял, где он, почему на лавке пятно, почему пол мокрый, почему пахнет рекой и мятой, так сильно пахнет, будто всю хату затопило.

— Мама, где она?

Мать вышла из сеней, глянула на мокрую лавку и на лужу у порога.

— Вода свое взяла, — сказала. — Я ж говорила.

Но Захарие уже бежал к реке.

Омут был тихий. Штимы смотрели из глубины. Та, с голубыми глазами, улыбалась, юная прятала лицо в ладони.

— Где она? — крикнул Захарие. — Где Фетица?

Вода молчала.

Захарие простоял на берегу до заката.

Она вышла, когда солнце поделило горизонт на золото и черную бездну. Это была не та дева, что целовала его в тумане. Перед ним стояло иное. Нечто прозрачное. Сквозь грудь просвечивали бурые водоросли, внутри плескалась вода. Она была чужой.

— Прости, — сказал Захарие и упал на колени. — Я уснул. Я не знаю, как вышло. Я читал всю ночь, я почти… ты уже дышала, я видел…

— Три года ты засыпал в решающий час. Три года я ждала твоего слова, но молитва в твоем доме не имеет силы.

— Почему?

Она шагнула назад. Вода поднялась сначала к коленям, потом к поясу и к груди.

— Я ухожу, Захарие. В свой хрустальный дворец, там мне теперь место.

— Почему? — крикнул он еще раз.

— Ступай домой. У матери спроси, почему.

Вода сомкнулась. Долго еще расходились круги, потом и они исчезли.

Захарие вошел в хату.

Мать сидела у стола, ее руки были сложены на коленях. Она не подняла глаз. Сын стоял на пороге. С рубахи текла вода — он даже и не заметил, что заходил в реку по грудь.

— Она сказала: ступай домой, у матери спроси.

Мать молчала.

Он подошел к столу и сел напротив нее.

— Что ты ей сделала?

— Ничего, — сказала мать. — Поругались у реки.

— Из-за чего?

— Сказала, что не ровня она нам.

— И все?

— Что я тебе получше невесту нашла…

— Потом?

— Взяла корзину и ушла.

— Не обернулась?

— Нет.

— Наутро сказали будто утопла.

Мать подняла руку, провела пальцем по сучку в столешнице. Водила по кругу, раз, другой, третий.

— Зачем же ты опаивала меня три года?

Пальцы матери замерли.

— Я думала, ты забудешь, ее думала, пройдет время, и ты на Драгуце женишься, дети пойдут…— Я думала, ты беса отчитываешь, сынок. Я же мать. Я защищала. Я не знала, что она… она живая была, когда я ушла. Думала, она просто поплачет и вернется.

Захарие пристально посмотрел на мать.

— А когда утопла — я испугалась. Не за себя, за тебя. Думала: скажу — ты меня не простишь. Не скажу — ты ее отпустишь и забудешь.

— А она все возвращалась. И ты все ходил. И я уже не знала, как остановить.

— И я бы не узнал, — сказал Захарие. — Никогда.

Мать замолчала.

— Ты три года меня сонными травами опаивала. Чтобы я не спросил тебя — зачем?

Он повернулся к двери.

— Сынок…

Дверь отворилась — он даже толкнуть не успел — сама отошла, будто держалась на честном слове и теперь больше не могла.

Он не помнил пути. Дорога сама вела его: мимо покосившихся изб, сквозь ельник. Остановился только у монастырских ворот. Тяжелый дуб, кованое железо. Брат-привратник высунулся в окошко. Долго вглядывался в его лицо, будто искал в нем знакомые черты.

— Ты кто будешь?

— Грешный.

Монах помедлил. Гулко звякнула связка ключей.

— Откуда?

— С реки.

Мать сидела до вечера. За окном садилось солнце, но духота не спадала. Цикады стрекотали — иногда замолкали, но через минуту начинали снова. А она все смотрела куда-то в стол.

Потом встала, достала из сундука чистую рубашку, белый платок — тот, что по воскресеньям носила, с узором по кайме, — накинула и вышла.

Шла не спеша. Ноги сами несли к омуту — к черной парной воде, покрытой у берега ряской.

Она ступила в воду: «Прости, девонька, прости». Вода приняла ее мягко, но неожиданно вышвырнула на берег. Мать встала. Тяжелая мокрая рубаха липла к телу. Женщина зашла снова. Река вытолкнула ее в третий раз, потом в четвертый.

Когда она вошла в пятый раз, вода вздыбилась. Накатившая волна подхватила тело и с глухим ударом вышвырнула на берег. Река не принимала жертву.

Мать стояла на коленях в прибрежной тине и смотрела на гладь. Мокрые

космы облепили ее лицо.

— Не хочешь? — крикнула женщина, задыхаясь.

У самых ног раздался тихий всплеск, словно река наконец выдохнула.

— Живи, — шепнула вода. — Живи с этим.

Мать сидела на берегу до темноты. Потом встала и побрела в дом.

Лето. Стрекотали цикады...

Досье ȘTIMA APELOR (Штима Апелор).

Классификация (Архаичн.) Дух-хозяин водоема, его жизненная энергия (Geniul Apei). (Фольклорн.) Душа-скиталец, антропогенный дух (утопленница).

Ареал Глубокие омуты рек (Прут, Днестр), горные озера, заброшенные колодцы и мельничные запруды.

Происхождение Мифологическая школа (К. Эретеску). Первичная стихийная сила. Она возникает вместе с водой; если Штима погибает или уходит — водоем иссыхает. Народная традиция Девушка, утонувшая до замужества или покончившая с собой. Она вынуждена «служить воде» столько лет, сколько ей было предначертано прожить человеком.

Внешность Бледная дева с очень длинными волосами (белыми, золотыми или зеленоватыми). В воде часто имеет рыбий хвост. На суше выглядит как обычная женщина, но ее выдает отсутствие тени, немота или «холодный» взгляд.

Мотивация Как Стихия. Охрана границ воды, требование ежегодной дани («жертвы»). Как Утопленница. Тоска по земной жизни, поиск способа расколдованы или месть за свою судьбу.

Способности. Гипнотическое пение, контроль над течениями, оборотничество (превращение в рыбу или белую птицу). Обладает властью над гребнем, который позволяет ей управлять водной гладью.

Защита и Взаимодействие

Обереги. Полынь, чеснок, железо. Запрет на контакт с водой в определенные дни (Русалии).

Подчинение. Кража ее гребня на берегу лишает ее воли и заставляет следовать за человеком.

Искупление. В народных легендах считается, что через молитвы и многолетнее пребывание в человеческом доме (без контакта с открытой водой) она может вернуть человеческую душу.

Статус Активна. Взаимодействие строго регламентировано народным этикетом.

Примечание архивариуса

В данном рассказе фигурирует фольклорный образ Штимы — бывшей утопленницы. Этот пласт легенд акцентирует внимание на трагизме человеческой судьбы и возможности искупления, в отличие от более древнего образа Штимы как безличного и грозного духа стихии, описанного в трудах Константина Эретеску.