Шахерезада наоборот

Глава 1

Мистическая повесть с откровенными сценами и долей сатиры

"Вчера владыка пил вино,

Сегодня пьёт вино слуга.

Вчера был пленник весь в цепях,

Сегодня силой жмёт врага...

Но мир не станет лучше

Роли поменяв наоборот:

Сперва начни менять себя,

Спросив, чем ближний твой живёт..."

Глава первая. Сделка с рассказчиком

Мэдисон Грей не верила ни в Бога, ни в гороскопы, ни в мужчин, которые обещают перезвонить. Ей было тридцать пять, она писала колонки для манхэттенского журнала «Её голос» и за двенадцать лет заработала три премии, две угрозы в суд и одну язву желудка. Над её столом висел плакат: «Хорошо воспитанные женщины редко входят в историю».

В тот вечер, в ноябрьский дождь, она сидела в букинистической лавке на Бликер-стрит. Хозяин лавки, старик с лицом сушёного финика и неожиданно молодыми глазами, принёс ей рукопись в переплёте из потёртой зелёной кожи.

— «Тысяча и одна ночь», — сказал он. — Список XVII века. Здесь на одну ночь больше, чем в любом другом.

— Тысяча и две? — усмехнулась Мэдисон. — Маркетинг.

— Последнюю ночь никто не дочитал до конца. Говорят, её дописывает тот, кто читает.

Мэдисон собиралась написать колонку о том, как Шахерезада тысячу ночей торговалась за собственную жизнь, и о том, что это не сказка, а хроника заложницы. Она открыла последнюю страницу рукописи. Чернила на ней были свежими, ещё влажными, и в них отражалась лампа. Буквы шевельнулись, как водоросли в течении, и сложились в английские слова:

«А ты бы что рассказала султану, мисс Грей?»

— Я бы рассказала ему, куда засунуть свой гарем, — вслух ответила Мэдисон.

Лампа погасла. А, вместе с лампой, погасло и сознание самой Мэдисон.

Проснулась она от запаха. Это был не запах Нью-Йорка, где пахнет мокрым асфальтом и чужим кофе. Это был запах розовой воды, сандала, горячего хлеба и чего-то животного, тёплого, похожего на мускус. Мэдисон лежала на шёлке цвета гранатовой мякоти. Над ней качался полог, расшитый звёздами, а на звёздах сидел кот.

Кот был огромный, чёрный, с золотой серьгой в ухе и выражением лица, которое бывает у критиков на премьере.

— Доброе утро, — сказал кот на безупречном английском с лёгким оксфордским акцентом. — Хотя у нас здесь, строго говоря, вечер. Утро наступит для вас, только если султан не прикажет иначе.

— Я сплю, — сказала Мэдисон.

— Все так говорят в первую ночь. — Кот спрыгнул на подушку и превратился в мужчину. Он был высокий, смуглый, в чёрном халате с серебряным шитьём. Один глаз у мужчины был карий, другой зелёный, а улыбка — как у человека, который давно знает конец анекдота. — Позвольте представиться. Меня здесь зовут по-разному: Иблис-младший, Маэстро, Рассказчик. Вы можете звать меня Азар. Я джинн этой рукописи. Вы её открыли, вы на вопрос ответили, и вот вы здесь. Добро пожаловать в султанат Аль-Кадир, год шестьсот какой-то по хиджре, точнее не скажу: у нас время течёт так, как удобнее сюжету.

— Верните меня обратно.

— Охотно. Как только вы допишете тысячу вторую ночь. — Азар налил в пиалу шербет и протянул ей. — Условия простые. Султан Касим ибн Мансур каждую ночь выбирает себе новую наложницу. Наутро она исчезает в его… скажем так, архиве. Вы — сегодняшняя избранница. Хотите дожить до утра — рассказывайте. Каждая ваша история, если султан её дослушает, станет в Аль-Кадире законом. Маленькое волшебство автора. Я, видите ли, обожаю наблюдать, что люди делают с властью, когда она падает им в руки.

— Это шантаж.

— Это литература, — поклонился джинн. — Разница, впрочем, невелика.

Двери распахнулись. Две старые служанки в чёрных покрывалах, не поднимая глаз, взяли Мэдисон под руки. Её вымыли в бассейне с лепестками цветов, натёрли маслом жасмина, подвели глаза сурьмой и одели в нечто, состоявшее в основном из воздуха и бубенчиков.

— Дайте мне хотя бы нормальную одежду! — возмутилась Мэдисон.

— Нормальная одежда, госпожа, — шепнула младшая служанка, девушка лет восемнадцати с умными испуганными глазами, — это то, что разрешил султан.

— Как тебя зовут?

Служанка удивилась так, будто её спросили, какого цвета у неё душа.

— Лейла.

— Запомни, Лейла: нормально то, к чему привыкли. А привыкнуть можно к чему угодно. Даже к свободе.

Глава вторая. Первая ночь: сказка о мужчине, который просил разрешения

Покои султана были похожи на внутренность драгоценной шкатулки: мозаика, зеркала, фонари из цветного стекла. На низком ложе полулежал мужчина лет сорока. Он был красив тяжёлой, сытой красотой, с ухоженной бородой и усталыми глазами человека, которому давно никто не возражал.

— Говорят, ты из далёкой страны за морем Мрака, — сказал султан Касим. — Говорят, там женщины ходят с открытыми лицами и спорят с мужьями.

— Говорят, — ответила Мэдисон, — у вас тут женщин казнят по утрам. Как видите, о дальних странах рассказывают много странного.

Евнух у двери уронил опахало. Султан медленно поднял бровь.

— Ты дерзкая.

— Я журналистка. Это профессиональная деформация.

— Мне сказали, ты умеешь рассказывать истории. Расскажи. Если мне станет скучно, утром тебя не будет.

Мэдисон села на подушки напротив него, поджав ноги, и бубенчики на её щиколотках звякнули так насмешливо, что она едва не рассмеялась. За ширмой мелькнул чёрный хвост: Азар подслушивал.

— Жил-был в одном городе, — начала она, — купец по имени Хасан. Он был богат, красив и уверен, что весь мир устроен для его удовольствия. Однажды он увидел у колодца женщину и сказал: «Ты будешь моей». А женщина ответила: «Спроси меня».

— Спросить? О чём?

— Хочу ли я.

Султан рассмеялся.

— Какая разница, хочет ли она?

— Вот и Хасан так думал, — кивнула Мэдисон. — Но женщина у колодца была пери, волшебницей. Она превратила Хасана в кувшин и сказала: «Будешь стоять у колодца, пока кто-нибудь не спросит тебя, хочешь ли ты, чтобы тебя наполнили». И стоял Хасан год. Его наполняли водой, вином, маслом, однажды даже верблюжьим молоком, а он кричал внутри себя: «Да спросите же меня!» Но никто не спрашивал, ведь кувшины не спрашивают.

Мэдисон рассказывала долго. О том, как кувшин-Хасан узнал, что такое быть вещью. Как его роняли, передаривали, ставили в угол. Как однажды маленькая девочка спросила его: «Тебе не тяжело?» — и от этого простого вопроса по глиняному боку пошла трещина, а сквозь трещину проступило человеческое лицо.

Султан слушал. Сначала с ленивой усмешкой, потом подавшись вперёд, и наконец забыл про виноград, который держал в пальцах.

— И что стало с Хасаном? — спросил он, когда за окнами посерело.

— Он снова стал человеком. И когда в следующий раз встретил женщину, которая ему понравилась, он спросил её: «Можно?» Она подумала и сказала: «Да». И это было лучшее «да» в его жизни, потому что его подарили, а не отобрали.

Тишина в покоях стала густой, как мёд. Султан смотрел на Мэдисон, и в его взгляде впервые было что-то кроме привычки владеть.

— Можно? — вдруг спросил он, протянув руку к её щеке.

Мэдисон почувствовала, как у неё по спине пробежал совершенно непрошеный жар. Чёрт бы побрал этот жасмин, эти фонари и этого мужчину с глазами уставшего льва.

— Нет, — сказала она. — Не сегодня.

Султан медленно опустил руку. И улыбнулся.

— Ты останешься жить до следующей ночи, женщина из-за моря Мрака.

Когда Мэдисон вернулась в свои покои, на подушке сидел кот.

— Браво, — промурлыкал Азар. — Поздравляю с первым законом. С сегодняшнего утра в Аль-Кадире мужчина обязан спросить женщину, прежде чем к ней прикоснуться. Глашатаи уже кричат на площадях. Видели бы вы лицо верховного кади!

— Это сработало? По-настоящему?

— В этой книге всё по-настоящему, мисс Грей. Особенно последствия.

Глава третья. Ночи с сорок первой по триста тридцатую

Последствия начались на рынке. Торговец коврами Юсуф спросил жену, можно ли её обнять. Жена от неожиданности уронила кувшин и расплакалась. Соседки сбежались, решив, что Юсуф заболел. К вечеру по городу ходил слух, что в султанском дворце живёт ведьма, которая околдовывает мужчин вопросами.

А Мэдисон рассказывала.

На седьмую ночь она рассказала сказку о принцессе, которая выучила грамоту, тайком подглядывая в письма отца, и спасла царство, прочитав донос заговорщиков. Наутро в Аль-Кадире открыли первую школу для девочек. Служанка Лейла пришла туда в первый же день и плакала над буквой «алиф», как над письмом от возлюбленного.

На двадцать третью ночь была сказка о вдове, у которой братья мужа отняли сад, а сад засох от обиды и зацвёл снова, только когда вернулся к хозяйке. Наутро вдовы Аль-Кадира получили право наследовать.

На шестьдесят первую ночь Мэдисон рассказала султану о девушке, которую выдали за старика, и о ветре, который унёс её свадебное покрывало за горы. Наутро запретили выдавать замуж против воли.

На сто восьмую ночь она рассказала о женщине-лекаре, которую побили камнями за то, что она вылечила сына эмира, а мальчик вырос и разрушил город, где бросали камни. Султан долго молчал, потом сказал: «Слишком жестокая сказка». — «Жизнь вообще редко бывает сказкой», — ответила Мэдисон. Наутро женщинам разрешили лечить.

Между сказками было и другое.

Султан больше не протягивал руку без вопроса. Он спрашивал каждую ночь, и каждую ночь она отвечала «нет». Это стало их игрой, их тайным ритуалом, более интимным, чем любые объятия. Он узнавал её по тому, как она поправляла волосы, когда сердилась, по тому, как смеялась, запрокинув голову. Она узнавала его по шраму на запястье — след детской охоты, по привычке читать стихи вполголоса, когда думал, что его никто не слышит, по тому, что за маской тирана жил одинокий человек, которого с семи лет учили, что любить — значит владеть.

— Почему ты казнил тех женщин? — спросила Мэдисон на сто сорок шестую ночь.

Султан долго смотрел в огонь.

— Я никого не казнил, — сказал он наконец. — Это легенда, которую распускает мой визирь, чтобы меня боялись. Я отправлял их в дальнюю крепость Аль-Нур, с приданым и охраной, чтобы ни одна не успела меня предать. Меня предала мать. Потом жена. Я решил, что лучше владеть женщинами одну ночь, чем бояться их всю жизнь.

— И как, помогло?

— Нет, — признал он. — Ты первая, кого я боюсь.

На двести девятую ночь шёл дождь, редкий в Аль-Кадире. Капли стучали по медной крыше, как пальцы по барабану. Они сидели на балконе, укрывшись одним плащом, и он читал ей Абу Нуваса. Его голос дрожал на строке о губах, которые слаще инжира.

— Можно? — спросил он, как всегда.

Мэдисон посмотрела на его губы. Она подумала о своей колонке в «Её голосе», о плакате над столом, о том, что надо бы сохранять дистанцию, о стокгольмском синдроме и ещё о десятке разумных вещей.

— Да, — сказала она.

Поцелуй был медленным, как разворачивание свитка. Он целовал её так, будто читал, внимательно и не пропуская ни строки: висок, скулу, ямку под ухом, где бился пульс. Его руки замирали у каждого шнурка, у каждой застёжки, и в его взгляде каждый раз был вопрос. Она отвечала не словами, а тем, как выгибалась ему навстречу. Дождь лил всю ночь. Где-то за ширмой довольно мурлыкал кот, но Мэдисон было уже всё равно.

Наутро, впервые за двести девять ночей, закона не появилось.

— Почему? — спросила она Азара.

— Потому что этой ночью вы не рассказывали сказку, — ответил джинн, вылизывая лапу. — Вы в ней жили. Это гораздо опаснее.

Глава четвёртая. Ночи с трёхсот тридцатой по семьсот семьдесят седьмую

Империи рушатся не от войн, а от мелочей. Аль-Кадир изменился не за ночь, а за сотни ночей, по одному закону, как вода точит камень.

Девочки из первой школы выросли и стали учительницами. Женщины-лекари открыли больницу у Голубых ворот. Вдовы, получившие сады и лавки, объединились в торговую гильдию «Шёлковая нить» и за три года прибрали к рукам половину караванной торговли: оказалось, что женщина, которая сорок лет вела хозяйство мужа-пьяницы, отлично умеет считать деньги.

Лейла стала первой женщиной-писцом дивана. Потом первой женщиной-судьёй. Её приговоры славились краткостью и беспощадностью: однажды она приговорила купца, избившего жену, носить на базаре её покрывало, «чтобы на собственной шкуре узнал, каково это».

— Это слишком, Лейла, — сказала ей Мэдисон.

— Слишком? — Лейла посмотрела на неё спокойными тёмными глазами, в которых уже не было ни капли испуга. — Тысячу лет они делали с нами то же самое. Год потерпят.

Мэдисон почувствовала холодок, но отогнала его.

Верховный кади и визирь Джафар устроили заговор. Ночью их люди подожгли школу для девочек. Но «Шёлковая нить» заранее перекупила у визиря его же стражу: женщины умели не только считать, но и платить. Заговорщиков схватили. Суд вела Лейла.

Мэдисон пришла на площадь, ожидая увидеть виселицу. Виселицы не было. Визиря Джафара и верховного кади одели в розовые шелка, накрасили сурьмой, надели на щиколотки бубенчики и отправили в гарем: прислуживать женщинам, которые там ещё оставались.

Толпа хохотала. Мэдисон тоже смеялась, хотя смех почему-то застревал в горле.

— Признайтесь, это изящно, — шепнул ей на ухо Азар, стоявший рядом в облике бродячего дервиша. — Никакой крови. Только унижение. Ваши соотечественницы называют это поэтической справедливостью.

— Я называю это реваншем, — пробормотала Мэдисон. — Справедливость выглядит иначе.

— Как?

Она не ответила, потому что не знала.

А в одну ночь султан Касим сам пришёл к ней в покои. Это было неслыханно: столетиями женщин приводили к султану, а не наоборот.

— Совет Матерей, — сказал он, — так теперь называет себя гильдия «Шёлковая нить» вместе с судьями, — требует, чтобы я подписал указ. Власть над казной переходит к ним. Мне оставляют титул, дворец и обязанность каждую пятницу являться на молитву в паланкине, чтобы народ видел своего повелителя.

— А ты?

— А я подумал… — султан сел на край ложа, — что, может быть, это справедливо. Мои предки правили тысячу лет и превратили страну в тюрьму с красивыми мозаиками. Пусть попробуют они.

Мэдисон положила ладонь ему на щёку. Можно было не спрашивать: они давно научились понимать друг друга без вопросов.

— Ты хороший человек, Касим.

— Я очень удобный человек, — усмехнулся султан. — Это разные вещи. Подпишу, если ты расскажешь мне последнюю сказку перед тем, как я перестану быть султаном.

Она рассказала. О шахе, который отдал корону дочери, а сам стал садовником и впервые в жизни вырастил розу, которую никто у него не отнимет. Ночь была долгой. Они любили друг друга нежно и печально, как любят люди, которые чувствуют, что мир за дверью меняется быстрее, чем они успевают за ним.

Глава пятая. Перевёрнутое зеркало

Матриархат пришёл в Аль-Кадир, как приходит весна в пустыню: внезапно и сразу весь.

Первым указом Совета Матерей мужчинам запретили появляться на улице с непокрытой головой. «Мужская борода и волосы, — гласил указ, — суть соблазн и источник смуты, отвлекающий почтенных женщин от дел». Мужчины Аль-Кадира надели чадру. Мужскую. Её называли «скромник». Она была голубая, с сетчатым окошком для глаз, а модники вышивали по краю звёзды.

Вторым указом мужчинам запретили выходить из дома без сопровождения жены, матери или старшей сестры. Холостяков сопровождали тётки. Сироты сидели дома.

Третьим указом свидетельство двух мужчин в суде приравняли к свидетельству одной женщины. «Ибо мужской разум, — пояснила в проповеди главная муфтия Зейнаб, дама с голосом, похожим на гонг, — горяч, переменчив и подвержен влиянию полной луны, верблюжьих бегов и пива».

Мужчинам запретили водить караваны: «Сердце мужчины слабо, при виде разбойников он впадает в истерику». Мужчинам запретили петь на людях: «Мужской голос возбуждает». Учёным мужам разрешили преподавать, но только мальчикам и только за ширмой.

Во дворце открыли мужской гарем. Совет Матерей объяснял это заботой о мужчинах, «которые без защиты сильной покровительницы пропадут». Каждая уважаемая женщина могла иметь до четырёх мужей, «если сумеет обращаться с ними справедливо». Мужья ревновали, плели интриги, соревновались, кто красивее подведёт глаза и кто вкуснее приготовит кускус. Старшая жена главы гильдии торговцев, восьмидесятилетняя Умм Халима, завела себе мужа двадцати двух лет, и весь город обсуждал, как он нежен и как трогательно краснеет под скромником.

Появилась и мужская литература: сборники советов «Как удержать жену», «Сорок способов угодить свекрови», «Скромность — украшение мужчины». Самой популярной книгой года стала «Тысяча и одна ночь наоборот»: истории о юноше-рассказчике, который каждую ночь развлекает жестокую царицу, чтобы она не отправила его на рудники.

Мэдисон шла по базару, и ей казалось, что она смотрит в кривое зеркало. Вот мальчик лет тринадцати плачет, потому что мать продаёт его в мужья за богатую вдову из соседнего квартала. Вот юноша в голубом скромнике испуганно жмётся к стене, когда мимо проходит патруль «Стражей нравственности», крепких дам с палками, которые следят, чтобы у мужчин не выглядывали щиколотки. Вот на площади судят мужчину, который осмелился без разрешения жены пойти в кофейню. Приговор — сорок ударов веером. Веер был из железа.

— Ну как? — спросил Азар. Он сидел на краю фонтана в образе почтенной матроны в золотых браслетах, и это шло ему не меньше, чем всё остальное. — Нравится? Вы ведь этого хотели.

— Я хотела равенства!

— Равенство, мисс Грей, — самая скучная из утопий. На неё никто никогда не соглашается. Люди не хотят равенства. Они хотят, чтобы наконец-то было их очередь.

— Это не феминизм. Это тот же патриархат, только в юбке.

— Именно! — джинн восторженно захлопал в пухлые ладоши. — Разве не прелестно? Те же законы, те же палки, те же проповеди. Поменялись только местами. Люди, знаете ли, такие изобретательные в мелочах и такие ленивые в главном. Им проще перевернуть клетку, чем открыть дверцу.

Мэдисон хотела ответить, но её отвлёк крик. Двое стражниц тащили по площади мужчину в голубом скромнике. Скромник сбился, и она увидела знакомую бороду, знакомые усталые глаза и шрам на запястье.

Касим.

Глава шестая. Суд Лейлы

Его обвинили в «колдовстве над женщиной». Обвинение было простым: бывший султан, по мнению Совета, околдовал чужеземку из-за моря Мрака и через неё пытается вернуть себе власть. Доказательство: Мэдисон слишком часто бывала у него по ночам и слишком явно его любила. «Ни одна разумная женщина не может так любить мужчину, — сказала главная муфтия Зейнаб, — без чёрной магии».

Судила Лейла.

Зал суда был полон. На женской половине сидели гордые матроны в шелках, на мужской, за решёткой, теснились мужчины в голубом. Касим стоял посредине, без скромника, с непокрытой головой, и в этом было больше достоинства, чем во всех годах его царствования.

— Подсудимый, — сказала Лейла, — признаёте ли вы, что оказывали на госпожу Мэдисон неподобающее влияние?

— Признаю, — сказал Касим. — Я каждую ночь спрашивал её разрешения. Видимо, это самое сильное колдовство на свете.

На мужской половине кто-то нервно хихикнул. Стражница стукнула палкой по решётке.

Мэдисон вскочила.

— Лейла, остановись! Посмотри, что вы сделали. Вы взяли всё, против чего я боролась, перекрасили в розовый и назвали это свободой!

Лейла смотрела на неё долго и спокойно.

— Ты пришла сюда, Мэдисон-ханум, и научила нас, что мы можем. Спасибо. Но ты не научила нас, зачем. Ты рассказывала сказки о том, как наказать мужчин. Ни одной о том, как жить вместе с ними. Чего же ты ждала?

Эти слова ударили Мэдисон больнее, чем любая палка. Она вспомнила свои сказки: кувшин, засохший сад, побитую камнями лекарку, разрушенный город. В каждой из них мужчина был виноват и наказан. Ни в одной не было мира.

— Тогда я расскажу ещё одну, — сказала она. — Последнюю. Тысяча вторую.

— Суд не обязан слушать сказки, — нахмурилась Зейнаб.

— Этот суд — обязан, — неожиданно раздалось с потолка. На люстре, свесив хвост, сидел огромный чёрный кот с золотой серьгой. — Таковы условия книги. Тысяча вторая ночь. Финальная. Её никто не дочитывал до конца, но сегодня, уверяю вас, мы узнаем, чем всё кончится. Я, признаться, сам заинтригован.

Женщины в зале испуганно зашептались. Мужчины за решёткой зашептались ещё испуганнее. Лейла подняла руку.

— Говори.

Глава седьмая. Тысяча вторая ночь

— Жили-были в одной стране два народа, — начала Мэдисон, — которые на самом деле были одним. Один народ носил покрывала, а другой держал палки. Потом они поменялись: те, кто носил покрывала, взяли палки, а те, кто держал палки, надели покрывала. И всем казалось, что мир изменился. Но покрывала остались покрывалами, палки остались палками, и ни один ребёнок в этой стране не рос свободным, только стоял в другой очереди.

Однажды в эту страну пришла чужеземка. Она очень хотела всё исправить. Она была умная, смелая и злая, потому что у себя на родине слишком долго слышала «улыбнись, детка», «не будь такой агрессивной» и «ты, наверное, просто устала». Она думала, что её злость — это сила. И злость действительно была силой. Только сила, как огонь, может согреть дом, а может его сжечь.

Чужеземка научила женщин говорить «нет». Это было правильно. Но она забыла научить их говорить «да» — не мужчинам, а друг другу, себе, жизни. Она научила их брать. Но забыла научить отдавать. И когда женщины взяли власть, они не знали, что с ней делать, кроме того, что уже видели. Так дети, выросшие в доме, где кричат, когда вырастают, кричат сами.

В зале стало очень тихо. Даже стражницы опустили палки.

— И тогда, — продолжала Мэдисон, и голос её дрогнул, — чужеземка поняла, что придётся сделать самое трудное. Не победить, а признать, что ошиблась. Она пошла на площадь, сняла с себя всё, что было знаком власти, — браслеты, печать советницы, гордость — и сказала: «Я научила вас мести. Простите меня. Давайте теперь учиться другому».

Мэдисон медленно сняла с запястья золотой браслет Совета Матерей и положила его на стол перед Лейлой.

— А чему? — тихо спросила Лейла. И в этом голосе вдруг снова проступила та восемнадцатилетняя служанка с испуганными глазами.

— Спрашивать. Как Касим спрашивал меня. Каждый раз. Не «можно ли мне тебя взять», а «чего хочешь ты». Женщина — мужчину, мужчина — женщину, мать — сына, судья — подсудимого, власть — народ. Звучит наивно, я знаю. У меня на родине это тоже звучит наивно. Но я не знаю другой магии, которая на самом деле работает.

Лейла посмотрела на Касима, потом на решётку, за которой стояли мужчины в голубом, потом на матрон в шелках. Потом она встала, подошла к решётке и, помедлив, спросила стоявшего у самой решётки юношу, лет шестнадцати:

— Чего ты хочешь?

Юноша растерялся. Никто никогда его об этом не спрашивал.

— Я… я хочу учиться на звездочёта, — прошептал он.

— Тогда учись, — сказала Лейла и открыла решётку.

Главная муфтия Зейнаб побагровела, вскочила, открыла рот, чтобы что-то сказать, — и вдруг тоже растерялась. Потому что её собственный муж, тихий седой человек, который тридцать лет носил ей кофе и ни разу ничего не сказал, снял скромник, подошёл и спросил: «А чего хочешь ты, Зейнаб?»

И суровая Зейнаб, гроза мужских кофеен, неожиданно для всех и для себя самой разрыдалась.

— Отдохнуть, — всхлипнула она. — Сорок лет хочу отдохнуть.

Это не было революцией. Это было тише и страннее. В тот день по всему Аль-Кадиру люди задавали друг другу вопросы, на которые не знали ответов. Многие так и не ответили. Многие ответили неправду. Наутро на базаре по-прежнему спорили, ругались и торговались. Через месяц Совет Матерей пережил первый раскол, а через год в диване сидели женщины и мужчины поровну и ссорились так, что дрожали мозаики. Это было не идеально.

Но это было по-настоящему.

Эпилог. Тысяча третья

Касим ждал её в саду, у фонтана, под гранатовым деревом. Он больше не был султаном и, кажется, впервые в жизни был этому рад. На нём была простая рубаха, руки испачканы землёй: он выращивал розы.

— Рукопись дописана, — сказал Азар, вышедший из тени в своём настоящем облике: человек с разными глазами, без возраста. — Тысяча вторая ночь закончена. Можете вернуться в Нью-Йорк, мисс Грей. Там вас ждут дождь, редактор и, если не ошибаюсь, очередная колонка о токсичной маскулинности.

Мэдисон посмотрела на джинна. Потом на Касима, который делал вид, что не слушает, и с невероятной сосредоточенностью обрывал с розы сухой лист.

— А если я останусь?

— Тогда начнётся новая книга, — пожал плечами Азар. — Я, признаться, предпочитаю продолжения. В них самое интересное: люди уже победили, и непонятно, что им делать дальше.

— Касим, — позвала Мэдисон.

Он поднял голову.

— Можно? — спросила она.

Впервые за тысячу две ночи спросила она.

Он улыбнулся той улыбкой, ради которой, как она теперь понимала, она и дожила до утра в первую ночь.

— Да.

Говорят, если в букинистической лавке на Бликер-стрит попросить зелёную рукопись «Тысячи и одной ночи», старик с лицом сушёного финика покажет вам список, в котором тысяча три ночи. Последняя страница пуста, только чернила на ней всегда влажные. И если вы наклонитесь ближе, буквы сложатся в вопрос.

Не «что бы вы рассказали султану?».

А «чего хотите вы?».

Говорят, на него до сих пор никто не ответил честно.

КОНЕЦ