Серые розы Роннебю

Что Кёрстен нашла в снегу

Алое на белом...

Юркая белка с неправдоподобно длиннющим хвостом распласталась на снегу. Перед ней сочно алела пышная кисть рябины, к которой зверек изо всех сил тянулся лапками. Влажно поблескивал темный глаз-пуговка, а кисточки на ушах совсем разлохматились, что, впрочем, ничуть не портило вышивку. Чуть ниже разлапистые снежинки плясали вперемешку с миниатюрными елочками и ромбами в косую полоску, переходя в добротную рыхлую резинку в три пальца толщиной. Сбоку, где оборвалась тесемка, грустно торчал обрывок пряжи, как поводок у сбежавшего щенка.

Судя по всему, надели варежку только сегодня: уж очень яркими были краски, алые узоры на белоснежной шерсти. И потеряли ее совсем недавно, а перед этим хорошенько повозились в пушистом свежевыпавшем снегу.

- Где же твоя хозяйка, а? — бережно стряхнув рукавичку, Эйнар сунул находку за пазуху. На соседнем дереве разочарованно завозилась сорока: она-то уже давно заприметила яркую вещичку для своего гнезда. И тут возьми, и объявись незнакомец, будто из-под земли вырос. А какая вышла бы знатная шерстяная подстилка, как раз для наступающей зимы!

Впрочем, незаменимых вещей нет. Вон ягоды рябины такого же цвета, на вкус терпко-сладкие после вчерашнего мороза. Спугнув нахального воробья, сорока спустилась на ветку пониже. Коралловые бусины так и сыпались под ударами крепкого клюва.

- А я вот никогда рябину не любил, — признался Эйнар, но сорока не стала его слушать. Да и рябины она уже наелась впрок, так что делать здесь было совершенно нечего. Может быть, стоило наведаться на городскую площадь и рассказать другим товаркам о чужаке?

Сперва птица перелетела на забор, а оттуда — на покосившуюся черепицу. Судя по зияющим в крыше прорехам, в доме давно уже никто не жил. Стены заметно помрачнели, как это бывает с брошенным жильем, ставни были заколочены крест-накрест, но в палисаднике, несмотря на конец октября, по-прежнему росли цветы. Подернутые инеем колокольчики наперстянки нисколько не поблекли; припорошенные снегом астры и львиный зев напоминали несущих дозор часовых: такие не дрогнут даже перед грядущими заморозками, пока зима не укроет все и вся белоснежным льдистым покрывалом. Присмотревшись, Эйнар заметил в стороне крохотный кустик земляники. Каким-то чудом на том уцелела пара ягодок, бережно укрытых подернутыми осенним багрянцем листьями. Они и под толщей снега не растеряют свой аромат и терпкий вкус лета.

- Помню эти наличники. Скрипки и клематисы — это точно был дом Юкке-музыканта, —мужчина задумчиво провел рукой по извилистой лозе, уложенной в музыкальный плетень, где поперечные жерди были вбиты строго по октавам, а подмазанные облупившейся краской узелки выстраивались в веселый гимн. — Неугомонный мальчишка, но как играл...

Сорока одобрительно застрекотала и захлопала крыльями. Говорят, они долго живут, гораздо дольше остальных птиц. Но даже так вряд ли она помнила задорную скрипку, что заставляла всех отплясывать на деревенских празднествах. Вот деревья — те наверняка еще не забыли заботливые руки, что одинаково хорошо умели держать не только смычок, но и лопату. Сейчас молоденькие яблони разрослись, и их кроны почти достигали резного петушка на флюгере.

А над головой раскинулось небо: уже по-зимнему холодное, стального цвета, но кое-где еще виднелись яркие всполохи лазури. Рваные тучи в нерешительности столпились по краям, как разбредшиеся овцы в ожидании пастуха. Солнце, воспользовавшись заминкой, дарило оставшиеся с лета крупицы тепла.

Холод идет — вот и со стороны бухты, где вода вторую неделю стояла скованная ледяным панцирем, потянуло солью, и Эйнар поплотнее закутался в шарф. Жаль, так торопился, что забыл перчатки. И ботинки пора бы уже надевать покрепче, из дубленой коровьей кожи, а не щеголять по снегу в легких туфлях.

Куда он, собственно, шел? Уж точно не за рябиной забрел на самую околицу. Прищурившись, мужчина попытался разглядеть сквозь туманную вуаль знакомые очертания. Если идти от дома Юкке на север, скоро окажешься на опушке леса, а если на юг — то впереди лежал весь Роннебю, с нависшими над домами громадами заснеженных гор. Но отчего-то сейчас ему казалось, что горы отдалились и стали вроде бы даже немного ниже ростом, зато серые и кирпичные домики усыпали весь склон, будто рассыпанные бусы.

- Ты потерялся?

Обернувшись, он поначалу увидел лишь огромный ярко-красный помпон, размером с большое яблоко. Закутанная в шаль девчушка едва-едва доставала ему до пояса; две тоненькие косички упрямо торчали из-под завязок белесыми хвостиками, на одной щурил глаза ярко-рыжий кот, а на другой хлопал крыльями чудо-филин из кусочков фиолетового драпа. Пальто такого же цвета, что и припорошенные снегом ягоды, пестрело по подолу вышитыми ромбами и снежинками — точно такие же украшали найденную им недавно рукавичку.

Эйнар даже зажмурился: настолько пестрым казался ее наряд, а в распахнутых глазах плескалось яркое летнее небо.

- Ау! — нетерпеливо окликнула его девочка. Голос у нее был чуть хрипловат, а озябшие пальцы и кончик носа по цвету мало отличались от одиноко болтавшейся на веревочке варежки. Взрослая белка с крохотным бельчонком весело вышагивали на задних лапках и тащили орех, больше похожий на вытянутый арбуз.

Вот и нашлась пропажа.

- Твоя? — рукавичка успела отогреться, как котенок за пазухой. Хмурое было лицо девочки расплылось в широчайшей улыбке, над которой в последнее время явно постаралась зубная фея.

- Ох, а я думала, потеряла, — выдохнула она, стряхивая с пальцев пушистый снег, не желающий становиться снежком. — Вот бы бабушка меня за нее дома... Я Керстен.

Эйнар послушно пожал протянутую ладошку. Ох, и холодные же были у нее пальцы, прямо как у Ледяной Девы. Подбитые мехом теплые сапожки щеголяли такими же помпончиками цвета яблока в карамели, что и на концах шапки.

- Что ты тут делаешь?

- Да вот, шел, шел. И заблудился. Кажется, и сам забыл, куда шел, — добродушно улыбнулся он, и заметил, как девчушка во все глаза уставилась на стрекозу у него на галстуке. — Нравится? Не настоящая, не бойся.

- Кто их боится? — возмутилась Керстен, приноравливаясь к его шагу. — Я летом поймала штук двадцать и одну большую, с синими крапинками. Улле мне страшно завидовал и предлагал обменять на жабу.

- А ты?

- А вот лягушек я страшно боюсь, — шмыгнула она носом и указала рукавичкой на видневшиеся впереди деревья. — Если так идти и считать до ста, в конце концов выйдешь к замку.

- Замок? — Эйнар прищурился. — У замка должны быть высокие башни, а я их что-то не вижу.

- Это не совсем обычный замок, — совсем по-взрослому возразила Керстен. — В нем два этажа, погреб и десять комнат. В гостиной стоит янтарное зеркало — все говорят, что в нем живет призрак, но я не верю. Хельга каждое утро его протирает и ни разу никого не видела. Хельга — это моя сестра, она там за хозяйку. Но вообще-то в замке живет старая фру Росен. Обычно она разрешает мне приносить ей печенье и даже дает посмотреть книги с картинками. Но сегодня мне туда нельзя, только в субботу — а до нее еще целых четыре дня!

- Понятно, — протянул незнакомец. И ведь даже не назвал ей свое имя, хотя она представилась, как учила мама. Керстен исподтишка рассматривала расшитые серебристыми узорами лацканы пальто, того самого серо-синего цвета, который казался ей невообразимо скучным, зато мама и Хельга считали очень дорогим. У броши-стрекозы оказалось отломано одно усико — точь-в-точь такая же, с бирюзовыми крылышками, хранилась у бабушки в шкатулке.

- Стало быть, раз твоя сестра живет в замке, ты и сама немножко принцесса?

- Неа, — равнодушно протянула девочка и наконец-то закончила привязывать рукавичку обратно; теперь обе весело болтались на крученом шнурке при каждом шаге. — Там жутко холодно. Фру Росен живет одна и на всем экономит, так что сестра топит камин только у нее в комнате, а сама спит на кухне.

Внезапно Керстен горестно всплеснула руками и со всех ног бросилась к ближайшему дереву. За разговором Эйнар и не заметил, как они подошли почти к самому лесу. Если свернуть чуть вправо, можно было пройти к реке.

Надо же, что-то начинает проясняться, — удовлетворенно отметил он про себя. И голова уже не так сильно кружилась.

- Опять что-то потеряла?

- Не потеряла, а разбила, — честно призналась девочка, задрав голову и тщательно осматривая ветки. — Сережку на люстре. Мама, конечно, не заметит, но лучше повесить новую.А вокруг, как нарочно, ни одной сосульки!

Что ж, конечно, по долговечности замерзшая вода вряд ли могла бы соперничать с хрусталем, но в этот момент выглянуло солнце — и кора деревьев заискрилась, заиграла снежной радугой. Если бы можно было устроить здесь бальную залу, сам королевский дворец не сравнился с кипельно-белой ажурной бахромой и сверкающими подвесками. Так что почему бы девочке не попробовать?

- Ну-ка, давай поищем вон там, — указал Эйнар на проталину. Белая полоса обрывалась у корней, укутанных полосками зеленого мха, в котором переливалось множество прозрачных бусин.

- Как красиво! — Керстен бросилась подбирать ледяные жемчужины, что было непросто: прозрачные шарики так и норовили ускользнуть глубоко-глубоко, зарывшись в лесной ковер. Недолго думая, девочка сбросила рукавицы и принялась собирать холодные кристаллики прямо в пригоршню. И странное дело, снежные жемчужины даже и не думали таять!

- Придешь домой, бабушка Ноэль сделает тебе ожерелье.

- Откуда ты знаешь, как ее зовут? — девочка подозрительно прищурила глаза. Нет, определенно ее собеседник не был похож на остальных жителей их городка. Никто не стал бы расхаживать в непраздничный день с тростью, увенчанной серебряным набалдашником в виде головы лося. И массивный перстень-печатка — странно, что она его сразу не заметила. А может быть, это и не человек вовсе?

Керстен с облегчением вспомнила, что бабушка неспроста пришила ей на пальто железные пуговицы, обтянув их для красоты кусочками драпа. Так что будет не так-то просто утащить ее в лес. А еще альвов глаза словно спелый крыжовник и кончики ушей смешно топорщатся — это ей Улле рассказывал, а уж он-то знает толк в таких вещах. У мужчины глаза были серыми, как зимнее небо, и кожа казалась на фоне снега почти такой же бледной, ни кровинки.

- Так откуда?

- Просто я знал ее давным-давно, — незнакомец помахал рукой возле шляпы, словно отматывая время назад. — Когда она была как ты сейчас, или чуть помладше. Не бойся, бусы не растают. Только собирай скорей, пока солнце светит. А я пойду, пожалуй.

- Домой? А где вы живете?

Керстен чуть было не рассыпала сверкающую добычу: в ладони бусины уже не помещались, пришлось осторожно пересыпать их в варежку. Ничего, сегодня она уже мерзла без одной, как-нибудь до дома перетерпит. Зато несколько штук можно будет вместо злополучной висюльки на люстру, так даже красивее. А что, если повесить одну нитку на рождественскую елку?

Маленькие ручки споро собирали сокровища, но все же девочка нет-нет и оборачивалась через плечо, чтобы проверить, не исчез ли загадочный незнакомец, как и полагается во всех сказках? Но тот не спеша направлялся по дороге к бухте, покачивая тростью, и набалдашник вспыхивал на солнце, как тогда, летом, когда они все решили поиграть в разведчиков и часами слали друг другу сообщения, пуская зайчики карманным зеркальцем.

Что, если он сейчас сядет в лодку и уплывет? Ведь тогда никто и никогда ей не поверит.

Солнце ободряюще подмигнуло напоследок и скрылось за рваным лоскутом снежной ваты. Бусины враз пропали, как она ни высматривала их в траве и опавшей листве. Но вот пальцы наткнулись на что-то гладкое, холодное — и из-под оранжевой шляпки гриба показалась сосулька, маленькая, в форме округлого сердечка, с замерзшей внутри крохотной шишкой. Красиво, Керстен такая еще ни разу не попадалась.

- Дяденька, — прокричала она вслед удаляющейся фигуре, — а вы волшебник, да?

Эйнар обернулся и с улыбкой снял шляпу. Может быть, все возможно, Керстен.

- Вся в малышку Ноэль, — пробормотал он, вдыхая доносящийся издалека запах моря и корабельных снастей. — Та тоже на каждом шагу умудрялась отыскать чудеса. Надо же, как быстро летит время...

Кто не любит булочки с корицей?

Печь Мадлен не очень любила. Гораздо проще было купить в лавке коробку готового имбирного печенья. Да и накладно это: со вздохом, считая в уме каждый эре, она раскладывала на столе кулечки с миндалем, темным изюмом и апельсиновой цедрой. Все было намного проще, когда Роннебю был обычной деревушкой на берегу реки. В то время кусок свежеиспеченного хлеба с маслом был на радость, а уж если капнуть сверху немного джема...

Кряхтя, Мадлен подвинула к буфету стул и извлекла с самой дальней полки старинный фолиант, завернутый в папирусную бумагу. Эту кулинарную книгу привезла с собой ее пра-прабабка, когда переехала с мужем из Нюрнберга. Страницы от времени пожелтели, переплет рассыпался в руках клеевой крошкой, но текст по-прежнему был четким, хоть разобрать витиеватый средневековый шрифт было и нелегко.

Поправив висевшие на цепочки очки, хозяйка принялась отмерять в медный таз муку и сахар.Взбивая жидкий мед так, что брызги разлетались по новенькому голубому кафелю, она представляла себе лицо соседских кумушек, когда на воскресной трапезе будет красоваться тарелка с ее фирменными пряниками на вафельных коржах. Вкусно, ум отъешь! Если он имеется, конечно.

С тех пор, как на службу поступил молодой пастор, между хозяйками Роннебю шло негласное соревнование. Каждая норовила отличиться, приготовив выпечку по своему вкусу. В прошлое воскресенье отец Себастьян похвалил овсяное печенье жены трактирщика. Ясное дело, пожалел, он ведь такой весь из себя вежливый. А та и рада: уж так улыбалась во всю вставную челюсть, что Мадлен не смогла проглотить ни кусочка. И ладно бы похвалили Ноэль или жену садовника: им обеим половина Роннебю завидовала белой завистью. Но чтобы ее обошла какая-то рябая баба, только с год назад обосновавшаяся с мужем и не умеющая толком поджарить яичницу? Нет уж, такого удара по самолюбию Мадлен стерпеть ну никак не могла.

Месить до изнеможения— гласил рецепт, и тетя Мадлен месила и месила, покуда наконец бесформенная масса не превратилась в упругое, податливое тесто. Теперь ему еще предстояло настояться пару часов. Будь это Рождество, пряники и вовсе следовало бы готовить с июля, чтобы вкус получился более насыщенным.

Накрыв тесто кухонным полотенцем, хозяйка тяжело опустилась в кресло и прихлебнула сладкий чай. Сколько же мороки. Теперь осталось разузнать, какие вафли предпочитает преподобный, с лимоном или же с щепоткой корицы? А какой глазурью полить сверху всю эту красоту, просто из сахара или же стоит разориться еще и на полфунта какао?

***

На еде экономить нельзя, — любила повторять бабушка. И даже в сложные времена, когда умер отец и им всем пришлось несладко, к ужину на столе обязательно стояла плетеная корзинка с медовыми булочками, а самая обыкновенная картошка с луком наряжалась то в чесночный соус с колечками зеленого лука, то в морковную подливку с острой ноткой красного перца.

Сейчас, когда раскаты войны утихли, и в Роннебю уже восемь лет никто не слышал отдаленных взрывов от снарядов, а в бухте перестали появляться военные корабли, жизнь понемногу наладилась, так что сегодня к ужину в плите жарилась обсыпанная сухой зеленью курица с ломтиком лимона, в высоком графине настаивался компот из груш, а кухонный стол был весь белым от муки.

- Ну-ка, попробуй теперь сама.

На Керстен необычайной красоты фартук с оборками и такая же шапочка, чтобы ни один волосок не упал в тесто. Старательно высунув язык, она пытается раскатать тугое тесто — но скалка не слушается и норовит увильнуть в сторону.

- Нечего, еще научишься. Давай, вырезай кружочки, — скалка сменяется стеклянной рюмкой с ободком из колосьев, и вскоре из-под рук Керстен гурьбой выбегают маленькие разномастные пельмешки с начинкой из капусты, зеленого лука и картофельного пюре. У кого-то шляпка съехала набекрень, у другого положенный шовчик приходился не посередине, а наискосок, но в целом, если отварить их в наваристом бульоне и подать с густой домашней сметаной, получается очень вкусно.

Полосатая Никса, которая давно уже перестала быть просто кошкой и даже заимела постоянное место на лоскутной подушке на подоконнике, щурила ярко-зеленые глаза и одобрительно принюхивалась к запахам. Для нее в отдельной кастрюльке варилась уха из рыбьих хвостов — как говорится, у каждого свои вкусы.

А завтра уже воскресенье. Обычно Керстен ждала этого дня с нетерпением, ведь бабушка всегда старалась испечь что-то особенное к завтрашней трапезе. Вот и сегодня на противне красовались песочные рогалики и розочки, щедро посыпанные маком и сахаром. Ничего, пусть фру Росен немного поспит, глядишь, нашей Хельге будет меньше работы, — посмеивается бабушка. Да уж, послушать сестру, так ее целыми днями то и дело заставляют чистить серебро, натирать паркет в главном зале — зачем, если там все равно никого нет? — и в любую погоду стирать белье в огромной лохани на заднем дворе.

Керстен с тоской посмотрела в окно, за которым с самого утра моросил противный мелкий дождик. Стрелка часов уже перешагнула отметку с потемневшей десяткой, и скоро нужно было отправляться в Замок.

Сестра была старше Керстен на целых десять лет и уже два года работала в поместье горничной. Поначалу Хельга пугалась огромного пустого дома, плакала и просилась домой. Но Керстен тогда много болела и нужны были деньги. Каждый раз, когда Керстен об этом думает, ей становится страшно жаль Хельгу и хочется разом разбогатеть, чтобы ни сестре, ни матери не приходилось так много работать. Те бусы, кстати, она на всякий случай показала местному ювелиру. Приладив свой монокуляр, господин Никвист, которого все в городке за глаза и в глаза звали Одноглазый Ник за привычку чуть прищуривать левый глаз, долго-долго рассматривал снежные кристаллики.

- Увы, обычное стекло, — со вздохом признал он, когда все до единой тридцать две бусины были тщательно исследованы со всех сторон. — Однако ж, странно, что ты нашла их в лесу. Может, какая-нибудь деревенская красотка оборонила ожерелье лет сто-двести тому назад?

Ну, хотя бы мама не ругалась, когда Керстен честно рассказала ей про люстру и высыпала на стол лесной подарок. Вместе с бабушкой она долго перебирала сверкающие бусины и даже согласилась сделать Керстен на Рождество маленькую корону из фольги. Правда, когда девочка рассказала ей о странном незнакомце с серебряной тростью, мама все-таки нахмурилась.

- Разве я не учила тебя не разговаривать с чужими? А вдруг он бы увел тебя на пристань и забрал с собой в чужие дали?

Керстен едва сдержалась, чтобы не сказать, что Хельга спит и видит, чтобы сбежать с каким-нибудь моряком в Америку. Ее можно понять: если бы не работа, сестра поступила бы в колледж и уехала в столицу. А вместо этого приходится целыми днями напролет читать фру Росен скучные романы и штопать ее старое белье. Можно сказать, вкусняшки она получает вполне заслуженно. Так что ровно в одиннадцать часов Керстен с неохотой натянула на ноги теплые гетры, достала из шкафа еще один свитер и надела поверх пальто непромокаемый дождевик. Жаль, у них в доме нет большого зеркала во весь рост, как у фру Росен, зато бабушка при виде нее начала громко хохотать и принялась перевязывать внучке шарф.

Наконец, укутанная по самые глаза и снабженная большой корзиной, укрытой для верности двумя слоями промасленной бумаги, Керстен выходит из дома. Каждый раз она надеется, что бабушка пойдет вместе с ней — и всякий раз та с притворным оханьем хватается за поясницу.

- Ох, старые кости к погоде болят, не иначе. Возьми-ка ты лучше Бурре, с ним тебя никто не обидит.

Бурре — соседский пес, такой мохнатый, что в его шерсти можно найти столько репьев, сколько Керстен лет, по одному на каждое лето. У них в Роннебю все друг друга знают, так что хозяин никогда не держал пса на цепи. Возможно, поэтому Бурре вырос добрейшим псом и при встрече таки норовил лизнуть Керстен в щеку.

Да, с Бурре веселее шагать по лужам, и не страшна никакая буря.

- Нельзя, — Керстен убрала корзину за спину, — когда придем, Хельга вынесет тебе куриные кости от супа.

Уж их-то фру Росен точно не съест, ведь зубов у нее почти не осталось. Зато принесенные булочки она наверняка посчитает и пересчитает несколько раз, а взамен позволит Керстен полчасика посидеть в библиотеке и полистать книги с картинками.

Бурре и не возражал особо, ведь хозяин каждое утро кормил его вкуснейшей овсянкой на бульоне. Самой Керстен было очень тепло и сытно от двух плюшек с сахаром и корицей, а чай из самой большой в доме кружки до сих пор смешно булькал в животе. Пожалуй, следовало поспешить, ведь кроме Хельги никто больше не умел развязывать бабушки узлы. Поэтому Керстен не стала делать крюк к школе и просто помахала рукой в ту сторону, куда спозаранку ушла мать.

Вообще-то их школа была закрыта по субботам, но мать на днях взяла в ученики странного долговязого иностранца с женой и теперь каждую неделю целый день учит их читать и писать по старому букварю.

Дождь между тем сменился снежной крупой, которая смешно шуршала по спине и капюшону. Шлеп, шлеп — шлепали сапожки, и редкие прохожие, завидев Керстен, приветливо улыбались и кивали ей вслед. Со своей огромной корзиной девочка и впрямь чувствовала себя Красной Шапочкой, вот только ее родная бабушка осталась дома, а фру Росен скорее бы сошла за колдунью, поселившуюся в лесной чаще.

А может, так оно и есть?

Бурре неожиданно встал как вкопанный и принялся рычать на абсолютно пустую дорогу. Керстен с недоумением огляделась, насколько это было возможно в теплой шали, повязанной крест-накрест поверх шапки — уже другой, без помпона, но с разноцветными кисточками на концах.

- Вот мы и снова встретились, принцесса.

Снова он. Керстен попыталась протереть глаза, уж слишком странно недавний незнакомец материализовался прямо перед ней, словно соткался из тумана. Кажется, сегодня он выглядел еще бледнее, и в буквальном смысле просвечивал насквозь.

Бурре продолжал ворчать сквозь зубы, и — вот же странно, — вовсю жался к Керстен. И кто кого, спрашивается, должен был защищать?

- Прямо сказка. Корзина, серый волк, вот только, — указал он на желто-оранжевую шапку девочки, — цвет немного не тот.

- Иначе помпон не поместится, — Керстен пониже натянула капюшон и постаралась прошмыгнуть мимо. Пес трусил рядом и чуть не прихватывал зубами край дождевика: пойдем, мол, быстрее.

- Я тебя чем-то обидел? — раздался позади недоумевающий голос, и снова белесая фигура возникла прямо у них на пути. Девочка ахнула и выронила корзину, а Берр разразился оглушительным лаем.

- Прости, в прошлый раз не представился, — Эйнар снял шляпу и поклонился. — Эйнар Росен к вашим услугам, маленькая фрёкен.

Ого, а он случайно не...

- Абсолютно верно, — будто услышав ее мысли, подтвердил незнакомец. — Дело в том, что я являюсь дальним родственником той особы, что вряд ли одобрит размокшие под снегом булочки, - он поднял корзину и принюхался, - с корицей, ммм...

Хорошо, что бабушка для верности завернула выпечку в полотенце, которое лишь слегка намокло сверху. До Замка оставалось всего ничего, из-за деревьев уже виднелась чугунная ограда с фигурными воротами. Умница-Хельга даже потрудилась повесить фонарь, видимо, переживала, что они с Бурре собьются с пути в такую непогоду.

- Так вы и есть тот блудный сын, о котором говорят взрослые? Который уехал из поместья давным-давно?

Эйнар замедлил шаг, и корзина заметно потяжелела у него в руке. Бурре не стал мириться с таким соседом и потрусил вперед.

- Хотите, понесем вместе?

- Мне не тяжело, девочка. Нет, мне тяжело вот тут, — указал он на грудь. — Значит, уехал? А я-то надеялся, что дома все хорошо...

- А там и хорошо, — заверила его Керстен. — Перед домом даже есть пруд, и весной туда прилетают лебеди. Правда, сейчас их там уже нет, но зато в саду растут розы, очень красиво. И в теплице. Хельга говорит, что там все цветет и зеленеет весь год напролет. Раз вы не сын, тогда кто же?

- Я и сам забыл, кто я, — грустно отозвался Эйнар. — Надеялся, что когда приду домой, вспомню...

- То есть вы так и ходили вокруг да около, да? — изумилась девочка. — Почему?

- Потому что заперто, — указал он на ворота. — И никто не отвечает.

Да уж, докричаться до фру Росен было сложно, ведь та была глуховата на оба уха. А Хельга имела привычку напевать себе под нос во время работы, или же возилась с бельем на заднем дворе.

Бурре, хитрец, уже успел пролезть под воротами и теперь дожидался их по сторону ограды. Керстен молча пошарила в сугробе и вытащила прочный железный прут. Улле когда-то на спор сыграл на чугунных завитках гимн Швеции и сыграл довольно прилично. А вот у нее пока ну никак не хотелось получаться.

Привет тебе, мой край любимый,

Твоему небу и зеленым лугам...

- Керстен! — раздалось с крыльца, и к ним заспешила высокая стройная девушка в переднике, с накинутой на плечи вязаной шалью. — Прекрати шуметь, сейчас же!

- Ох, Хельга! — уже знакомый незнакомец снова куда-то пропал, но Керстен было не до него. Выпитый час назад чай снова давал о себе знать. — Бери корзину и расстегни меня, пожалуйста, скорей!

Эйнар нарисовался вновь, стоило входной двери захлопнуться. Он задумчиво скользил взглядом по окнам, заключенным в массивные алебастровые рамы, покосился на треснутые мраморные вазоны с янтарно-желтыми бархатцами.

Vivat, crescat, floreat[1], — угадывалось в барельефе, украшавшем парадное крыльцо. Каменные розы обвивали слова, так, что неподготовленному человеку могло показаться, что никакого девиза там и нет. Но он был, и что бы ни случилось в поместье за то время, что он отсутствовал, розы продолжали цвести, и на ограде, окружающей дом защитным кольцом, и в оранжерее — ему даже показалось, что он чувствует отголоски тонкого аромата. Или же это были духи той служанки.

Видимо, придется здесь задержаться, — с тоской подумал мужчина, направляясь по посыпанной гравием дорожке вдоль дома. Затем остановился перед высоким окном, огляделся, не смотрит ли кто — и шагнул прямо в кирпичную кладку, растворившись за глухой стеной.

[1] Живи, расти, процветай

Лорнет в черепаховой оправе

Фамильное зеркало в потемневшей раме с годами совершенно разучилось льстить. Раньше фру Росен доставляло удовольствие разглядывать собственное отражение, взбивать белокурые локоны и тайком от горничной подводить брови огарком свечи. А сейчас...

Сейчас волосы подернулись серебром, руки огрубели и по виду напоминали узловатые коренья, затянутые в перчатки, а глубокие морщины не скрывала даже жемчужная пудра, которую она по старой памяти продолжала заказывать вместе с выпуском женского журнала. В последнем, к слову, частенько печатали различные рецепты по сохранению молодости — стоит ли говорить, что она испробовала на себе все, включая самые несуразные алхимические формулы. Старый конюх Андерн только посмеивался, доставая нужные ингредиенты — их ему приходилось писать печатными буквами на бумажке, ведь ни одна порядочная особа не осмелилась бы произнести вслух и половину из списка. Увы, ни истолченное в порошок крыло летучей мыши с чердака, напугавшей Хельгу до обморока, ни хваленая маска с перцем и бальзамом из яблочного уксуса не смогли остановить признаки надвигающейся старости.

Ладно, она могла бы еще смириться и приказать завесить все зеркала в доме. А отцовская трость, на которую приходилось опираться при ходьбе, не только облегчала ноющую боль в ноге, но и добавляла ее словам весомости — даже старая кухарка, разменявшая в прошлом году седьмой десяток, не осмеливалась перечить, стоило на нее прикрикнуть и покрепче сжать набалдашник из полированного рога.

Но вот эти сны...

То леденящие душу холодным одиночеством, с бесконечными коридорами и крутыми лестницами в никуда, то наполненные ароматом лимонной выпечки и шуршания шелка по паркету — последних, к слову, она боялась еще больше, поскольку наутро хотелось только одного: запереться на ключ, закутаться с головой в простыню и тихонько плакать, обмакивая булочки в остывший кофе. Вот только новая горничная благополучно затеряла не только ключ от кладовой, но и от хозяйской спальни, и потому каждое утро бесцеремонно распахивала тяжелые серые гардины, разгоняя сгустившиеся тени мокрым полотенцем.

Может, оно и к лучшему.

Зато на переодевание фру Росен тратила, как и прежде, не менее двух часов.

Долой халат и теплую фланелевую пижаму — по ночам простыни становились настолько ледяными, что Росен позволила себе отказаться от элегантных кружевных пеньюаров, — вместо них Хельга подавала ей тончайшую шелковую сорочку и панталоны, сверху — не менее трех нижних юбок, накрахмаленных до такой степени, что могли стоять сами по себе. Платье из темно-лиловой шерсти, дважды перелицованное и расставленное в боках, зато добротное — такое прослужит еще не один год, а там можно будет пустить его на обивку парных пуфиков в прихожей. Пепельно-седые волосы взбиты и уложены в высокий начес при помощи черепаховых гребней. Такой же, с позолоченной ручкой, лорнет хозяйка всегда носила с собой в неизменном ридикюле из кожи крокодила — подарок дальнего родственника, осевшего в далекой Африке. В крохотных кармашках уютно разместился флакончик с нюхательной солью, носовой платок и матушкин молитвенник с резным костяным узором на обложке, значительно пожелтевшим от времени.

Порой, оглядывая себя в зеркало, фру Росен осознавала, что она и сама с каждым годом все больше становится похожей на черепашку: сморщенную, маленькую, настороженно вытягивающую морщинистую шею из складок своего чопорного наряда. И передвигалась она по дому примерно с той же скоростью — но, с другой стороны, ведь и спешить было некуда.

Припудрив напоследок нос и капнув на запястье капельку духов, навевающих воспоминания о пышных приемах, пикниках у моря и чаепитиях на пахнущей дождем веранде, фру Росен принималась хлопотать, как она это называла. Ничего, что из прислуги во всем доме остался только кучер, старая кошка, исправно гоняющая мышей в кладовке, кухарка, не способная приготовить ничего, кроме овсянки и подгоревших тостов, и вечно недовольная молоденькая горничная: работы хватало всем.

И пускай из девяти комнат в конечном счете оставили незапертыми только две. Еще ее матушка говорила: чистота в доме — покой в душе. Поэтому каждое утро фру Росен лично шествовала из своей спальни в соседнюю гостевую, чтобы убедиться, что на полках нет ни пылинки, у камина сложены стопкой дрова, а постель застелена пахнущим мылом бельем с вышитой серым шелком монограммой в окружении плетистых роз. Где-то в глубине души у нее все еще теплилась надежда, что однажды на пороге появится отпрыск какой-нибудь дальней ветви их семейного древа. Долгожданный наследник, которому можно будет с легким сердцем передать заботу о родовом гнезде.

Скрипучие ступеньки, по которым она спускалась в гостиную, покрывала алая ковровая дорожка, вытоптанная до облезлых проплешин по центру, но без единой пылинки на оставшемся ворсе. Перила славно пахли воском — вообще-то их следовало натирать каждый божий день, но, сменив пятую служанку, фру Росен пришлось снизойти до одного раза в месяц. Ох, уж эта своенравная Хельга...

Затем хозяйка усаживалась в свое любимое кресло в гостиной, покрепче сжимала колокольчик — и следила за порядком, раздавая всем неоценимые, как ей казалось, советы. С потемневших обоев на нее одобрительно взирали выцветшие фотографии родителей, а длинная вереница портретов в парадной напоминала о долге перед фамилией. Так уж получилось, что из всего многочисленного семейства она осталась одна. Если бы только брат послушал ее в свое время и женился...

После войны большую часть мебели и картин пришлось продать — до сих пор, скользя взглядом по слишком пустым стенам, испещренным светлыми квадратами, хозяйка чувствовала угрызения совести. Но иначе им всем пришлось бы несладко, особенно когда из банка пришло письмо: на нестерпимо-белой официальной бумаге, от которого у фру Росен на целых два дня разыгралась ужасная мигрень. А на третий день она решительно позвонила в колокольчик.

- Напиши господину Мауеру. Вернее, его сыну... Или племяннику — любому, от кого будет хоть какая-то польза!

Мауер приехал лично, в сопровождении двух помощников, и быстро разрешил вопрос с кредиторами. Все-таки недаром их семьи вели общие дела еще со времен Северной войны. Эту войну им удалось решить малыми жертвами — и в поместье воцарился долгожданный мир.

На некоторое время.

А потом кто-то с завидной периодичностью начал совершать набеги на их тихую обитель.

- Хельга! — голос у хозяйки дома был под стать ее колокольчику: немного надтреснутый, но достаточно громкий, чтобы разноситься по всем этажам. Или чтобы перекрыть адское громыхание прута по ограде. — К нам снова пытаются пробраться грабители!

***

В ванной комнате стоял огромный громоздкий шкаф с полотенцами. Всякий раз, глядя на него, Кёрстен удивлялась, как у него не подломятся ножки: резные и длинные, как у жирафа. А раковина под начищенным краном была другой, не такой, как дома: большая и продолговатая, как самая настоящая морская раковина. Вот только чтобы помыть руки, приходилось, как и прежде, вставать на низенький стул, да и открутить тугие бутоны медных роз у нее без помощи Хельги никак не получалось.

- Хорошо, что ты пришла! — сестра уже успела выхватить из корзинки обсыпанную сахаром слойку и теперь вдыхала аромат поджаренной корочки. С кухни тянуло совсем другими запахами: печеной рыбой и подгоревшей овсянкой. — Я думала, не дотяну до воскресенья. Холод собачий, еще и кормят... хуже, чем Бурре, ей-богу.

Старая Бо за стеной загремела крышкой, так, что Кёрстен подскочила. Что сказать, характер у старой кухарки с годами становился все хуже. А вот слух, как ни странно, становился все лучше. Особенно, если подслушивать через стакан. Появление в доме корзины с чужой снедью она воспринимала крайне болезненно, хотя и старалась не подавать вида.

- Зато потом, когда никто не видит, так и уминает бабушкины плюшки за обе щеки! — хихикая, призналась Хельга. — И всем рассказывает, как у нас домовые от рук отбились...

Оглядываясь вокруг, Кёрстен думает про себя, что здесь не помешала бы помощь дюжины домовят, чтобы начистить медные котелки на стене и свести с потолка копоть. Кажется, при всей своей любви к чистоте, фру Росен на кухню не захаживала. Оно и понятно, с ее-то ногой.

Или стоило пригласить бабушку на неделю-другую. Уж она бы точно навела во всем доме чистоту.

- Ты не думай, я тоже смотрю на все это, смотрю... — грустно вздохнула сестра, проследив за ее взглядом. — Мне дай волю, я бы здесь все вычистила, сверху донизу. Но хозяйка заставляет каждый день стирать белье, будь оно неладно. А что его стирать, если оно и так чистое?

Да уж, стойкий запах мыла чувствовался уже в прихожей. А сама хозяйка выглядела такой же чистой, как кустик бегонии, с которого бабушка каждый день любовно стирала пыль, листик за листиком. А еще фру Росен была похожа на капусту: ведь из-под одной юбки у нее проглядывала другая, а поверх платья были надеты две кофты и еще красивая шаль с переливающимся на свету рисунком. Оно и понятно: у Кёрстен, пока она шла по коридору, даже пар изо рта шел. И как можно жить в такой холодной громадине?

В гостиной, к счастью, горел камин, и обои были теплого, янтарно-желтого оттенка, отчего в комнате было почти уютно. Пока сестра наливает чай и пристраивает на крохотном столике плетеную корзиночку с выпечкой, Кёрстен успевает устроиться на алой бархатной подушке с ножками — кажется, та называется танкеткой[1] или как-то еще смешно. У противоположной стены стоит такая же, и на ней в одной и той же позе спит кошка с седыми усами. Хозяйка называет ее Элизабет и очень хвалит, а иногда берет на руки на начинает чесать за ухом — кошка тогда принимается мурчать, громко, на всю гостиную, даже еще громче, чем их Никса.

Сама фру Росен всегда сидит в кресле с шелковыми розами: на подголовнике пришита кружевная салфетка — бабушка сама ее вывязывала целую неделю, но отчего-то просила ничего не рассказывать хозяйке, и Хельге пришлось выдумать, будто это она связала. Зато получила надбавку к жалованию.

А отчего хозяйка так невзлюбила бабушку Ноэль, Кёрстен не знала. Более того, забыла и сама бабушка, или же просто не хотела говорить.

- Кажется, погода сегодня просто чудесная, — проговорила фру Росен, поглядывая на окно, за которым снег валил как из прохудившейся подушки. Еще немного, и засыплет весь Роннебю — и тогда придется ждать, пока дядя Альфред на своей лошади не расчистит дорогу.

А где же Эйнар? Вдруг его тоже засыпало с головой?

Кёрстен открыла было рот, но хозяйка вовремя заметила и укоризненно постучала ложечкой о чашку. По ее мнению, младенцы, как она называла Кёрстен, должны молча пить свой чай и не мешать взрослым.

Хельга подала Кёрстен ее чашку: специально принесенную из дома большую кружку с божьими коровками. Ее сестра специально держит в холодильной камере и достает перед приходом Кёрстен, чтобы не было горячо. Вот и сейчас над чашкой поднимается пар, а ручка еще не успела нагреться. Да и в любом случае она приготовилась заранее: Кёрстен с удовольствием демонстрирует свои новенькие нежно-сиреневые митенки, и даже оттопыривает мизинец, беря пример с хозяйки.

Хельга прыскает в кулак, зато фру Росен одобрительно кивает и добавляет себе еще ложечку сахара. Зоркая Кёрстен замечает, как крышка у сахарницы сама собой откидывается, и над ней на короткий миг показывается чья-то бледная прозрачная рука...

- Я бы на твоем месте больше внимания уделяла своему чаю, дитя, — строго одергивает ее хозяйка, и горячий чай не успевает пролиться на ковер. Когда-то давно Кёрстен не удержала красивейшую фарфоровую чашечку с розовощеким ангелом. До сих пор ее жалко, а еще жальче было Хельгу, которой пришлось потом долго извиняться, да еще и отчищать пятно с пуфа.

Горячий чай отдает сосновыми шишками и никак не хочет заканчиваться, хотя сестра предусмотрительно налила его совсем чуть-чуть. Но с собой в библиотеку его взять не разрешат, такое правило. Хотя так приятно было бы погреть озябшие руки прежде, чем браться за книги.

Наконец, получив последние наставления и выслушав вдогонку новый рецепт избавления от зубной боли, Кёрстен припустила сперва по коридору, затем направо — и по скрипучей винтовой лестнице на второй этаж. Библиотека располагалась в маленькой круговой башне, и книг там было столько, что у девочки каждый раз глаза разбегались. В первую очередь, естественно, были тщательно изучены все книги с картинками — но их было не так много, и из них настоящих, цветных иллюстраций было всего два маленьких томика детских сказок. Далее на очереди были карты: огромные атласы приходилось разворачивать на столе, а потом звать на помощь Хельгу, потому что обратно разложенные страницы ну никак не хотели складываться как надо. На каждой карте Кёрстен пыталась рассмотреть родной Роннебю, но пока только сумела отыскать лишь Рим и Ронду.

- Кхм, я бы начал во-он с того стеллажа, — накрытый белой тканью стул напротив вдруг сам собой отодвинулся, и на нем мало-помалу начали проступать очертания мужской фигуры.

Призрак!

Наверняка тот же самый, что воровал внизу сахар из серебряной сахарницы.

- Тихо-тихо, постой! — прозрачная рука успела ухватить ее за рукав, когда Кёрстен взвизгнула и повернулась было, чтобы сбежать. Конечно, она вырвалась. Но вот дверная ручка предательски щелкнула, и сколько девочка ее ни дергала, дверь не открывалась.

- Кёрстен, это же я. Не узнаешь?

Она недоверчиво покосилась на темно-серый сюртук и душистую розу в петлице. На ярко-желтых лепестках все еще виднелись капельки росы, будто цветок вот-вот только что сорвали в оранжерее.Те же ясные серые глаза под густыми бровями, только седины на висках прибавилось, и щеки казались уже не такими бледными, как раньше.

- Ты что, постарел?

Эйнар озадаченно потер небритый подбородок и рассеянно развел руки в стороны.

- Да вот, во всем доме не сумел найти бритвенный набор.

- Надо было у Андерна попросить, — уверенно ответила девочка, топая среди полотняных айсбергов к указанному шкафу. — У него борода как у Волшебника Кляксы.

- Надо же, эту сказку я как-то пропустил... Может быть, что-то новенькое? — пробормотал призрак про себя, пока Кёрстен с восторгом вытаскивала слежавшиеся кипы картонных книг — невзрачных и потрепанных с виду, зато внутри!

Внутри с каждой новой страницей вставали ажурные замки с подъемными мостами и цепями из золотой фольги, бисерный виноград свисал с колонн древнегреческого храма, отражавшегося в зеркально-гладкой серебряной реке с алыми и белыми карасями.

- А теперь взгляни-ка вот сюда...

Эйнар нажал на деревянную завитушку, и часть массивной полки откинулась вниз. Внутри оказалась темнота — вязкая, как яблочная пастила. А еще перевязанный бечевой пухлый конверт, из которого почему-то торчали спички.

- Помнится, мы с сестрой часами могли в них играться, когда были маленькими, — в руках у него оказался сначала чародей с засунутым в карман кончиком длиннющей бороды и полинялых лиловых одеждах, затем парочка принцесс в самых настоящих атласных платьях...

Персонажи самых разных сказок перемешались, но так играть было даже интересней. В итоге Синяя Борода сразился с Ланселотом, а Красная Шапочка уверенно направилась в замок к спящей царевне, чтобы разбудить ее к полуденному чаю. За игрой оба не заметили, как пролетело время, и за окном совсем стемнело.

- Похоже, кому-то придется заночевать в гостях, — Эйнар кивнул на массивную бронзовую сову, которая держала в лапах увитый плющом циферблат. Маленькая стрелка указывала на витую восьмерку, значит, мать уже успела вернуться домой, а бабушка накрыла стол к ужину. — Надеюсь, дома тебя не хватятся?

- Здесь есть телефон, можно позвонить лавочнику, он все передаст, — сама Кёрстен нисколечки не волновалась. Ведь с ней был Бурре, значит, заблудиться она точно не могла. К тому же, она уже не раз оставалась в гостях у роз — так в их семье в шутку называли поместье. Придется, правда, спать в одной кровати с Хельгой, а она страшно храпит, когда устает за день.

- Как тебе перспектива поесть на ночь горелой овсянки с треской? — призрак с улыбкой вытащил из-за пазухи пахнущую корицей булочку. Как ни странно, та была еще теплой, и даже глазурь нисколечко не обсыпалась.

- Здесь есть нельзя, — девочка с сожалением отодвинула от себя бумажные сокровища. Ну и размахнулись они, навесь огромный стол, застеленный белоснежным покрывалом. Это была, к слову, идея Хельги, пошить чехлы на всю оставшуюся мебель в доме. Так достаточно было лишь хорошенько выбить ткань во дворе, а затем расстелить вновь — чтобы к приезду нежданных гостей в комнатах не было ни пылинки.

Живот предательски заурчал. Нет, вонючую треску ей вовсе не хочется, но может быть, на кухне найдется немного молока с вареньем?

- Ты все еще здесь?

Хельга с шумом опустилась на стул, который всего минуту назад занимал призрак. И чего он прячется от всех?

- Я про тебя и забыла совсем, — призналась сестра, вытаскивая из кармана передника прозрачный леденец в шуршащей упаковке. — Хочешь? Нашла на подоконнике. Кажется, в этом доме еда не только исчезает, но и появляется сама по себе.

Леденец был зеленым, цвета хвои, а на вкус кисло-сладким, как барбарис и земляника.

- Скажи, а ты не встречала здесь призраков? — хитро спросила Кёрстен. Хельга в ответ лишь махнула рукой.

- Сплошь и рядом. Вот, к примеру, вчера просыпаюсь я от шума на кухне. Вижу: стоит старуха в белом, ест кашу прямо из кастрюли, половником. Увидела меня, и как завизжит по-немецки. Ну, или по-голландски, кто ее разберет. Оказалось, нашей Бо среди ночи взгрустнулось.

- А так, чтобы по-настоящему?

Хельга ненадолго задумалась, а потом зябко повела плечами.

- Как знать. Дом-то старый, все скрипит и пощелкивает на свой лад. Если б я прислушивалась, давно бы поседела, как хозяйка. А так ходил тут на днях призрачный кот, мяукал. Но наша Лисбет на него так шикнула, что тот под плинтус забился, да так и пропал, я и разглядеть его толком не успела.

Я вот подружилась с одним, — так и подмывало сказать Кёрстен, но тут в дверях она увидела Эйнара. Прижав палец к губам, тот отрицательно покачал головой. Сестра сидела прямо напротив, но продолжала спокойно сосать леденец. Значит, все равно не поверит.

- Ладно, идем уже на кухню, посмотрим, чем тебя кормить, — Хельга гибко, по-кошачьи, потянулась, осматривая разложенные на столе книги. — Господину Швернину я уже давно позвонила, он обещал все передать. Ты так смешно играла сама с собой, что жалко было тебя отвлекать. Какая же ты, все-таки еще малышка, Кёрстен! Все еще разговариваешь с выдуманными друзьями.

Эйнар с трудом подавил смешок и заговорщически подмигнул девочке. А потом вытащил из рукава точно такой же леденец, зеленый, с ярко-алой полоской посередине, и медленно растворился в дверном проеме. И даже не заметил, проходя мимо гостиной, как фру Росен поднесла к глазам свой лорнет и пристально посмотрела ему вслед.

[1] банкетка, скамейка без спинки

Прерванная месса

Итак, Эйнара видела только она одна.

Кёрстин такой расклад мало удивлял. Со взрослыми всегда так: вечно строят из себя умных, а сами не в состоянии рассмотреть того, что у них под носом. Оставалось проверить, смогут ли увидеть ее друга Нильс и Улле.

Братья Не-Разлей-Вода, как их все называли, жили в доме тети Мадлен. Она и приходилась им родной тетей, но младший Нильс упорно называл ее мамой. Кажется, за это она любила его больше всех на свете, да и кто в Роннебю не любил добродушного парнишку, который еще и заикается, когда пытается что-то сказать?

Муж тети Мадлен, Альфред, держал в городе небольшую лавку, где можно было купить лопаты, удобрения, точильные камни и многое другое, без чего в хозяйстве не обойтись. Они с Мадлен потеряли на войне сына, и пришлось еще приютить приехавшую из столицы сестру дяди Альфреда с сыном. Та родила Нильса незадолго до окончания войны, а потом долго болела. Кёрстен смутно помнила невысокую полную женщину с ярко-рыжими волосами, вечно молчаливую и кашляющую в платок. После похорон тетя Мадлен убрала все вещи золовки на чердак и старалась не вспоминать о ней лишний раз. У Улле, кажется, есть медальон с ее фотографией, а еще с фотокарточкой отца, но он их бережет пуще жизни и никому не показывает, даже брату. Кёрстен только раз удалось увидеть мельком. Улле тогда даже ссориться не стал: просто сбежал от нее через поваленное дерево на старую заброшенную мельницу, куда девочке строго-настрого запретили ходить.

Вообще-то тетя Мадлен совсем не злая, только вредная. Улле от нее частенько достается за порванную одежду. А еще за то, что он наотрез отказался ходить в школу.

- Разве я могу оставить брата без присмотра? — широко ухмылялся он. И вместо учебы они с Нильсом часами напролет бродили по городу, по полям и в близлежащем подлеске, или же пристраивались помогать дяде Альфреду в лавке.

Нильсу шел всего третий год, поэтому с ним Кёрстен никогда не дралась. А вот с Улле, который был на целых две головы ее выше, они то и дело устраивали потасовки. То он стащил ее любимую точилку — тяжелую, ярко-красную, и сделал из нее грузило для своей удочки. То выдумал, что бабушка Ноэль — самая настоящая фея, поэтому не стареет, и пирожки у нее получаются лучшие во всей округе. Кёрстен тогда знатно его поколотила, а потом долго плакала на чердаке. Потому что раньше феи жили в лесу недалеко от Роннебю — бабушка рассказывала. Она сама лично их видела, давным-давно, когда девчонкой ходила за хворостом. Но потом людей стало больше, неподалеку провели железную дорогу, и феи ушли. Превратились в деревья или просто рассыпались сухими листьями. Если бабушка фея, то и она когда-нибудь так уйдет. А этого Кёрстен очень не хочется.

И вообще бабушка на самом деле очень старая. Она почти ровесница фру Росен, ну или на пару лет младше. И тоже всегда ходит с палочкой – только она у нее легкая, невесомая, вырезанная из бузины и с гроздью деревянных ягод на рукоятке.

Точно, трость...

Вчера она обратила внимание, что у графини рядом с креслом стояла точно такая же трость, с потемневшими оленьими рогами и серебряным кольцом на набалдашнике, что и у Эйнара. Значит, их было две? Или ее знакомый каким-то образом заставил одну и ту же вещь раздвоиться?

Сам призрак не показывался уже целых два дня. Возможно, он решил остаться в поместье. Раз так, следовало хорошенько расспросить Хельгу после воскресной службы: не заметила ли она в доме что-нибудь необычное, вроде появляющихся из ниоткуда сладостей или чихающих от пыли прозрачных незнакомцев? В том, что они свидятся, Кёрстен даже не сомневалась, ведь какой бы нелюдимой и замкнутой ни была фру Росен, в церковь она ездила исправно каждую неделю.

В это воскресенье погода решила их порадовать солнышком. Распогодилось настолько, что снег, успевший накрыть все сплошным покрывалом, остался только кое-где на траве, а дорожки оказались совершенно чистыми. Вот и хорошо, иначе бы пришлось идти в церковь в старых резиновых сапогах, а Кёрстен их не очень любила. В них было хорошо мерить лужи и шлепать по раскисшей дороге в лес, а когда на тебе красивое платье, лучше к нему надеть новенькие начищенные ботиночки со шнуровкой!

Церковь была новой, и построили ее у самой бухты. Получилось красиво: ажурное белоснежное здание на фоне моря, ярко-синего летом и серого зимой. Кёрстен повезло, от ее дома до кирхи было всего полчаса пути. И почти каждое воскресенье за ними на повозке заезжал дядя Альфред с женой.

Вот и сегодня, не успели они выйти, как у калитки остановилась коляска с откидным верхом. Потряхивая длинной челкой, чубарая в яблоках Фригг нетерпеливо переступала с ноги на ногу, пока они рассаживались на скрипучих кожаных сидениях. Дядя Альфред сам помог бабушке взобраться на подножку, хотя ему самому было нелегко лишний раз спускаться с его-то ногой.

- Ну что, — отдуваясь, он грузно плюхнулся на козлы рядом с Улле и поправил съехавшую шляпу. — Все готовы?

Мама сегодня была такая красивая, в белой шали и шляпке с незабудками. Бабушка тоже принарядилась и надела свою любимую голубую вязаную кофту, на которой было много-много маленьких кармашков с пуговками. Некоторые заметно топорщились от спрятанных внутри подарков: засахаренных орехов в хрустящей обертке, разноцветной тянучки и других сюрпризов. После службы вся детвора Роннебю окружала бабушку Ноэль плотным кольцом, и та одаривала каждого, жестом заправского фокусника вытаскивая из очередного кармана то крохотную раковинку, то пушистую игрушку из валеной шерсти. Кёрстен тоже вставала в очередь, хотя вообще-то прекрасно знала, откуда берутся все эти сокровища: из бабушкиной плетеной корзины для рукоделия, доверху заполненной бархатными мешочками с бусинами, мотками разноцветной шерсти и старыми флакончиками из-под духов. Порой, в непогоду, когда на улицу выходить ну никак не хотелось, на кухонный стол ставилась старенькая швейная машинка, из шкафа доставались заготовленные впрок отрезы ткани, и начиналось волшебство...

На прорехи и дыры, без которых не обходится ни одна детская игра на улице, ставились разноцветные заплаты и расшивались бисером; ставшие малы вещи откладывались до поры до времени, а после объединялись в стройный двуцветный ансамбль. Бабушке Ноэль хватало одного лишь взгляда, чтобы определить, где нужна вышивка, а где лучше сделать еще одну строчку или заложить складку. В Роннебю говорили, что у бабушки золотые руки — но даже наперсток у нее был самым обыкновенным, медным. А на ее руки Кёрстен готова была смотреть часами, и нет, они не были золотыми; просто натруженные, жилистые руки, которые одинаково хорошели умели и стряпать, и шить, и при случае дать хорошего щелчка по носу, и ласково пригладить растрепавшуюся челку.

Покачнувшись на рессорах, коляска трогается, и Кёрстен искоса рассматривает сидящую напротив тетю Мадлен. У нее дома тоже на комоде стоит корзина, из которой торчат длинные спицы для вязания, но одевается она каждое воскресенье в одно и то же скучно-серое платье и шляпку с черной вуалью. Мама говорит, что тетя Мадлен так грустит о сыне, и в молитвеннике между страниц у нее спрятана ее фотография: во время службы она то и дело доставала ее, утирая слезы кружевным платочком. Кёрстен в такие моменты становится ее очень жаль, настолько, что она готова подарить свой любимый шарф с вышитыми канарейками, или новенькие митенки.

Но сейчас тетя Мадлен отрешенно смотрит куда-то вдаль, поджав сухие губы, и держит на коленях Нильса. Тот, завидев Керстен, расплылся в широкой улыбке.

- Фаффли, — доверительно сообщил он, крепко вцепившись в повязанное полотенцем блюдо с крышкой.

- Мы же договорились, милый, что это наш секрет! – шикнула на него тетя Мадлен и подозрительно покосилась на Кёрстен. Наверное, испугалась, что та начнет канючить и клянчить сладости. Подумаешь! Кёрстен ведь уже не маленькая, да и на завтрак у них были пышные оладьи с сиропом, а стоит ей попросить, вечером бабушка тоже испечет вафли, горячие и хрустящие, с лимонным кремом.

- О, какой аромат, — сидевшая рядом бабушка Ноэль одобрительно улыбнулась. — По старинному семейному рецепту? Сразу чувствуется, не пожалели пряностей. Преподобный Себастьян язык проглотит!

- Ну, это лишнее, — фыркнула в ответ тетя Мадлен. — Ему как-никак еще проповедь читать.

Улле, повернувшись, сделал брови домиком и очень похоже ее передразнил. Чтобы не рассмеяться, Кёрстен спрятала лицо в пушистой маминой шали. От нее, как и от всей одежды в их доме, пахнет летом, медом и сухими травами. Мадлен, глядя на них, еще крепче прижимает к себе Нильса, и тот, разморившись в тепле и укачавшись на тряской дороге, начинает клевать носом.

- Осторожней, не вырони блюдо, — предостерегает его бабушка. — Дай-ка я подержу вместо тебя. А вон и церковь уже виднеется!

Действительно, впереди показался высокий медный шпиль с крестом. Бабушка рассказывала, что средства на церковь собирали всем Роннебю, а когда пришло время устанавливать крест, каждый подошел и приложил руку к куполу, чтобы отпечаток ладони навсегда остался на сверкающем металле. Кёрстен очень жалеет, что она тогда еще не родилась. Если бы ей выдалась такая возможность, она бы целое письмо написала Боженьке: с крыши ведь наверняка гораздо ближе и легче читать, чем с земли.

В церковном дворе уже собрались прихожане. Предыдущий пастор разбил у главного входа целый цветник, и сейчас, пусть и присыпанные снегом, некоторые розы еще упорно цвели ярко-желтыми и пунцовыми бутонами. Рядом с главным зданием располагалась библиотека, правда, не такая большая, как в поместье фру Росен. В будние дни ее часто использовали для занятий церковного хора — куда, к слову, пробовалась и Кёрстен, но выяснилось, что она поет слишком громко. А вот Улле взяли – и больше всех этому удивился он сам. Взяли под честное-пречестное слово, что не будет паясничать во время службы, и даже выдали нарядную белоснежную одежду с вышитыми на спине крыльями. Кёрстен перестала завидовать только тогда, когда дома ей пообещали точно такой же костюм ангела на Рождество. А Хельга, когда узнала, долго хохотала и наконец выдала, что сестре больше подойдет костюм вихтеныша.[1] Такая уж Хельга, вечно ляпнет первое, что в голову взбредет…

А вот, к слову, и она.

Во двор въехала скрипучая повозка, сохранившаяся, наверное, еще со времен короля Гюстава. Вечно понурый мерин Локки напоминал самого короля Гюстава I, как если бы тому удалось дожить до наших дней в образе заколдованного коня. Фру Росен сидела на заднем сидении, приложив к лицу кружевной платок, надушенный лавровишневыми каплями. Хельга, которая раньше то и дело отлынивала от церкви, с появлением преподобного Себастьяна стала прямо-таки образцовой прихожанкой, и даже потратила половину месячного жалованья на новую шляпку, которая того и гляди норовила у нее слететь на ноябрьском ветру.

А рядом с кучером, конечно же, расположился Эйнар. Завидев Кёрстен, призрак галантно приподнял шляпу и послал ей воздушный поцелуй.

- Улле, погоди, — девочка дернула друга за рукав. — Видишь вон того человека?

- В шляпе который? — парень прищурился. – Странный какой-то, вроде не видал его раньше.

Во-от. Что и требовалось доказать. Кёрстен обернулась в поисках Нильса, но того дядя Альфред уже занес внутрь.

- Чего улыбишься? — подозрительно спросил Улле, но тут позвали его самого: служба вот-вот должна была начаться.

А загадочный Эйнар снова пропал, будто сквозь землю провалился. Или, вернее, прошел сквозь стену.

В притворе сладко пахло воском. Каждый раз на входе Кёрстен запрокидывала голову, чтобы полюбоваться на резной потолок, украшенный фресками. Почти все они изображали библейские сюжеты, связанные с морем: переход евреев через расступившиеся стеной волны, ковчег Ноя с летящей через шторм голубкой, держащей в клюве зеленую веточку, и тонущий апостол Петр. А еще вниз на тонких бечевках спускались фигуры корабликов — дары спасенных моряков. Нильс, задремавший на руках у тети Мадлен, оживился и запрокинул голову, разглядывая резные фигурки. Кёрстен знала, что под пазухой у него всегда спрятан сделанный братом кораблик из сосновых щепок и зубочисток. Каждый раз, встретив на своем пути достаточно глубокую лужу, Нильс часами мог сидеть, наблюдая, как утлое суденышко скользит по водной глади. Кажется, он абсолютно точно решил стать матросом, когда вырастет, а Улле в ответ тут же пообещал устроиться капитаном, чтобы присматривать за братом. Шутник, ведь на капитана нужно много и долго учиться, так сказала мама.

Сама Кёрстен пока не знает, кем хочет стать. Может быть, художником ‒ как тот, что устроил им неземную красоту в Роннебю, вставив в храме вместо обычных стекол цветные витражи. Всякий раз, когда светит солнце, на белых стенах играют волшебные блики ‒ и тогда у всех, даже у хмурого сапожника Улофа, лица становятся безмятежно-радостными. А уж когда начинает играть орган…

- Тсс, не вертись, ‒ одергивает ее мама. А Кёрстен просто очень хочется, чтобы Улле заметил ее новое платье. Она даже специально села для этого с краю, у прохода. На белом-белом вязаном полотне бабушка вышила ветки рябины и пару синиц. Время от времени Кёрстен подносила к носу рукав ‒ не потому, что забыла носовой платок, тот преспокойно лежал в грудном кармашке. Просто от платья уж очень хорошо пахло сушеными травами и ягодами.

- Будто лето вернулось, ‒ раздался у нее над плечом чей-то шепот. Взвизгнув, девочка подскочила, заработав еще один неодобрительный взгляд мамы. А самое обидное, что сиденье позади было пустым. Ну, или почти ‒ если не считать страшно довольной призрачной физиономии.

И ведь ничего нельзя ответить при всех, ‒ надула губы Кёрстен, решив стойко игнорировать настойчивое покашливание сзади, тем более, что подошел черед петь ее любимый псалом. Номера хоралов были видны на деревянной табличке, украшенной сверху резной крышей на манер домика. Петь со всеми было проще, чем в хоре. Во всяком случае, никто ее не одергивал и шикал, а уж какие ноты выводил громогласный бас дяди Альфреда!

Улле, причесанный и похожий на ангелочка в своем белом балахоне, встретился взглядом с Кёрстен и сделал страшные глаза. Вот дурак, думает, она просто так рассмеется, как же. Кёрстен в ответ пригрозила ему пальцем, но парень все не унимался. Кажется, его брови сегодня сошли с ума и решили денек пожить своей жизнью: вот бы и не догадалась, что он может строить такие рожи и при этом ни разу не сфальшивить.

А ведь если подумать, Улле упорно указывал куда-то вниз…

- Фаффли! ‒ во всеуслышание заявил Нильс, указывая пальцем на проход между рядами кресел. Кёрстен опустила глаза и…

Крепко зажмурилась. Раз и другой. Но все равно на пурпурной ковровой дорожке стоял человечек. Пуговицы на его одежде немного размазались, будто кто-то капнул сверху малинового джема, сахарная глазурь на лице откололась, из-за чего щербатая улыбка казалась немного жуткой. Да и вообще-то человечек не был одет, если начистоту, и просто-напросто был целиком сделан из румяного пряничного теста.

- Ой, смотрите, пряничный человечек! ‒ раздался звонкий голос старой Оке, которую взрослым детям приходилось кормить с ложечки, как ребенка.

- И вон там.

- И у нас, ‒ послышалось с разных уголков храма. Дети повскакивали со своих мест и принялись с визгом носиться за прыткими сладостями. Но поймать человечков оказалось не так-то и просто: они прошмыгивали под рядами, прятались в складках юбок прихожанок или за ножками кресел. Службу пришлось прервать и поднялась знатная суматоха, в которой участвовали и некоторые взрослые. Остальные недоуменно озирались, пытаясь понять, отчего все вдруг принялись галдеть. Тщетно отец Себастьян пытался призвать всех к порядку со своей кафедры. К слову, один из человечков умудрился взобраться даже туда, и теперь пресмирно сидел, свесив ножки в раскрошившихся сахарных башмачках.

Что-то заподозрив, Кёрстен взглянула на бабушку: и та хитро ей подмигнула, продолжая чинно сидеть с молитвенником в руках. Ага, значит, все-таки видит?

- А его видишь? ‒ спросила девочка, указывая на Эйнара. Чего уж там откладывать, все равно вокруг стоял шум да гам.

Бабушка равнодушно скользнула взглядом по креслу позади них и пожала плечами. Не видит, ‒ огорчилась Кёрстен. Точно не видит, ведь притворяться бабушка не умела, а если и пыталась, ее выдавали лукавые морщинки в уголках глаз. Значит, придется и дальше скрывать от нее существование призрачного друга, жаль. А так хотелось с ней поделиться своим секретом…

Зато Нильс глядел на незнакомца во все глаза, а особенно на его трость ‒ определенно ту же самую, что и в поместье, разве что чуть посветлее. Кёрстен даже захотелось немедленно пройтись до первого ряда, где в одиночестве сидела фру Росен, чтобы проверить. Но кое-что поразило ее гораздо больше: лицо Эйнара.

Скрестив руки на груди, призрак молчал. Только чуть отстранялся, когда кто-то из прихожан ненароком его задевал. Вместо обычной приветливой улыбки его губы кривились в горькой усмешке. И кажется ‒ только кажется, но все же Кёрстен почудились слезы, застывшие у него в уголках глаз. Впрочем, может статься, просто свет так неудачно упал. Ведь сегодня было пасмурно, и вместо радужных теней окна отбрасывали на лица прихожан густые тени.

И все же, откуда было взяться в городе пряничным человечкам?

Ее раздумья прервал пронзительный визг со стороны трапезной. Тут подскочила уже не одна Кёрстен, а призрак устало прикрыл глаза ладонью и совсем слился с выцветшей обивкой.

- Мои вафли! ‒ чуть не плакала тетя Мадлен, держа в руках пустое блюдо. ‒ Мой десерт по семейному рецепту – пропал!

[1] гном

Охота на пряничных человечков

Когда-то в Роннебю была своя мельница. Крепкий сруб на каменном фундаменте, говорят, был старше развесистой ивы, что росла у самой воды. Чтобы охватить могучий ствол, Кёрстен, Улле и Нильсу нужно было взяться за руки и все равно пришлось бы звать на подмогу бабушку или дядю Альфреда.Со временем деревянные бревна потемнели от дождя, обросли мхом и лишайником, а вся поляна так густо заросла молодняком, что за деревьями почти невозможно было разглядеть покосившуюся хижину. Идеальное место, которое местная ребятня выбрала для своего тайного штаба.

Но со временем встречи решили перенести на ферму дяди Альфреда, которую он не стал продавать, хотя она и находилась далековато от их настоящего дома. Когда-то на ней выращивали коз, но после войны тетя Мадлен наотрез отказалась заниматься хозяйством, ссылаясь на свой радикулит и вечную мигрень. Так что, наняв пару работников, Альфред решил разводить кроликов. Кёрстен обожала возиться с пушистыми милахами, только старалась не думать, что обжигающее жаркое с овощами, которое бабушка готовила по субботам, стоило жизни одному из ушастиков.

Чтобы дети не топтали траву на лужайке, дядя Альфред, не без помощи Улле, построил им самый настоящий домик на дереве. К деревянной платформе вела винтовая лестница с перилами, так что любой, даже малыш Карлссон, которому был даже младше Нильса, мог безбоязненно карабкаться вверх и вниз по сто раз на день. Улле, конечно, страшно гордился, что именно его позвали помогать, и бессовестно пользовался своим положением. Но все же старая мельница упорно их влекла к себе. Может быть, все дело было в тайне?

Никто не знал, что случилось с мельником и почему такое хорошее место оказалось заброшенным. Поговаривали, дело было в неразделенной любви. Еще кое-кто шепотом рассказывал историю о фейри, населявших лес много лет назад. Вроде бы, никто не утопился и не умер, но все равно покосившаяся постройка имела дурную славу, поэтому никому из местных и в голову не приходило починить мельницу ‒ да и зачем, если муку можно было купить в любом магазине, а в местной булочной каждое утро пекли ароматные булочки с шафраном и корицей.

Мама тоже строго-настрого запрещала Кёрстен ходить к ручью, даже зимой. Но в этом году Улле научил девочку плавать, так что бояться было нечего. Вот почему, когда мальчишки собрались в лес на поиски пропавших пряников тети Мадлен, Кёрстен увязалась вслед за ними.

- Интересно, что такого тетя положила в тесто, что все так обернулось?

Да, давненько в Роннебю не случалось ничего подобного. К слову, в суматохе именно Кёрстен первой сообразила, что делать. Бурре, предварительно вынюхав пустое блюдо и слизав крошки из-под кресел, теперь неспешно трусил вдоль улиц. Если бы снег не растаял, отыскать пропажу было бы намного легче. Теперь же лишь изредка маленькие следопыты замечали крохотные круглые следыв палисадниках, да пару раз успели подобрать леденцовые пуговки-драже. А один раз в снегу обнаружились аккуратные отпечатки мягких лап.

- Кошка! ‒ дети обреченно переглянулись. ‒ Уж если не съест, то точно утащит куда-нибудь.

Так, от улицы к улице, они и вышли к лесной опушке. Там следы наконец-то воссоединились: четыре строчки весело бежали вглубь чащи, пятая зигзагами скакала следом. Все-таки сладкие творения тети Мадлен оказались на редкость шустрыми, раз за какие-то полчаса успели оббежать почти весь городок.

- Почему ты так уверен, что они побегут именно к мельнице?

- Если где и осталось волшебство, так это там! – уверенно ответил Улле. ‒ Я на днях там задержался до потемок ‒ такое увидел!..

Рассказывать о своих похождениях он мог бесконечно ‒ совсем как дядя Альфред про то, как поранил ногу. Причем, всякий раз история обрастала все новыми подробностями, а то и вовсе приобретала неожиданный поворот.

- Надеюсь, они не размокнут от снега. Пряничный человечек без ног ‒ брр, то еще зрелище, ‒ передернула плечами Кёрстен.

- А что мы, вообще-то, будем с ними делать, когда найдем?

Нильс вместо ответа принялся с аппетитом причмокивать, будто ел что-то невидимое, и рассмеялся. Кёрстен попыталась было нахлобучить старую кепчонку ему на голову, но Малыш оказался проворней и убежал вперед.

- Жаль, мешочек с камешками остался дома[1], ‒ пробормотала девочка, когда над ними сгустились заснеженные кроны буковой рощи. За поворотом лиственный лес сменялся еловым бором, а дальше заброшенной мельницы Кёртен никогда не заходила. Не то, что Улле ‒ тот хвастался, что знает весь лес как свои пять пальцев. Хотя, если начистоту, один раз он там по-настоящему заблудился, и его пришлось целый день искать всем Роннебю, с собаками и фонарями.

- Эй, ‒ окликнул ее Улле. Кёрстен и не заметила, как задумалась, неспешно пиная еловую шишку по дороге. ‒ Так что это за мужик такой, в шляпе?

- Его зовут Эйнар, и вовсе он не мужик, а родственник фру Росен, ‒ сердито отозвалась Кёрстен. Если подумать, призрак вполне мог бы им помочь, с его-то способностью проникать куда угодно. Тогда им бы не пришлось тратить время на фру Перссон, которая была немного не в себе, да и к тому же глуховата. Но Бурре застыл перед ее домом и наотрез отказывался идти дальше. Пришлось им тарабанить в окна и дверь, пока хозяйка не решила, что они сошли с ума, и не выплеснула на них из окна остатки мясного супа. Суп, к счастью, уже успел остыть, зато пес, перехвативший разваренную куриную спинку, наконец-то соизволил продолжить поиски.

Правда, сейчас Бурре вовсю игрался с Малышом. Восторженный визг мальчика сменился истошным воплем, когда вся троица прошла поворот на мельницу.

- Тут человек пом-м-мер!

Переглянувшись, Улле и Кёрстен бросились к нему со всех ног. Действительно, на поляне в свежевыпавшем снегу темнела вытянувшаяся среди сухостоя фигура. Кёрстен побелела, но затем «мертвец» внезапно приподнялся, растерянно потирая заспанные глаза.

Эйнар, ну конечно.

- А я-то все гадала, куда ты пропал!

- Думала, я сбежал, потому что не хотел участвовать в поимке беглецов? ‒ стряхнув с пальто снег и прилипшие хвоинки, Эйнар поднял лежащую на земле шляпу и широко зевнул, прикрыв лицо ладонью. Сладко же он вздремнул, пока они сбились с ног.

- А вот мама говорит, что спать на земле нельзя.

- И маму надо слушать, ‒ в тон ей ответил мужчина, и тут…

Пряничная фигурка выскочила из шляпы ему на плечо, подозрительно поглядывая на зашедшегося лаем Бурре. Тот по-прежнему держался с призрачным незнакомцем настороже, но при виде добычи взвился на дыбы ‒ Эйнару даже пришлось пригрозить ему тростью, чтобы тот успокоился.

- Значит, они все живы? ‒ девочка обрадовано захлопала в ладоши. Человечек, успокоившись, что-то пискнул, и тут же его сородичи повыскакивали из карманов пальто, повиснув гроздьями на расшитых лацканах, а оттуда живо перебравшись на плечи, шляпу ‒ и перепрыгнув на низко нависшие ветви лиственницы.

- Увы, одного мы все-таки не досчитались, ‒ Эйнар с досадой стряхнул с плеч пожелтевшую хвою, дождем посыпавшуюся сверху. Пряничные человечки не хуже белки вскарабкались на самую верхушку, оживленно переговариваясь смешными, игрушечными голосами. ‒ Кажется, попал на обед к некоей пожилой леди, в доме с желтыми ставнями.

Неужели фру Перссон? Дети переглянулись, и Нильс разочарованно промычал, растирая кулаками глаза. Значит, неспроста пес так долго кружил вокруг ее дома.

Жаль, жаль человечка…

- И ты не помог?

- Не мог же я угнаться сразу за всеми, ‒ развел руками Эйнар, и подмигнул Улле, который с прищуром рассматривал незнакомца сверху вниз. Кольцо-печатка с черепом явно произвело на парня впечатление, как и серебряные пряжки на ботинках. К слову, сегодня их призрачный друг приоделся: пальто отливало нежным сиренево-лиловым оттенком, жилет, напротив, позеленел расшитым бархатом, а на шее вместо платка красовался длинный-предлинный вязаный шарф. В церкви Кёрстен не обратила внимания, было не до того.

- Эй, а ведь он прозрачный! ‒ внезапно заорал Улле, тыкая пальцем в расшитый жилет. Малыш в ответ завопил еще громче, чем в предыдущий раз, и оба припустили с поляны во весь дух, только пятки засверкали.

- Ну и что с того, дурачье? ‒ крикнула им вслед Кёрстен. Ей, по правде, стало немного обидно за Эйнара. А тот даже нисколько не обиделся, или просто не подал вида.

- Пойдем, принцесса, ‒ он галантно протянул ей руку в замшевой перчатке. ‒ Покажу тебе кое-что волшебное.

- Старую заброшенную мельницу? ‒ лукаво переспросила девочка. Ей хотелось хоть раз его удивить. Призрак остановился, склонив голову набок, и на минуту задумался.

- В принципе, почему бы и нет. Давно пора навестить малютку Сола.

Сол? Что за странное имя... Неужели на мельнице кто-то живет? Но на все вопросы Эйнар лишь загадочно улыбался и помалкивал.

Следы братьев-сорванцов вели в аккурат к старой иве. Когда Кёрстен наконец перевела дух, ‒ шагать по мокрому снегу, да еще после прогулки по всему Роннебю было ой как нелегко, ‒ мельница встретила их леденящим душу глухим завыванием, будто внутри обосновалась сразу дюжина домовых.

- Знатно, ‒ прищелкнул языком Эйнар. ‒ Не зря парень в хоре поет. Ну, а Сол у нас лучше всех на харпе играет, верно? Да ты покажись уже, не бойся. Или девочки застеснялся?

- Вот еще… ‒ фыркнул кто-то невидимый, и на огромном валуне, прямо перед опешившей Ханной, появилась маленькая фигурка.

Именно маленькая ‒ ростом водяной был не больше куклы, в которую еще бабушка играла в детстве; льняные, почти белые волосы торчали из-под полы огромной шляпы. Старенько пальтишко почти полностью состояло из заплат разных мастей; то же самое можно было сказать и об обуви: не по размеру огромные башмаки каким-то чудом не сваливались с тоненьких, как спички, ног мальчика, опутанные обрывками невода.

- Не пугайся, у водяных всегда ноги большие. Зато в воде им равных нет, ‒ шепнул Кёрстен призрак, но Сол все равно услышал, судя по тому, как недовольно сверкнули ярко-голубые глаза из-под шляпы.

- Чего вылупилась? ‒ водяной совершенно не по-детски сплюнул, усаживаясь к ним спиной. ‒ На воблу похожа… Ой!

- Манер, конечно, никаких, ‒ сокрушался Эйнар, держа за ухо извивающегося угрем мальчугана. ‒ Прошло всего каких-то сто лет, а ты уже напрочь забыл все мои уроки.

Сто лет?

Подошедшие Улле и Малыш тоже раскрыли рты, переводя взгляд с Эйнара на водяного мальчика, который к тому моменту успел буркнуть извинения Кёрстен и уселся обратно на свое место. У его ног образовалась вдруг целая горка снежков, и Сол сначала долго-долго согревал каждый своим дыханием, а потом…

Потом вместо снежка у него в руках оказывалась самая настоящая рыбка! Блестящая, с алыми плавниками ‒ которую водяной принимался с аппетитом есть.

Отчего-то Кёрстен стало не по себе. Толи от хруста, с которым мальчик вонзал свои острые зубы в плотвичку, то ли от вида немытых рук и грязных обломанных ногтей. И хотя Сол старался не обращать на них внимания, почему-то девочке казалось, что он одинок. Если подумать: маленький мальчик, живет совсем один посреди леса, питается сырой рыбой…

- Эй, ‒ негромко позвал Улле, которого, по-видимому, вид водяного нисколько не разжалобил. ‒ Сол-недосол, так ты, говорят, играть умеешь? Может, покажешь?

- Соленой рыбки было бы сейчас очень неплохо… ‒ пробормотал тот в ответ, еще глубже нахлобучивая шляпу и зябко дуя на пальцы. Каждая ступенька на рассохшемся крыльце мельницы отозвалась своей особой нотой, когда водяной зашел внутрь. И тут же оглушительно чихнул несколько раз, отчего с соседних кустов поднялась целая стая воробьев.

- Теперь я знаю, кто там кашлял в прошлый раз, ‒ протянул Улле. ‒ А я-то испугался, чуть штаны не обмочил!

Все дружно прыснули, даже Эйнар улыбнулся. А водяной тем временем вернулся, держа в руках инструмент, отдаленно напоминающий скрипку ‒ но со множеством узеньких клавиш сбоку.

- Не передумали? ‒ спросил он, перекидывая ремень через плечо и пробуя струны. Харпа отозвалась протяжным стоном под смычком, плавно перешедшим в нежный пассаж. Эйнар внезапно весь изменился в лице.

- Нет, эту не нужно. Слишком грустная, ‒ пояснил он в ответ на удивленный взгляд Кёрстен. ‒ А сыграй-ка, дружок, тот свадебный выход, если еще не забыл.

- Такое разве позабудешь, ‒ ухмыльнулся Сол, перехватывая инструмент поудобнее. На ей раз смычок заскользил быстрее, выписывая задорные движения простого деревенского танца, а деревянные клавиши, казалось, отбивали игривый ритм.

Сверху посыпались снежные хлопья: это пряничные человечки, про которых все благополучно забыли, принялись отплясывать на заснеженных ветках ивы. Бурре, оживившись, бросился в кусты, за которыми мелькнул чей-то рыжий пушистый хвост.

Малыш первым не удержался и пустился в пляс, смешно кружась на месте и притопывая. Улле, конечно же, никак не мог не поддержать брата. В другой раз Кёрстен, возможно, и присоединилась бы, но сейчас ее ноги слишком устали, так что они с Эйнаром просто продолжали сидеть на огромной трухлявой колоде у самой воды и хлопали в ладоши в такт музыке.

- Все! ‒ Сол внезапно опустил смычок, но последняя нота еще некоторое время звенела в морозном воздухе. ‒ А то как бы волки не набежали.

- Они разве не вымерли давным-давно? ‒ озадаченно прищурился Улле.

Словно бы в ответ на его слова, из чащи донесся далекий протяжный вой. Нильс от страха икнул и спрятался за брата, а Кёрстен крепко вцепилась в руку призрака ‒ которая, кстати, казалась сейчас очень теплой и совсем не прозрачной.

- Да ты прямо Нильс в Глиммннгенском замке…

Сколько времени они провели на поляне? Когда дети только зашли в лес, солнце перевалило за полдень, а сейчас небо на закате горело пунцовым багрянцем. Мельница в сгущающихся сумерках выглядела еще более зловещей, чем днем. И у Кёрстен заскребли на душе кошки, когда она представила, что Сол собирается там ночевать, совсем один.

- А с этими что делать?

Пряники тети Мадлен, наскакавшись за день, тихо-мирно прикорнули у Эйнара на коленях. Самый большой из них внезапно проснулся и больно укусил потянувшегося к ним было Малыша за палец!

- Полагаю, они сами о себе позаботятся, ‒ улыбнулся призрак. ‒ Правда, не мешало бы подыскать им подходящее жилище…

- Ко мне нельзя, ‒ предупредил водяной. ‒ У меня крыс развелось тьма-тьмущая!

- А ты кота заведи, ‒ посоветовала ему Кёрстен, и тут же вспомнила их Никсу, которая прошлой весной принесла четырех замечательных полосатых котят. Одного отдали Инге, племяннице дяди Альфреда, двух других бабушка пристроила по знакомым. А последнего, самого маленького, оставили себе, и сейчас это был тот еще озорник и гуляка по крышам.

Конечно, она еще подумает, стоит ли ей отдавать своего любимца. Но с другой стороны, Сол так хорошо для них сегодня играл...

Водяной, однако, покачал головой.

- Нельзя. Кошки меня боятся.

А голос у него сиплый, простуженный. И неудивительно, ведь стены продувает со всех сторон. Но почему же он не уйдет и не найдет себе дом получше?

- Дурочка, ‒ важно сказал Улле, когда на обратном пути она поделилась с ним своими мыслями. ‒ Водяные ведь не просто так живут. Они привязаны к воде, к колодцу там или другому источнику. Если уйдет далеко ‒ помрет.

Но почему, почему такая несправедливость?

- Ты видно решила во что бы то ни стало ему помочь? ‒ вместе с Эйнаром шагать было уже не так страшно. И никто так и не понял, когда у того в руках оказался фонарь: старинный, с медным кольцом, и завитками роз на разноцветных стеклах. ‒ В таком случае, есть два пути. Первый: починить мельницу.

Ну, это вряд ли. Даже если попросить дядю Альфреда, вряд ли он с его больной ногой согласится чинить никому не нужную постройку. Хотя…

- И второе, ‒ продолжал призрак, неспешно вырисовывая в воздухе витиеватую двойку кончиком трости. ‒ Найти ему новый дом, получше. И обязательно на берегу реки.

- Придумал! ‒ подпрыгнул Улле, а за ним следом вздрогнули все остальные. Фонарь, покачнувшись, отбросил тень на ближайший куст рябины, и с ветки с громким карканьем сорвалась взлохмаченная ворона.

Удивительно, как они потеряли только одного человечка, ‒ зябко повела плечами Кёрстен. Один пряник дремал у нее в варежке, второй уютно устроился в откинутом капюшоне. Всех остальных Эйнар обещал пристроить в поместье, и так, чтобы до них не добралась охочая до сладостей Бо.

- Ну, чего ты там придумал?

- Не скажу, ‒ хитро улыбнулся парнишка, подмигнув Кёрстен. ‒ Зато завтра отправимся туда все вместе, вот и увидите!

[1] отсылка к сказке «Гензель и Гретель»

Домик у ручья

Что ест водяной?

Наверняка бабушка знала ответ, но ведь расспрашивать было нельзя. Поэтому всей троице пришлось по-настоящему и основательно наесться рыбными пирожками, бутербродами с икрой и густым супом с плавающими в масле кусочками семги.

- Фух, я больше не могу, ‒ Кёрстен отложила ложку и толкнула под столом Малыша, который забавлялся тем, что наматывал на вилку длинные водоросли. ‒ Мы вообще-то Солу должны оставить!

- А как мы все это богатство к нему понесем, уже придумала?

Девочка задумалась. Сам-то Улле наверняка знал ответ, вон как глаза блестят.

- Ну… ‒ протянула она, катая по столу хлебный мякиш. Этого пряничным человечкам хватит на целый день. Пока что оба вели себя хорошо, по крайней мере, сидели тихо в игрушечном домике Кёрстен, который она развернула к стене, чтобы кошка не утащила квартирантов. Вреднющая Никса, однако, запрыгнула на самую верхнюю полку книжного шкафа, откуда удобно просматривалась вся комната, и оттуда щурила на девочку свои зеленые глазища.

- Можем сказать, что хотим покормить Бурре…

- Ага, и устроим ему настоящий пир ‒ в честь чего, интересно? К тому же, собакам рыбу нельзя.

С шумом отодвинув стул, Улле скрылся в соседней комнате. О чем он там разговаривал с бабушкой, Кёрстен не успела подслушать ‒ уже через минуту, страшно довольный, тот с победоносным видом вернулся, таща в обеих руках пузатую корзину.

- Так куда мы все-таки идем?

Остатки рыбного пирога пришлось нести в руках, а дорожки сегодня, как нарочно, были на редкость скользкими. Кёрстен уже пару раз пожалела, что не нацепила на сапожки кожаные ремни с колючими шипами.

- К хромой Лотте в гости, ‒ сделав страшные глаза, ответил Улле. И тут уж она в третий раз чуть не выронила еще теплый сверток.

Потому что каждый в Роннебю знал, что Лотта немного не в себе. Вернее, «немного» ‒ это про добродушную Оке, которая постоянно сидит возле окна и спрашивает у прохожих, какой сейчас год.Ну, или еще про бедолагу Йонаса ‒ томувремя от времени казалось, что он снова на поле боя, и вокруг взрываются гранаты, а по земле стелется коварный ядовитый газ.

Но Лотта ‒ совсем другое дело. Все в городе ее побаивались и выдумывали про нее небылицы, одна другой краше. А все потому, что несмотря на разбитые ревматизмом ноги и скрюченные от работы пальцы, Лотта занималась стиркой. Но у кого она стирала ‒ оставалось загадкой. Тем не менее, в какой бы день кому-нибудь ни вздумалось ее навестить, Лотта неизменно была во дворе, возясь со своими простынями и напевая под нос одну и ту же песенку:

Олуф Святой, отважный король, Сидел на норвежском престоле.

В ту пору была Хорнелуммер-гора Полна ненавистных троллей...[1]

Кёрстен очень было интересно послушать ее от начала до конца, но Лотта то и дело прерывала пение, чтобы выплеснуть из корыта грязную воду или принести еще мыла. А вернувшись, снова начинала с самого первого куплета. А порой, почувствовав, что за ней наблюдают, принималась гоняться за детьми с мокрой тряпкой в руках, и шипела, словно рассерженная кошка. Даже Малышу доставалось за то, что тот вздумал обирать ее кусты ирги, посаженные на заднем дворе вместо изгороди. Один только Улле сумел найти к ней подход.

- Все потому, что я знаю ее тайну, ‒ хвастался он. И все. И сколько Кёрстен ни пыталась его подкупить сахарными крендельками с повидлом, секрет мальчишка так и не раскрыл.

Сегодня они не стали углубляться в лес, а свернули влево. Река текла от мельницы в сторону Роннебю, петляя и постепенно истончаясь, как кончик серебристой пряжи. Местами ее уже затянул тонкий ледок. Скоро, совсем скоро они с Улле наденут коньки и на спор попробуют добраться до самого истока. Дядя Альфред сказал, что река берет начало в горах, из-под камня, который на самом деле ‒ самый настоящий тролль, заснувший вековым каменным сном. Улле поспорил, что сможет забраться хозяину гор на самый кончик носа.

- Где-то здесь в заводи живет большущий карп.

- Кап-п, ‒ подтвердил Малыш, поглядывая на корзину. Улле уже несколько раз доставал из шуршащего свертка пирожки в форме рыбок, которых они лепили всей дружной компанией. Кёрстен тайком хотела положить вместо рыбного фарша что-нибудь маленькое, как на Рождество, но как нарочно, не смогла найти ничего подходящего.

Вот если бы кое-кто не стащил у нее пенал этим летом…

- Наверное, в животе у него до сих пор моя красная точилка, ‒ девочка мужественно отвернулась от жующего Нильса. Да, они знатно пообедали, но на свежем воздухе снова нагуляли аппетит. А ведь так хотелось, чтобы Сол попробовал настоящие, румяные пирожки, а не ледяную рыбу.

Улле только ухмыльнулся в ответ.

- Говорил же тебе, ее украли гномы. Я тогда обшарил все дно ‒ ничего, прямо-таки ничегошеньки не нашел. А если бы карп проглотил железку, он бы тут же всплыл кверху брюхом, уж точно!

- Тосьн-но, ‒ Малыш повел носом и довольно зажмурился. ‒ Холосо пахн-нет!

Да уж, даже отсюда чувствовался аромат земляничного мыла. А вдалеке показалась ярко-красная дверь хижины, которую сама Лотта с гордостью называла своим Пристанищем. Судя по всему, именно этот дом Уллле и имел в виду вчера.

Хотя назвать жалкую лачугу домом как-то язык не поворачивался.

Да здесь немногим лучше, чем на мельнице! ‒ с горечью подумала Кёрстен, рассматривая крохотные окошки с разбитыми стеклами, кое-где заткнутыми ветошью. Вокруг хижины так тесно росли сосны, что, казалось, именно они поддерживают покосившиеся стены. Закопченная труба изогнутой загогулиной торчала из черепицы, так густо поросшей мхом, что за ним было не разглядеть, какого цвета первоначально была крыша. Наверное, красного, как и все крыши в Роннебю ‒ но сейчас из ярких цветов осталась только дверь с прибитой к притолоке связкой бубенчиков. Они, как и ярко-красная дверь, должны были привлекать в дом удачу.

Вокруг дома белыми парусами полоскалось выстиранное белье. Снежно-белоснежное, без единого пятнышка, с тончайшими кружевами ‒ таких простыней и наволочек, пожалуй, не было даже в поместье.

Тем более странно, что хозяйка вышла им навстречу в засаленном платке на голове и рваной-прерваной шали, повязанной крест-накрест поверх выцветшего платья. Из темных, захламленных глубин лачуги пахло свежезаваренным травяным чаем.

Никто не знал, на что живет Лотта. Семьи у нее не было, скромного хозяйства едва бы хватило, чтобы прокормиться от силы месяца два. Бабушка рассказывала, что пару раз ее и вовсе хотели забрать в дом престарелых. Но она так пристально взглянула на волонтеров из-под пожелтевших оборок чепца, который повязывала под платок, и так живо рассказала всем и каждому его подноготную, что вся группа живо погрузилась в старенький фургон и укатила обратно ‒ с тех пор к скромному жилищу старухи никто не осмеливался подойти. Разве что жаждущие погадать на судьбу девушки ‒ гадала Лотта и впрямь хорошо, и не на кофейной гуще, а на… еловых шишках. По крайней мере, погоду предсказывала точно, гораздо лучше маститых синоптиков на радио.

Кёрстен очень было интересно послушать ее от начала до конца, но Лотта то и дело прерывала пение, чтобы выплеснуть из корыта грязную воду или принести еще мыла. А вернувшись, снова начинала с самого первого куплета. А порой, почувствовав, что за ней наблюдают, принималась гоняться за детьми с мокрой тряпкой в руках, и шипела, словно рассерженная кошка. Даже Малышу доставалось за то, что тот вздумал обирать ее кусты ирги, посаженные на заднем дворе вместо изгороди. Один только Улле сумел найти к ней подход.

- Все потому, что я знаю ее тайну, ‒ хвастался он. И все. И сколько Кёрстен ни пыталась его подкупить сахарными крендельками с повидлом, секрет мальчишка так и не раскрыл.

Сегодня они не стали углубляться в лес, а свернули от старого вяза налево. Река текла от мельницы в сторону Роннебю, петляя и постепенно истончаясь, как кончик серебристой пряжи. Местами ее уже затянул тонкий ледок. Скоро, совсем скоро они с Улле наденут коньки и на спор попробуют добраться до самого истока. Дядя Альфред сказал, что река берет начало в горах, из-под камня, который на самом деле ‒ самый настоящий тролль, заснувший вековым каменным сном. Улле поспорил, что сможет забраться хозяину гор на самый кончик носа.

- Где-то здесь в заводи живет большущий карп.

- Кап-п, ‒ подтвердил Малыш, поглядывая на корзину. Улле уже несколько раз доставал из шуршащего свертка пирожки в форме рыбок, которых они лепили всей дружной компанией. Кёрстен тайком хотела положить вместо рыбного фарша что-нибудь маленькое, как на Рождество, но как нарочно, не смогла найти ничего подходящего.

Вот если бы кое-кто не стащил у нее пенал этим летом…

- Наверное, в животе у него до сих пор моя красная точилка, ‒ девочка мужественно отвернулась от жующего Нильса. Да, они знатно пообедали, но на свежем воздухе снова нагуляли аппетит. А ведь так хотелось, чтобы Сол попробовал настоящие, румяные пирожки, а не ледяную рыбу.

Улле только ухмыльнулся в ответ.

- Говорил же тебе, ее украли гномы. Я тогда обшарил все дно ‒ ничего, прямо-таки ничегошеньки не нашел. А если бы карп проглотил железку, он бы тут же всплыл кверху брюхом, уж точно!

- Тосьн-но, ‒ Малыш повел носом и довольно зажмурился. ‒ Холосо пахн-нет!

Да уж, даже отсюда чувствовался аромат земляничного мыла. А вдалеке показалась ярко-красная дверь хижины, которую сама Лотта с гордостью называла своим Пристанищем. Судя по всему, именно этот дом Уллле и имел в виду вчера.

Хотя назвать жалкую лачугу домом как-то язык не поворачивался.

Да здесь немногим лучше, чем на мельнице! ‒ с горечью подумала Кёрстен, рассматривая крохотные окошки с разбитыми стеклами, кое-где заткнутыми ветошью. Вокруг хижины так тесно росли сосны, что, казалось, именно они поддерживают покосившиеся стены. Закопченная труба изогнутой загогулиной торчала из черепицы, так густо поросшей мхом, что за ним было не разглядеть, какого цвета первоначально была крыша. Наверное, красного, как и все крыши в Роннебю ‒ но сейчас из ярких цветов осталась только дверь с прибитой к притолоке связкой бубенчиков. Они, как и ярко-красная дверь, должны были привлекать в дом удачу.

Вокруг дома белыми парусами полоскалось выстиранное белье. Снежно-белоснежное, без единого пятнышка, с тончайшими кружевами ‒ таких простыней и наволочек, пожалуй, не было даже в поместье.

Тем более странно, что хозяйка вышла им навстречу в засаленном платке на голове и рваной-прерваной шали, повязанной крест-накрест поверх выцветшего платья. Из темных, захламленных глубин лачуги пахло свежезаваренным травяным чаем.

Никто не знал, на что живет Лотта. Семьи у нее не было, скромного хозяйства едва бы хватило, чтобы прокормиться от силы месяца два. Бабушка рассказывала, что пару раз ее и вовсе хотели забрать в дом престарелых. Но она так пристально взглянула на волонтеров из-под пожелтевших оборок чепца, который повязывала под платок, и так живо рассказала всем и каждому его подноготную, что вся группа живо погрузилась в старенький фургон и укатила обратно ‒ с тех пор к скромному жилищу старухи никто не осмеливался подойти. Разве что жаждущие погадать на судьбу девушки ‒ гадала Лотта и впрямь хорошо, и не на кофейной гуще, а на… еловых шишках. По крайней мере, погоду предсказывала точно, гораздо лучше маститых синоптиков на радио.

И к их приходу тоже явно приготовилась заранее.

- Чу, даже не вздумайте приводить сюда эту сырость! ‒ крикнула она с порога, вытирая руки залатанным передником непонятного цвета.

Если у нее так хорошо получается отбелить белье, то почему себе не постирает?

- Мы ведь даже еще ничего не сказали, ‒ лучезарно улыбнулся Улле. А Малыш шмыгнул носом и спрятался за Кёрстен, ведь на плече у Лотты красовалось все то же мокрое полотенце, что и в прошлый раз.

А мыльная пена в корыте внезапно совершенно отчетливо вздохнула, выпустив стайку разноцветных пузырей.

- И нечего тут вздыхать! ‒ прикрикнула старуха, а сама не сводила глаз с корзины. ‒ Мне только мокриц не хватало! Думаете, этот паршивец не пытался напроситься ко мне в гости? Да я его уже раз пять выгоняла метлой!

- Пошли, ‒ выдохнул Улле, демонстративно поворачиваясь так, чтобы корзина оставалась на виду. Недовольно пожевав беззубым ртом, Лотта продолжала стоять, приложив корявую ладонь козырьком, и глядела им вслед. И чем дальше они отходили от лачуги, тем мрачнее становился Улле.

- Ну что, сработал твой план? ‒ съехидничала Кёрстен. ‒ Давайте уже отнесем Солу еду, пока все не съели.

- Мда, обычно Лотта меня любит, а сегодня…

Присвистнув, Улле поставил корзину на землю. И тут же со стороны реки к ним подплыло серебристое облачко пара.

- Можно было и раньше позвать, ‒ пожаловался Сол, набрасываясь на заботливо завернутый бабушкой в несколько полотенец горшочек с тушеной рыбой и овощами. ‒ Я от запаха чуть волком не завыл, пока за вами шел.

- Прости, я хотел, чтобы фру Лотта увидела, какой ты голодный и несчастный, ‒ небрежно бросил Улле, и Кёрстен захотелось хорошенько стукнуть его по голове. Подумать только, водяному пришлось терпеть целый день. А в итоге, все равно оказалось напрасным.

- Так значит, ты не к самой мельнице привязан, а только к реке? А если… зачерпнуть воды?

- Так это сколько воды нужно? ‒ захохотал Улле, пока водяной молча уминал за обе щеки остатки пирога. ‒ Целую ванну!

Да, дома так не получится.

Девочка задумчиво проследила, как ручей исчезает за поворотом. Там, дальше ‒ земляничный холм и беседка, обсаженная кустами сирени. Мостки, с которых Кёрстен пару раз умудрилась свалиться, пытаясь сорвать желтую кубышку. А за ними…

- А вот теперь я знаю! ‒ Кёрстен торжествующе повернулась к мальчишкам. Те уже добрались до заветного свертка с домашним печеньем, а ей даже не предложили!

‒ Знаю, в каком доме Сола точно никто не найдет.

Улле проследил за ее взглядом и поднял брови.

- Так ручей же раньше кончается…

- Зато там есть пустая ванная комната, ‒ ее прямо-таки раздувало от гордости. Надо же, ведь даже Улле не смог сообразить, а она так быстро сложила два и два, как любила повторять мама. ‒ Мы в нее нальем воды ‒ и порядок!

- А крыс там нет? ‒ осторожно спросил Сол. Кусочки капусты прилипли у него к чумазой щеке, а глаза слипались после такого сытного ужина. ‒ Уж очень я их боюсь.

- Я тебе кота подарю, своего личного, ‒ тут Кёрстен почувствовала себя прямо настоящей героиней из книжки. Особенно, когда глаза водяного просияли, и он впервые посмотрел на нее открыто снизу вверх.

- А можно… ‒ голос у него, и без того простуженный, заметно дрогнул. ‒ Можно, я запущу туда рыбок?

- Конечно, ‒ ответил за нее Улле. Чувствовалось, что ему очень обидно, как Кёрстен ловко его обошла. ‒ И рыбок, и лягушек. Думаю, старик Юле не обидится, если мы устроим в его доме мини-бассейн!

[1]«Святой Олуф и тролли», пер. Веры Потаповой

Письмо

Исписанный твердым почерком листок бумаги она перечитала трижды. И трижды прошлась через всю залу до окна и обратно. Неслыханно, просто невероятно. После стольких лет молчания…

Обычно бледные щеки графини Росен теперь пылали. И, рассматривая себя в потемневшее стекло фамильного зеркала, она тщетно скользила пальцами по янтарной раме: ответ не появился сам собой на полированной поверхности, не было в раме и волшебного рычага, способного перенести обладателя в зазеркалье. Каменные завитки оставались холодны к ее мысленной просьбе, а в мутном отражении по-прежнему белела злополучная записка на крышке бюро.

Неужели все-таки…

Фру Росен со вздохом потерла виски, бросив напоследок укоризненный взгляд на фамильную ценность. Итак, чуда не произошло, зато привычному укладу жизни пришел конец, окончательно и бесповоротно.

- Хельга, ‒ колокольчик зазвенел резко и немного нервно, хотя графиня и старалась держать себя в руках, ‒ мне нужно позвонить!

Хрусталь, звякнув, рассыпался по фарфору. Удержать себя в руках оказалось все-таки легче, чем фигурную ручку в форме лебедя.

- О, какой ужас! ‒ вбежавшая горничная только руками всплеснула. ‒ Красивый, был… второго такого не найти.

- Брось, милая. Незаменимых вещей нет, ‒ хозяйка поджала губы, едва не добавив: как, впрочем, и людей тоже. Долгие недели без горячего кофе и выстиранного белья научили ее быть осмотрительнее в словах. ‒ Как я уже сказала, мне нужно позвонить, срочно!

- Будто сами не знаете, где телефон, ‒ проворчала девушка, проворно складывая осколки в передник. ‒ Кажется, я видела на кухне латунный колокольчик, целую дюжину. Шнурки для слуг нам все равно без надобности, так что…

Ох, боюсь, скоро нам понадобятся не только шнурки для звонка, но и новые слуги, ‒ сетовала про себя графиня, пока спешила по натертому паркету в гостиную. Элегантное начало для телефонной беседы она придумала, когда шла по коридору. Плавный переход к делу – когда спускалась по лестнице. И ‒ благополучно забыла все напрочь, пока лихорадочно крутила диск, набирая единственный знакомый номер.

- Господин Мауер? Да, я получила… Хочу сказать, дело крайне неожиданное… Да, да, я поняла. Хорошо, буду вам крайне признательна.

Положив трубку, она еще некоторое время рассеянно рассматривала изогнутые ножки и резьбу на ручке. Против обыкновения, здесь узор изображал вовсе не розы, а рассыпанные веером букетики полевых цветов. Когда-то серединки украшал речной жемчуг, но и сейчас потемневшая бронза выглядела не хуже, и зеленоватый оттенок был даже в тему.

Почуявшие неладное слуги столпились у дверей. Похоже, вид у госпожи Росен был до того растерянный и счастливый, что даже ворчливая Бо застыла с поварешкой у руках, и впервые не выдала ни одной колкости.

- Итак, у нас ожидаются гости! ‒ громко и, насколько это было возможно, бодрым голосом объявила графиня. ‒ Мальчик с матерью. Хельга, будь добра, подготовь для них гостевую комнату. Вернее… и соседнюю тоже. А ведь господин Мауэр, вероятно, тоже захочет остаться… Боже, сколько хлопот сразу!

- А этот мальчик ‒ осторожно начала Хельга, когда все втроем дружно принялись снимать чехлы с мебели, ‒ случайно не…?

- Пока еще рано о чем-либо говорить, ‒ отрезала фру Росен. И вздохнула: все-таки как-то здесь пустовато и неуютно… Андерн, очень хорошо, что вы здесь. Отправляйтесь-ка, любезный, с Хельгой на чердак и принесите оттуда что-нибудь изящное… Нехорошо, если наши гости вздумают сбежать в первый же день.

- Будто бы что-то осталось, после того, как там побывал этот Мауэр… ‒ пробурчала себе под нос девушка, поднимаясь вместе с конюхом по скрипучей рассохшейся лестнице.

Кажется, когда-то на чердаке был обустроен целый кабинет. С потолка свисала люстра в холщовом чехле, вдоль стен столпились пустующие ныне книжные шкафы, где место на полках занимали всевозможные свертки и покрытые пылью коробки. В углу притаился глобус, на котором при всем желании невозможно было разобрать очертания материков, настолько выцвела краска. На полу виднелись стопки книг ‒ старинный дубовый стол пошел в уплату долгов, на половицах до сих пор виднелись следы от четырех ножек и царапины от отодвигаемого кресла.

Кто-то проводил часы напролет, уединившись от детского шума и гама. Но теперь деревянные панели, которыми был обит потолок, почернели и зияли трещинами, а на стенах кое-где виднелись пятна плесени.

- Может, с приездом наследника дела в доме наконец-то пойдут на лад, ‒ кряхтя, Андерн отодвинул от стены ближайший сундук, а Хельга стерла пыль специально захваченным с собой полотенцем. Девушка только хмыкнула в ответ. Стоило еще поглядеть на этого мальчишку: вдруг окажется капризным баловнем, да еще и мать неизвестно как отнесется к старому дому.

А что, если новые хозяева решат продать поместье?

- Не надрывали бы вы спину, ‒ посоветовала она конюху, сама вытаскивая из-за шкафа свернутый рулон ковролина. Краски оказались на удивление яркими, видно, убрали его сравнительно недавно. Несмотряна полуистлевшие пакетики с лавандой, моль все же добралась до него, испортив рисунок по левому краю ‒ но его можно было и обрезать, ничего страшного. Зато как красиво будет смотреться лазурно-фиолетовый узор на натертом до блеска паркете. Сейчас Хельге было не жаль долгих часов, проведенных за работой. Может статься, новые владельцы ее труды оценят по достоинству. Странно признать, но в душе девушка привыкла к старому месту.

Все-таки кое-что им удалось раздобыть: например, обмотанную ветошью скульптуру кораблика из венецианского стекла. Правда, у Хельги мелькнула мысль, не слишком ли проблематично будет держать такое в комнате маленького мальчика, но в конце концов, если играть на ковре, ничего не разобьется и не расколется. А еще, в самую последнюю минуту, старик Андерн потянулся к листу фанеры позади одного из шкафов. И ведь как чувствовал: за куском холстины скрывалось самое настоящее волшебство!

- О, какая прелесть! ‒ фру Росен с восторгом рассматривала старинный адвент-календарь в форме замка. Выкрашенные сусальным золотом верхушки башен обломились, да и краска, имитирующая каменную кладку, кое-где осыпалась, но это ничуть не портило картину, напротив: стены выглядели совсем как настоящие, будто вытерпели настоящую осаду жаждущих сладостей малышей.

В резные стрельчатые окна можно было разглядеть убранство комнат. Даже сквозь слюдяные стеклышки была заметна богатая позолота, расписанные шелковые обои, крохотные креслица и самые настоящие зеркала в резных позолоченных рамах.

Поистине, хочу стать Марихен[1] и жить в таком доме, ‒ подумала про себя Хельга, заметив в одной из кукольных зал огромную, под потолок, наряженную елку. ‒ Вот ведь кто-то не поскупился на подарок.

- Жаль, ключ куда-то пропал, ‒ графиня с сожалением указала на замочную скважину, зияющую в циферблате башенных часов. Точно такие же виднелись на запертых резных дверцах, разбросанных то тут, то там. Поверх некоторых были нарисованы фигуры запряженных экипажей, поленницы дров или силуэты солдат на карауле ‒ чтобы нарочно запутать сладкоежек. И на каждой была приклеена крохотная циферка, всего двадцать четыре, на весь месяц до Рождества. ‒ Помнится, отец заказал его у какого-то знаменитого мастера из Германии. Мы с братьями частенько пытались сжульничать и открыть подарки раньше положенного срока. Но там внутри, кажется, механизм, так что без ключа открыть не получится…

- По мне, подарок и так хорош, ‒ внезапно подала голос старая Бо, все это время рассматривающая замок с неподдельным восхищением, если не сказать, благоговением. ‒ Да если бы мне в свое время подарили такое чудо, я бы на седьмом небе была от счастья!

- Что ж, как говорится, каждому свое, ‒ в животе у фру Росен очень вовремя заурчало, и она деликатно кашлянула. ‒ Кажется, мы увлеклись и слегка пропустили время обеда. Но, думаю, внеочередной кофе с тостами мы все заслужили.

***

На уборку пришлось потратить целый день. Правда, Сол сразу предложил просто-напросто залить все водой, но Кёрстен запротестовала. И так неизвестно, что скажут хозяева, если вернутся, еще не хватало развести сырость по комнатам.

- Старый Юле вряд ли вернется, ‒ совсем по-взрослому рассуждал Улле, на пару с братом вытряхивая полосатые вязаные половики. ‒ Иначе стал бы он мне на прощание дарить свою губную гармошку? Да и старый он совсем…

- Тут я не соглашусь, ‒ взгромоздившись на комод, призрак категорически отказался помогать с уборкой, мотивируя это тем, что просто не в состоянии удержать в руках метлу или половую тряпку. Странно, что с конфетами таких проблем не возникло, отнюдь: рассмотрев на самой верхней полке банку с полосатыми карамельками, Эйнар живо разворачивал одну хрустящую обертку за другой.

Интересно, болят ли у призраков зубы?

- Юле и в девяносто спляшет так, что молодые позавидуют. А сейчас ему, если не ошибаюсь, всего-навсего восемьдесят семь.

Как и обещала, Кёрстен притащила с собой кота. Вопреки ожиданиям, рыжий Бамсе не только не испугался водяного, но даже проникся запахами леса и мокрой земли от его одежды.

- Надо же, я и не знал, что котята такими ласковыми бывают, ‒ мальчик растроганно чесал коту пушистое пузо, пока тот блаженствовал на брошенном в кресло штопанном-перештопанном пальто.

К слову, некоторые заплаты показались Кёрстен странно знакомыми. Например, вон та, над карманом, в виде голубого кита. Если подумать, бабушка когда-то давно поставила ей точно такую же, прикрыв коварную дырку на коленке.

Но кто конкретно добавил им хлопот, так это, конечно, пряничные человечки. Юркие, проворные, они шныряли повсюду, норовя перевернуть банки с речной водой, которые дети расставили по всем углам, забирались за шкафы и выбирались обратно, облепленные пылью.

Зато теперь мало кто на них позарится, ‒ удовлетворенно думала Кёрстен. Даже Бамсе, который поначалу опешил от встречи с ожившими печеньками, пару раз погнался было за самым большим, а потом долго сидел в углу и чихал.

- Еды тебе на первое время хватит, ‒ еще бы, ведь на столе снова стояла корзина. На сей раз пришлось уговорить бабушку устроить им пикник. Но Сол, оказывается, был очень рад и обычным, не рыбным, блюдам.

- Какое же счастье, что я вас встретил, ребят, ‒ он с наслаждением поочередно откусывал то от бутерброда с ветчиной, то от шоколадного рогалика, обсыпанного ванильной крошкой. ‒ В жизни ничего вкуснее не ел!

К тому же, в старом кухонном гарнитуре обнаружились целые залежи сгущенки и маринованных овощей, так что голодная смерть водяному точно не грозила.

- Мы с дядей сегодня подобрали знатный обрез трубы, если постараться, можно провести воду до самого дома, ‒ похвалился Улле. А Кёрстен вместо ответа подошла к раковине и пустила воду.

- А это что, по-твоему? ‒ ехидно спросила она.

Итак, Улле был с позором повержен. Она же еще долго не рассказывала ему, что сложить два и два ей помог никто иной, как Эйнар.

Действительно, в большинстве домов Роннебю водопровод брал начало в реке, что носила то же имя, что и город, и покорно позволила нарядить себя в гранитные берега набережной ‒ зимой, к слову, там устраивали веселые гулянья и каток. Но дом старого музыканта стоял так далеко, что при строительстве воду решили брать прямо из ручья.

- Тогда и в этом нужды нет, ‒ Улле растерянно указал на стеклянные банки, парочку из которых удалось выпросить у дяди Альфреда, и еще три незаметно стащить у бабушки Ноэль ‒ у той они стояли стройными рядами, занимая не одну, и даже не две полки в кладовой.

- Оставьте, ‒ попросил водяной. ‒ Я в них лилии буду разводить.

- Да ты, оказывается, романтик, ‒ присвистнул Улле, и заслужил толчок локтем в бок от Кёрстен и неодобрительный взгляд призрака с комода.

Потому что нет ничего зазорного в том, чтобы наводить уют в доме, верно? И если совсем начистоту, пару раз у Кёрстен прямо-таки зачесались глаза, глядя, как Сол восхищенно ходит по крохотной комнатушке, гладит засаленные занавески и мышиного цвета скатерть на кухонном столе. Пусть для кого-то это была всего-навсего жалкая лачуга старика, но для мальчика, прожившего не один век в одиночестве, на пустующей мельнице, это был настоящий дворец.

***

- Может, попробовать шпилькой?

- Не открывается… еще сломаем…

- Какая разница, если и так сломано?

Со стороны все трое напоминали сейчас детей, изнывающих от ожидания подарков. Уже были испробованы Хельгины невидимки, теперь в ход пошла канцелярская скрепка, а старик конюх размышлял, сможет ли по-быстрому соорудить отмычку из согнутого гвоздя.

Ну прямо в детство впали, ей-богу. А заветная дверца под номером один, спрятавшаяся в кустах бумажных роз, так и оставалась запертой.

- Наверняка дети заиграли куда-нибудь.

Бо, в отличие от них двоих, еще помнила прежнего графа, и даже его отца ‒ молчаливого, седого старика, что большую часть времени читал, запершись в библиотеке или на чердаке, где устроил для себя настоящее пристанище нелюдимого отшельника.

- Кто бы что ни говорил, а этот дед больше всех хлопотал, ездил на извозчике в столицу, покупал подарки. Ма-аленькие такие сувенирчики, ‒ глаза у Бо горели, и сейчас она меньше всего была похожа на обрюзгшую кухарку, ворочавшую подгорелую кашу грязным половником. ‒ Один раз углядела, как он прячет в ящичек куколку. Фарфоровую, в атласном платьице. Вот уже сколько лет прошло, а она у меня до сих пор из головы не идет. А ну как сейчас откроем, а она там лежит?

- Тише, не разбуди хозяйку!

Все трое затихли, но в соседней комнате, судя по всему, и не собирались ложиться спать. То и дело выдвигались тугие ящики комода, поскрипывали дверцы гардероба, шуршала бумага. А потом раздался отчаянный вопль, от которого разом подскочили не только все трое, но и красиво расставленные на каминной полке деревянные истуканчики с раскрашенными лицами.

- Может, притвориться, что мы уже спим? ‒ прошептала Хельга. Но когда из-за двери донеслись сдавленные рыдания, она не выдержала и, махнув рукой остальным, чтобы не заходили, осторожно постучала.

В комнате царил классический бардак, какой бывает, когда женщина отчаянно пытается найти себе наряд по душе. Все содержимое ящиков, корзин и чемоданов, задвинутых на верх шкафа, ближе к стене, сейчас валялось на полу и кровати. А посреди этой груды вещей сидела фру Росен, и тихонько раскачивалась, прижимая к груди какую-то тряпку.

- Мое праздничное платье, ‒ сквозь слезы прошептала она, завидев горничную. – Я и надела его всего-то пару раз, берегла…

Темно-серый атлас на глазах расползался по швам рваной бахромой; с подола и горловины свисали нити бисера, и примерно с пригоршню бусин уже рассыпалась по ковру, исчезнув в складках разбросанного белья.

- Я в нем была такой красивой…

Хельга кашлянула, чтобы ненароком не рассмеяться. Неужели наконец-то настал миг, о котором она так долго мечтала?

- Знаете что? ‒ она обхватила графиню за плечи и развернула к себе. В дверях Андерн разинул рот, но тут же ретировался, зато кухарка жадно пожирала глазами тонкое кружево на истончившемся шелке. ‒ Вам всего-то нужно обновить гардероб. И скажу вам как по сердцу, давно пора перетрясти все это старье!

[1] из сказки Э. Т. А. Гофмана «Щелкунчик и мышиный король»

Серебряная игла

У Инги вьющиеся белокурые волосы, словно кудель, и большущие синие глаза. Когда на плачет, глаза и вовсе кажутся прямо-таки огромными, как два озера. Возможно, поэтому родители ее почти никогда не наказывают и потакают всем ее капризам.

Другое дело ‒ тетя Мадлен.

Подмести пол и вытряхнуть половики, накормить птицу в курятнике и почистить серебро ‒ каждый день она находит для племянницы столько дел, что к вечеру у той совсем не остается сил на капризы.

- Я словно Золушка, ‒ жаловалась девочка в те дни, когда ей удавалось улизнуть из дома, чтобы поиграть.

Ну да, взаправдашняя Золушка: у нее и платье есть, нежно-розовое, все в атласных розочках. И туфельки ‒ правда, не хрустальные, а серебряные, но это дела не меняет. А какой у них дом! Поменьше, чем поместье Росен, но все равно огромный, с готическими башнями и высоким крыльцом. Кёрстен ни разу не была в столице, но ей и фотографий хватило, чтобы признать: да, Инга у них прямо настоящая принцесса. Но это не значит, что нужно поддаваться, если той вдруг приглянулась любимая бабушкина игольница или захотелось поиграть в папины шахматы, где и так уже не хватает белого коня и черной ладьи.

Бабушка, впрочем, не делала между ними никаких различий; накладывала одинаковое количество оладий с медом, с одинаковой теплотой заплетала обеим косы и даже связала подругам по паре одинаковых чулок в полоску. Девочки всегда их надевали, когда оставались у Кёрстен дома. Вот и сегодня, за окном шел снег, а они лежали на ковре и делали рождественскую перестановку в кукольном домике.

В старой маминой коробке из-под шляпы хранились на такой случай голубые шторы с вышитыми золотыми звездами, фетровые чехольчики на кресла, раскрашенные красно-белыми леденцами и листьями падуба. А еще бумажные пуансеттии в глиняных горшочках ‒ почти как настоящие! ‒ и хрустящее накрахмаленное постельное белье со снежинками.

В душе Кёрстен ликует, видя, как горят глаза у подруги, когда они вместе принимаются разбирать свое кукольное богатство. Еще бы, с бабушкиными мастерством не сравнится даже самый дорогой магазин. Но самое главное ‒ крохотные картонные сундучки с самыми настоящими замочками, которые им выдала бабушка. Их нужно было расставить в укромных местах по игрушечным комнатам, ведь совсем скоро Адвент.

- Мама уже купила мне адвент-календарь с шоколадками, ‒ хвастается Инга, а сама то и дело подносит очередной сундучок к уху и тихонечко его трясет. ‒ Ой, кажется, в этом карамельки!

Уже на следующей неделе в городе устроят рождественскую ярмарку, а отец Себастьян во время службы зажжет первую свечу. Всего их четыре, и каждая расписана золотыми и серебряными узорами. В этом году Кёрстен уговорила родных сделать себе такие же, и первую свечу, в тонкой серебристой паутинке и звездочками из фольги, хотела подарить Инге.

- А еще я заказала Томте торт. Самый настоящий, с марципаном. И собираюсь съесть его сама, до последней крошки! ‒ Инга встряхивает перевязанными лентой волосами и торжествующе смотрит на Кёрстен.

Может, пожалуй, стоит лучше подарить свечу старой Оке? Она так радуется, когда после службы Кёрстен протягивает ей конфету, так долго благодарит и чуть не плачет, пряча лакомство в складках вязаной шали.

А с Инги хватит и медового печенья.

Они вдвоем умяли уже почти целую тарелку. Кёрстен больше всего нравились печеньки в форме кошачьих мордашек, Инге ‒ кроличьи, с покрытыми сахарной пудрой ушами. А еще изредка попадались лисьи, с хитрыми глазами-изюминками.

- Ой, горячо! ‒ это Инга немного пролила молока себе на коленку. И захныкала, хотя молоко давным-давно остыло. Неженка, что и говорить.

- А вот Сол купается в одежде, а выходит из воды все равно сухим, ‒ говорит Кёрстен. И прикусывает себе язычок.

Поздно.

- Кто такой Сол? ‒ тут же перестает плакать Инга и подсаживается к ней поближе. Приходится рассказать ей и о водяном, и о его временном пристанище в доме старого музыканта. А ведь Улле просил держать все в секрете.

- Я тоже хочу посмотреть! ‒ подруга живо вскакивает с пола, едва не разлив при этом остатки молока. Кошка Никса уже пристроилась неподалеку, для видимости повернувшись к ним пушистым боком, а сама так и пряла ушами. Наверное, дожидалась, когда же несносные девчонки наконец-то уйдут и оставят лакомства. Кёрстен давно подозревала, что оставленное Томте молоко под елкой на самом деле лакала их кошка. Печенье, правда, Никса равнодушно обнюхивала и оставляла лежать на тарелке.

- Куда ты собралась в такой буран? ‒ бабушка зашла в комнату, принеся с собой аромат ванили и свежих ватрушек. ‒ Садитесь уже за стол, скоро обедать будем.

Кёрстен берет последнее печенье и засовывает его целиком в рот, хотя знает, что бабушка будет ругаться, если увидит. Просто так удобней, положив обе руки на подоконник, смотреть на улицу. За пургой почти не видно соседних домов, и фонари сегодня решили зажечь среди бела дня, чтобы запорошенным снегом редким пешеходам был хоть какой-то ориентир.

Через улицу – дом фрёкен Нильссон, у нее круглый год на окошке растет герань всех цветов, правда, больше всего красной. Она помогает в храме и очень хорошо поет. Кёрстен иногда слышит ее по утрам, когда просыпается раньше мамы. А по обеим сторонам ‒ лавки семьи Кнут. У них одинаковые занавески бледно-желтого цвета в полоску и двери, выкрашенные темно-зеленой краской. Даже дверные молоточки они заказали одновременно, в форме кабаньей головы. Кнут ‒ богатые, у них даже есть личный автомобиль на заднем дворе, неслыханная роскошь. А когда-то они хотели выкупить дом фрёкен Нильссон, снести его и построить гараж или что-то типа сарая. Но та, конечно же, отказалась, и теперь все дружно друг друга игнорируют, когда встречаются на улице.

Чуть дальше ‒ аптека, лавка господина Шверина, у которого самые вкусные мятные леденцы в городе. Даже бабушка у него покупает, хотя сама умеет делать ну очень вкусные клюквенные и лимонные. Если высунуть голову, то можно еще разглядеть вывеску старой детской библиотеки с большим витражным фонарем, в которой теперь устроили кофейню, а еще кусочек будки, в которой спит Бурре. Но сегодня и будка, и кусты барбариса, которые господин Шверин собственноручно высадил под окнами, совсем скрылись под плотным одеялом из снежинок. Надо бы, когда снегопад закончится, проведать Бурре: вдруг того совсем замело в сугроб?

А если и мама потеряется в этом снежном море?

Тут кое-что привлекло внимание Кёрстен. Она даже привстала на цыпочки, чтобы разглядеть, что же с таким скрежетом и шумом двигалось в конце улицы. Что-то большое и темное, как гигантский жук.

- Кёрстен, сквозняк же! ‒ но девочка уже отодвинула защелку и потянула на себя тяжелую дверь. Та поддалась с трудом, ведь снаружи ветер тянул ее совсем в другую сторону.

- Боже правый… Но ведь сегодня даже не воскресенье? ‒ бабушка Ноэль ахнула и прищурилась, а другой рукой все же успела надеть на Кёрстен ‒ шапку, а Инге набросить на плечи шарф. Так они и стояли на крыльце, в чем выбежали. И судя по занавескам, за внеочередным выездом фру Росен наблюдала вся улица. А когда экипаж поравнялся с аптекой, из него на ходу выпрыгнула Хельга в своем зимнем меховом пальто на кроличьем меху.

- С чего это вы вдруг решили выбраться в город?

- Старая сова наконец-то решила обновить свои тряпки, хвала небесам! ‒ приглушенным голосом сообщила Хельга, а сама без конца притопывала на месте и терла озябшие руки. Наверное, очень холодно было тащиться в такую погоду от самого поместья, пусть и с поднятым верхом.

Сама фру Росен походила на ведьму с Запада, в своей черной мантилье и раскрытым зонтиком, который едва помещался в повозке. Удивительно, но помимо нее на сиденьях ватным облаком топорщилась перина в мелкую ромашку. На ее фоне державшая спину прямо графиня смотрелась ну очень курьезно и совсем по-домашнему.

- Хельга, мы и так опаздываем! ‒ через всю улицу раздался ее голос.

- Иду уже, иду! Пришлось возвращаться, ‒ прыснула Хельга, отвернувшись, чтобы хозяйка, чего доброго, не заметила. ‒ Доехали почти до околицы, а она в слезы: холодно мол, нет сил терпеть. Но дома сидеть тоже отказалась.

- Надо же, неужто на бал собралась? ‒ спросила бабушка. Сестра в ответ лишь махнула рукой, догоняя повозку, успевшую доползти до крайнего фонаря возле дома Кнута-младшего. Бедняга Локки, вот уж, наверное, никак не ожидал, что вытащат из теплой конюшни в такую погоду.

***

В ателье было пусто, тихо и пахло лавандой. Выписанные из-за границы обои модного оттенка гортензии и gris de lune[1] выглядели элегантно как при свечах, так и в рассеянном дневном свете. Каждое утро фру Дамммен привычно протирала высокие зеркала в простых, но очень эффектных посеребренных рамах и проводила полиролью по каждой завитушке обитых набивным шелком кресел.

И садилась с шитьем в руках у окна.

Сегодня снег, казалось, собрался засыпать весь Роннебю до самых крыш. Портниха даже подняла шторы: все равно на улице не было ни души. В такую погоду она чувствовала себя защищенной, укрытой от любопытных взглядов снежной или дождливой пеленой. Первое время досужие кумушки то и дело звонили в серебряный колокольчик над дверью. Но фру Даммен ясно дала понять, что не собирается понапрасну переводить предназначенный для гостей кофе и тратить время за пустыми разговорами. А цены у нее остались прежними, еще со времен старого ателье. То есть, доступными очень и очень немногим: тем же самым соседкам пришлось бы отдать месячный заработок лишь за то, чтобы снять мерки да подшить подол у платья.

В соседней комнате слышался шелест шелка и тяжелый стук рулонов. Если не этот шум, она бы давно позабыла о существовании мужа. Маленький, тихий, словно мышь, тот день-деньской просиживал в мастерской. Кажется, у него еще остались клиенты в столице, без них они бы не продержались. В этом богом забытом городишке она наконец-то обрела то, о чем давно мечтала: покой. Никто не задавал вопросов, не травил душу воспоминаниями. Жаль только, что разбитое сердце невозможно сшить даже самым искусным швом.

На стене между двумя зеркалами еще осталось место для одной вышивки. Рамочку она давно приготовила, и как раз сегодня закончила гобелен с видом на дворец Веккьо. Мягкая сепия стежков отлично сочеталась с цветом интерьера. А если не приглядываться, создавалось впечатление, будто вся стена хранит на себе фотографии с мест путешествий.

Пусть хоть так.

Вешая готовую картину на заблаговременно заготовленный гвоздь, фру Даммен уже предвкушала чашечку горячего чая с корицей, когда дверной колокольчик вдруг громко и требовательно зазвенел. И не один раз ‒ кто-то страшно неповоротливый и грузный силился пройти в узкую дверь, из-за чего колокольчик бряцал снова и снова, на весь магазин, пока хозяйка не умудрилась перехватить дверь и придержать ее для клиентов.

Посетительниц оказалось двое и обеих швея видела впервые. Старая леди, с трудом передвигающая ноги, и молодая девушка ‒ не поймешь по виду, компаньонка или же родственница. Но судя по запорошенным снегом нарядам, не похоже, чтобы им было по карману ее мастерство.

- Боже, ну и метель, ‒ фру Росен никак не могла отдышаться. Хельге удалось кое-как усадить ее в одно из кресел, и из-под обитых мехом туфель тут же натекла лужа прямо на начищенный паркет. Портниха недовольно поджала губы, но сдержалась. В конце концов, как говорил ее муж, с такой фамилией она была просто обязана обшивать и обихаживать прекрасных дам.

- Это же и есть лучшее ателье в городе, милочка? ‒ старуха вытащила из кружевной сумочки лорнет и приставила к лицу. Правда, стекла тут же запотели, так что разглядеть все как следует она не смогла. ‒ Как все… немного блекло.

- Будьте уверены, мадам, обслужим вам по высшему разряду, ‒ все-таки годы практики и муштра великого кутюрье не прошли для нее даром. А уж улыбаться она привыкла с детства, чтобы скрыть чуть перекошенную линию рта. Благо, что зубы у нее достались от матери, ровные и белые, как нить дорогого жемчуга. ‒ Не желаете ли взглянуть на расценки?

- Желаем, ‒ быстро сказала девушка, но ее спутница лишь замахала платком ‒ кипельно-белым, отметила про себя фру Даммен, и с элегантной вышивкой ришелье по уголкам.

- Ради такого важного дела, цены не важны. Платье нужно к четвергу, не позже. А фасон… что ж, надеемся, вы сумеете сотворить чудо за такой короткий срок.

- Разумеется.

Муж уже успел выйти из мастерской ‒ к слову, дамы его даже не заметили, ‒ и теперь внимательно вслушивался в их беседу. ‒ Как раз на днях мы получили новую партию тканей. Уверена, вашей дочери очень подойдут пастельные оттенки.

Обе посетительницы сперва опешили, а потом разом, как по команде, замахали руками. Из их сбивчивых объяснений, обильно сдобренных нервным смешком, портниха поняла, что шить предстоит на престарелую леди. Пожалуй, стоило раскопать на чердаке парочку журналов, доставшихся ей от пра-бабушки. Быстро прикинув объем работы, фру Даммен прибавила для острастки лишний нолик, чтобы гости поскорее ушли, и протянула лист бумаги той, что помладше.

Девушка икнула и в замешательстве посмотрела на хозяйку. Но та, вероятно, так и не успела хорошенько протереть свой лорнет, поскольку довольно кивнула и постучала ногтем по черной лаковой корочке чековой книжки. При виде витиеватого родового герба фру Даммен немного смягчилась, хотя графский титул совсем не обязательно идет бок о бок с состоянием, этого она успела насмотреться в модной столице.

Что ж, и впрямь у них давненько не было клиентов.

- Обождите минутку, пожалуйста, я возьму свой набор, ‒ задев плечом бисерную штору, она удалилась в соседнюю комнату, где муж уже успел расчистить стол и выложил несколько рулонов ткани.

- Это и еще вот это, ‒ она указала на лилово-синий шелк с отливом и отрез серебристого панбархата, к которому в комплекте шел рулон тончайшего шифона цвета грозовой тучи. ‒ Это, пожалуй, нет. А вот это можно попробовать, ‒ в конце концов, с чего она решила, что даме в возрасте ни в коем случае нельзя наряжаться в нежно-розовый?

Тем временем в приемной разгорался спор.

- Это же все, что у вас есть! ‒ горячо шептала Хельга прямо в уши графине. ‒ К чему так тратиться? Заехали бы в другой магазин, выбрали что попроще.

- Милая моя, ‒ устало отмахнулась фру Росен. ‒ Ты еще слишком молода и не знаешь, как важно оказать первое впечатление. А портниха, чувствую, справится молодцом.

- Думаете? ‒ проворчала девушка, ‒ По мне, так щерится она чересчур широко.

- Зато какая прямая спина, ‒ с восхищением покачала головой графиня, пытаясь расстегнуть тугие крючки на своем манто. ‒ Как аршин! Сразу чувствуется, благородное воспитание.

Фру Даммен усмехнулась про себя и прикрепила на запястье шелковую подушечку с булавками. Измерительная лента привычно легла в ладонь ‒ когда-то она решила, что вместо роскошных перьевых боа предпочтет носить на шее эластичную ленту с коварными делениями, при виде которой утонченные дамы бледнели и втягивали живот. Отделанный перламутром карандашик мышонком шмыгнул между страниц записной книжки, где еще остались записи прошлых лет. Пожалуй, пора было перевернуть пожелтевшую страницу и начать жизнь с чистого листа.

[1] оттенок серого

Случайный попутчик

Под утро со двора семьи Хёльм выехала повозка. Улле с братом еще спали, одна тетя Мадлен сонно проворчала что-то под нос, а после перевернулась на другой бок, чмокнув растрепавшиеся кудряшки племянницы. С приездом Инги дядя Альфред перебирался на диван в гостиную, а то и вовсе задерживался в лавке допоздна. И надо же было такому случиться, что вчера вечером, в аккурат когда он собрался закрываться и предвкушал горячий ужин с сардельками и картофельным пюре, зазвонил заставленный пустыми коробками телефон.

Признаться, он не сразу разобрал, о чем идет речь. Сперва говорила фру Росен ‒ сбивчиво, на грани истерики, затем трубку взяла Хельга, но из-за постоянных возгласов графини на заднем плане Альфреду пришлось раза три выспросить все детали. И все равно он до конца не разобрал: сломалось что-то в самой коляске или же в спине у конюха? В любом случае, требовалось срочно кого-то забрать с вокзала, очень важный гость, и не мог бы уважаемый Альфред быть так любезен…

Он и согласился, чего такого. А выехав спозаранку, порадовался, что загодя подготовил сани. Обитые красным войлоком сиденья смотрелись почти что празднично, не хватало только упряжи с колокольцами. Полозья скользили по свежевыпавшему снегу как по маслу, а снежинки все падали и падали. Зима окончательно вступила в свои права, на дворе уже декабрь. В эту воскресную службу отец Себастьян, а с ним и все семьи Роннебю, зажгут первую свечу Адвента и станут ждать время волшебства и подарков.

Он уже заранее все заготовил и убрал заветные свертки подальше от глаз. Расшитая стеклярусом шаль для жены, игрушечная железная дорога для мальчишек ‒ он о такой мечтал всю свою жизнь, вот и будет повод вместе поиграться. Инге он еще в прошлом году обещал подарить кролика, и как раз на днях одна снежно-белая крольчиха обещала принести потомство.

Себе он ничего не купил. И несмотря на осторожные расспросы Мадлен, ума не мог приложить, чего ему действительно хотелось бы на праздник. Похоже, дело и в этот раз грозило обернуться новыми носками и пачкой табака, как и во все предыдущие годы. Его дорогая женушка не страдала слишком богатой фантазией, а потому старалась выбирать подарки с пользой.

- Тпррру! Да погоди же ты, Фригг!

Кажется, он задумался. По крайней мере, фигура путника словно бы из ниоткуда возникла в снежной пелене. Видать, не ему одному потребовалось спозаранку на вокзал.

- Никак гуляем ни свет ни заря?

Незнакомец улыбнулся и коснулся шляпы. Блеснула на шейном платке брошь-стрекоза ‒ такие были в моде давным-давно, он лично подарил жене божью коровку на малахитовом листке, жаль, ребятишки куда-то заиграли. С виду путник был одет прилично, если не сказать, богато. Так почему же добирался пешком?

- Хотите, подвезу?

- С превеликим удовольствием, ‒ очень по-старомодному ответил мужчина, легко запрыгивая на козлы рядом с возницей. Альфред еще обратил внимание на обувь незнакомца: легкие замшевые туфли нисколько не промокли, будто тот вышел из дома пару минут назад, не больше.

Однако же, до города было пешком час с небольшим, а во всей округе жилья не было до самого соседнего Бюсторпа.

- Тоже встречаете кого?

- Да, давненько это было, ‒ в руках попутчик держал сверток, и приглядевшись, Альберт разглядел нежно-розовые колокольчики дождевых лилий. Такие он видел только раз, в городской оранжерее в Стокгольме, и Мадлен все сокрушалась, что не может выращивать эту красоту у себя дома. ‒ Много воды утекло, не знаю, с чего и начать. Вот, думал, выйду пешком, поразмыслю в дороге…

Обычно смирная Фригг недовольно фыркала и трясла челкой. А самого Альфреда не покидало ощущение, что с этим незнакомцем они уже где-то встречались.

Причем, задолго до его рождения.

Он прокашлялся, чтобы прогнать невольный холодок внутри, и похвалил себя за привычку всегда носить с собой в кармане железную подковку, на всякий случай. А путник принялся насвистывать мелодию, которая тоже показалось до боли знакомой. Ту, которой он сам когда-то научил своего сына.

- Вы же не местный? ‒ с каждой минутой подозрительное недоверие к незнакомцу все росло, а вместе с ним возникало чувство необъяснимого любопытства. ‒ Что-то я вас раньше нигде не видел.

- А ты вспомни, Фреди, ‒ тихий голос попутчика отозвался майской свежестью. Внезапно нахлынувшие воспоминания порывом ветра бросили в лицо пригоршню лепестков с цветущих каштанов. Эдвард, его малыш, в матроской рубашечке и темно-синих шортах, сидит у него на руках. Мадлен, тоже нарядная, смеется рядом и глаза у нее ярче, чем распахнутые небеса у них над головой. Треплются на ветру разноцветные флажки, невидимый оркестр играет туш. Кажется, весь Роннебю высыпал на улицы цветастой шумной толпой. Кто-то пускает мыльные пузыри, и его сынишка смешно тянет к ним свои сморщенные ручонки.

Или… это он сам, в забытом детстве, гуляет вместе с родителями на праздновании Мидсоммара? В ладони зашевелился ярко-желтый парус ‒ крохотный кораблик из стружки подарил выстрогал ему отец, и мальчику страсть как не терпелось испытать его в ближайшей луже. Но отец продолжает шагать сквозь толпу, крепко держа его на руках ‒ и цветочный вихрь мало-помалу превращается в самую настоящую метель…

Наваждение прошло, а сам Альфред осознал, что телега стоит поперек дороги, вся запорошенная снегом. Фригг мерно жевала проглядывающие из-под снега пучки сухостоя. А у него в руке оказался… нет, не кораблик, а всего лишь свернувшийся сухой лепесток.

- И почудится же всякое… ‒ пробормотал он, оглядываясь по сторонам. Попутчика, естественно, уже и след простыл. А на снегу не было никаких следов, кроме отметин от полозьев и ровных полукружьев подков. Точно бес попутал.

Натянув вожжи, Альфред кое-как выровнял сани. Впереди уже показались кирпичные башни и стеклянная арка вокзала. Сколько времени прошло? Гости фру Росен наверняка уже его заждались.

***

На полупустом перроне одиноко стояли двое. Женщина в сером костюме-двойке, проглядывающем из-под распахнутого пальто, и мальчик. Пара потрепанных чемоданов с оббитыми уголками составляли весь их багаж ‒ и женщина не сводила с них глаз, попутно вглядываясь в рассеянную дымку вокзала. Ее шляпка сбилась набок, льняные волосы растрепались, и ей очень хотелось достать из багажа сверток с бутербродами и горячим полупустым термосом. Но на плече у нее дремал сын, а на перроне с минуты на минуту должен были появиться тот, кто откроет перед ними новую страницу жизни ‒ именно этой пафосной формулировкой адвокат убедил ее воссоединиться с семьей покойного мужа.

Тот телефонный звонок прозвенел как гром среди ясного неба. До этого ее жизнь была сплошь чередой отрывистых записей в дневнике, без вразумительного сюжета и с печально предсказуемым финалом. После войны многим пришлось нелегко, особенно одиноким матерям с ребенком на руках. Первое время она еще как-то выкручивалась, сумела продать кое-какие вещи мужа, и даже подумывала повторно выйти замуж. Но тревога за будущее сына подтачивала ее с каждым днем, пока от прежней бойкой деловитой Линн, сумевшей очаровать потомка древнего графского рода, не осталась лишь тень измученной женщины в заштопанных чулках и парой крон за душой.

Почему с ней связались именно сейчас? Честно говоря, в душе Линн признавалась самой себе, что еще немного ‒ и она бы сама принялась разыскивать родственников, оборвавших с ее мужем все связи. На себя она особо не рассчитывала, но Ларри, ее бедный, болезненный мальчик, заслуживал хотя бы получить достойное образование.

- Узнаю фамильные черты Росенов, ‒ господин в черном приблизился так неслышно, что его можно было принять за посланника иного мира. У Линн внутри даже все похолодело, но она заставила себя улыбнуться в ответ. ‒ Сразу видно, что ваш сын благородных кровей.

- Вы очень добры, ‒ выдавила из себя женщина. Под немигающим пристальным взглядом господина Мауэра ей стало совсем неуютно. Ларри так и вовсе сжался в комочек и ни на секунду не отпускал ее руки. ‒ Хороший у вас одеколон. Сразу запахло… весной.

- Поверьте, это вы принесли с собой майский аромат, ‒ сухо улыбнувшись одними губами, адвокат подал ей руку. Помощник в это время легко, как пушинку, подхватил их нехитрый багаж, и они направились к выходу.

В дверях Линн столкнулась с рослым мужчиной в обмотанном вокруг шеи ярко-желтом шарфе. Почему-то этот шарф вкупе с раскрасневшимся носом и запотевшим пенсне придавали ему такой курьезный, по-детски наивный вид, что она чуть не расхохоталась.

- Эге, голубчик Альфред, какими судьбами? ‒ чуть прищурившись, спросил Мауэр. Незнакомец наконец протер очки и растерянно уставился на них слезящимися с холода глазами.

- Кажется, тебя подрядили встретить госпожу Линн с сыном, не так ли? ‒ адвокат критически осмотрел укрытые одеялом сани и запорошенную снегом Фригг, в нетерпении бьющую копытом. ‒ Что ж, моя драгоценная фру Росен, не желаете прокатиться? Лучше узнать местные обычаи, так сказать?

По правде, Линн предпочла бы яркие, сказочные сани холодному автомобилю. Да и Ларри заметно оживился. Но адвокат уже коршуном вцепился в худенькое плечо мальчика, заставив его сесть рядом с собой на скользкое кожаное сиденье. Бросив на лавочника извиняющийся взгляд, женщина покорно заняла место рядом с водителем.

- Прошу меня простить, но наследника я вам не доверю, ‒ скрипуче рассмеялся Мауэр. ‒ Сперва довезу его домой в целости и сохранности, а там уж гуляйте, катайтесь, сколько душе угодно.

Черный форд укатил, оставив в воздухе едкий запах выхлопных газов, оставив Альфреда в полном одиночестве. Некоторое время он так и стоял в растерянности, а потом, махнув рукой, принялся разворачивать сани.

- Извините… прошу прощения?

У молодого парня зуб на зуб не попадал. Конечно, если оказаться на морозе в легкой куртке и надвинутой на оттопыренные уши кепке. Пряча в рукавах покрасневшие ладони, парень переминался с ноги на ногу в своих грубых ботинках, натянутых прямо на босу ногу.

- Не могли бы вы подвезти меня до… поместья. Ро-ссен, кажется, ‒ юнец извлек из нагрудного кармана измятую бумажку с адресом. ‒ Это где-то неподалеку, в лесу.

Снова это треклятое поместье!

И хотя Альфред не имел ничего против графини или ее гостей, недавнее происшествие оставило в душе тот еще неприятный душок. Да и парень, если присмотреться, тоже слишком уж напоминал рождественские открытки: огненно-рыжие волосы, зеленые глаза, и застиранная одежда до сих пор не потеряла оттенок листвы. Не хватало еще одного фейри ему на голову!

- Прости, парень. Не по пути нам с тобой, ‒ буркнул лавочник, понукая уже задремавшую было кобылу.

Приятные хлопоты

Казалось бы, она столько раз ходила одной и той же дорогой к Замку, но сегодня все выглядело иначе. Может быть, оттого, что сегодня рядом с ней шла мать, держась за вторую ручку корзины?

К слову, о корзинах. Бабушка все-таки хватилась пропажи и сегодня все утро сетовала, что в доме перевелись все вязаные кошелки и плетеного короба не сыщешь. А все потому, что кое-кому было лень приносить тару обратно. Сол настолько освоился в своем новом доме, что даже научился заваривать вкуснейший чай с земляничными листьями, а еще превратил накрытый тряпьем деревянный ящик в самый настоящий террариум для сверчков. Так что холодными вечерами все вшестером, включая Бамсе, устраивали пикники с зажмуренными глазами, собрав в одной комнате все вязаные половики, и представляли, что они сидят на лесной поляне. Кот, кстати, облюбовал себе самую большую корзину и вылезать из нее отказался наотрез.

- Надеюсь, наша Хельга там еще жива. Альфред вчера сказал, что она по телефону чуть не плакала, ‒ мать переменила руку, отчего Кёрстен пришлось обойти и взяться с другой стороны. Эх, и наложила же бабушка всякой снеди! По дороге Кёрстен уже перепала половина сосиски с перетертым сладким перцем и помидорами. Маринованная селедка могла спокойно почивать на самом дне, под кучей свертков ‒ честно говоря. девочка сомневалась, что ее вообще кто-то захочет есть; тарелку с хрустящими хлебцами бабушка укутала аж в два полотенца, хотя мама ее отговаривала, ведь их можно было всегда подогреть на раскаленной сковороде. Наверное, она просто не пробовала готовку Бо… А самой тяжелой оказалась кастрюлька с молочной рисовой кашей, щедро сдобренной цукатами.

Они едва успели пройти стертый указатель с витиеватой надписью, а уже начало темнеть. Зато, на подступах к поместью, Замок встретил их такими залитыми светом окнами, что мама ахнула. Обычно фру Росен экономила каждую свечку, но сегодня, ради приезда гостей, решилась на неслыханное расточительство: даже на чердаке переливался разноцветными огнями старенький фонарик с движущимися картинками.

Двери были не заперты, что тоже было весьма нетипично. В холле стоял густой аромат хвои: повсюду, на лестничных перилах и вдоль обитых дубовыми панелями стен, были развешаны зеленые гирлянды, и кое-где еще даже блестели росинки талого снега. А на круглом столике в вазе стоял огромный букет из хрупких веточек жасмина, вперемешку с розмарином. Нежные белые цветы казались снежинками на фоне сочных зеленых листьев.

- Ау, есть кто? ‒ позвала Кёрстен. Из бокового коридора вальяжно, не спеша вышла желтая кошка и уселась в аккурат посреди комнаты. ‒ Элизабет, где все?

Кошка прекратила вылизываться и уставилась на них своими большущими, мутно-зелеными глазами с узкими зрачками. На шее у нее сегодня был повязан нарядный красно-зеленый бант, но кажется, Элизабет он вовсе не нравился, раз уж она повалилась на спину и попыталась сорвать лапой надоедливый золотистый бубенчик на конце ленты.

- Может, все отправились на вокзал, встречать гостей? ‒ предложила мама. И тут наверху хлопнула дверь и сразу стало очень шумно.

Фру Росен в красивом платье, какого Кёрстен еще никогда не видела, быстро-быстро спускалась по лестнице, позабыв про трость. Сегодня ее наряд уже не был таким многослойным, как обычно. Наоборот, графиня казалась непривычно голой, с оголенной шеей, на которой поблескивала нитка пожелтевшего жемчуга, и сморщенными руками, закутанными в отрез темно-серого шелка. Расшитый бисером подол немного не доставал до пола, приоткрывая украшенные пряжками носки войлочных туфель. За старухой по пятам следовала Хельга в сбитом набок чепце, и еще незнакомая Кёрстен женщина в строгом черном платье. Щеки у женщины были все в красных пятнах, а губы поджаты, будто она долго сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Судя по всему, все трое что-то горячо обсуждали, и уже очень давно.

- И все равно, не кажется ли вам, что оно слишком короткое? ‒ тревожно спрашивала фру Росен, на ходу теребя длинные атласные перчатки, закрывающие ее руки до локтя.

- Не кажется, ‒ буркнула Хельга, путаясь в ворохе разноцветных шалей. ‒ В той длине, что вы просили, уже лет сто никто не ходит.

- Дорогая моя, я прожила на свете девяносто девять лет, и из них шестьдесят женщине считалось неприличным оголять свои мосолыжки! ‒ с достоинством ответила графиня, вздернув нос ‒ и при этом чуть не покатилась со ступенек, наступив на бахрому. Хорошо, женщина в черном успела ее вовремя подхватить, хотя сама при этом выронила записную книжку. Ярко-синий карандаш выпал и закатился под лестницу, где им тут же заинтересовалась Элизабет.

- Вы хотели сказать, лодыжки?

- Я имела в виду то, что я сказала, ‒ холодно отозвалась фру Росен и всплеснула руками, завидев маму Кёрстен. ‒ А вот и вы, милочка! Нам как раз нужен ваш совет. Подскажите, какую шаль вы посоветуете к этому платью?

Пока мама ворковала над ворохом ярких тряпок, а графиня жаловалась ей на холод, и на то, что вопреки хорошему вкусу вынуждена надеть валенки с вечерним платьем ‒ а как же иначе, ведь у нее разбитые артритом ноги! ‒ кошка перестала гонять карандаш и навострила одно ухо в сторону галереи. А там, небрежно облокотившись на перила, оказался сам Эйнар собственной призрачной персоной.

- Ну наконец то, а то я уже устал подавать тебе знаки, ‒ ее знакомый тоже сегодня принарядился, в темно-лиловый расшитый сюртук старомодного покроя и явно карнавальной полумаской на тонкой цепочке. Дополняли образ белоснежные чулки с подвязками и начищенные скрипучие башмаки на каблуках, украшенные серебряными пряжками. ‒ Вот, ничего более подходящего не нашел, ‒ пожаловался он, оборачиваясь кругом, чтобы Кёрстен могла получше его рассмотреть. Усыпанное капельками хрусталя ажурное кружево красиво переливалось в полумраке. ‒ Ну и суматоха у нас царит, уже третий день подряд.

Сверху была видна забавная тика с подпрыгивающей птичкой, спрятавшаяся в пышно взбитом шиньоне графини. А женщина в черном уже успела отобрать у кошки карандаш и теперь скромно стояла в сторонке, дожидаясь, когда же дамы наконец перестанут щебетать и определятся.

А позади ровными рядами выстроились фамильные портреты. Как удачно оказалось, что они с призраком остановились в аккурат напротив полотна, изображающего фру Росен в молодости. Хельга часто его показывала, когда Кёрстен приходила в гости. Золотисто-персиковый шелк мягко обрамлял худенькие плечи девушки, а блестящие волосы по цвету напоминали яблочную патоку.

- Я думала, она закажет себе что-то похожее, но почему-то заказали серое…

- Серый цвет не всегда был скучным, ‒ Эйнар смотрел на портрет с такой теплотой во взгляде, будто гордился собственной дочерью. ‒ Когда-то его считали верхом элегантности. Моя матушка, к примеру, любила сочетать его с розовыми страусиными перьями. Семья Росен неспроста выбрала для себя цвет грозового неба. Как говорил наш основатель: все грозы пройдут над Роннебю, а поместье будет стоять крепко.

- А вот и дрова, наконец-то!

Резкий голос графини заставил их обернуться. В дверях и вправду показалась внушительная вязанка дров ‒ а следом за ней, бочком, кое-как протиснулся дядя Альберт.

А кто это с ним?

- Вы, юноша ‒ как бишь вас? ‒ прищурилась фру Росен на худосочного паренька в зеленом свитере. Тот, спохватившись, хотел было поклониться, но это не так просто сделать, если руки заняты сосновыми чурбанами.

- Я Лукас, ваша светлость.

Кёрстен чуть не прыснула. «Ваша светлость» ‒ кто же в наши дни так обращается к людям? Но фру Росен, похоже, это польстило.

- Ну, хоть хорошим манерам вас научили, ‒ довольно произнесла она, смерив парня взглядом с головы до кончиков запорошенных снегом сапог. ‒ Вижу, обувь нашего конюшего вам как раз впору. И раз уж вы так вовремя приехали, будете прислуживать сегодня за столом. Моя горничная, как видите, обожгла руку, так что одна не управится.

Действительно, правая ладонь Хельги была перебинтована. Оставалось надеяться, что в доме еще осталась бабушкин бальзам с пчелиным воском и алое ‒ Кёрстен сама не раз и не два мазала им комариные укусы и царапины, без которых не обходился ни один поход в лес.

- Я бы посоветовала вам… кхм, причесаться, ‒ фру Росен неодобрительно взглянула на торчащие из-под вязаной шапчонки огненно-рыжие вихры. ‒ А госпожа Даммен, я полагаю, изволит задержаться на ужин, а заодно поможет подогнать под вас лакейскую ливрею.

Неизвестно, что на этот счет думала сама фру Даммен, судя по нервно дергающемуся кончику карандаша, зажатому в ладони, но за окном тем временем уже совсем стемнело, так что даже мама согласилась заночевать сегодня в поместье ‒ а заодно помочь накрыть праздничный стол.

- Гости уже вот-вот будут, а у нас еще ничего не готово! ‒ сетовала графиня, осматривая выстроившиеся в ряд соусники, масленки и подставки под салфетки. Казалось бы, бабушка наложила столько всяких угощений, но во время сервировки выяснилось, что большая часть приборов пустует. Пришлось импровизировать ‒ и наложить в фарфоровую икорницу мясной фарш с овощами, а в плетеную конфетницу на ажурных ножках поставить букет физалиса, подвесив к веточкам мятные леденцы. Вообще, если посмотреть, больше всего на столе было зелени из оранжереи. Они что, будут закусывать бабушкины пирожки травой, как козочки?

- Вы так весь день говорите, а ведь время уже к вечеру. Вдруг случилось что? ‒ старая Бо, нарядившаяся по такому случаю в кружевной чепец и накрахмаленный фартук с оборками, то и дело бегала к входной двери и возвращалась с все более озадаченной. Действительно, если судить по рассказу дяди Альфреда, гости уехали раньше него, так отчего же еще не появились?

- Может, выйти их поискать? ‒ призрак обнаружился возле библиотеки, задумчиво сидящим на подоконнике. Снаружи вокруг крыльца образовался круг медово-теплого света от фонаря, а дальше ‒ темнота, вплоть до самых ворот, где едва мигала сквозь пургу ярко-оранжевая звездочка ‒ Ты ведь знаешь, где они?

- Знаю, ‒ Эйнар улыбнулся одними уголками губ, продолжая теребить кружевную манжету. ‒ Скажу больше: это я их задерживаю, пока дом подготовится к их приезду. Первое впечатление, сама понимаешь. А мне очень важно, чтобы им у нас понравилось.

- Если только они не продрогнут насквозь, ‒ хмуро заметила Кёрстен, пристраиваясь рядом. Пожалуй, во всем доме сейчас это было единственное тихое место. ‒ И дорогу скоро заметет.

- Насчет этого не беспокойся, мои друзья об этом позаботятся. Лесные друзья, ‒ пояснил Эйнар, заметив интерес в ее глазах. Ну да, самое время поиграть в Белоснежку и попросить помощи у зайцев и перепелок. ‒ Не веришь? Впрочем, сейчас это не так важно. После узнаешь.

Девочка пожала плечами. Подумаешь, если захочет, она может поверить во что угодно.

- А кто именно приедет?

- Ты сама слышала. Наследник, который однажды станет хозяином этого дома. ‒ Эйнар с досадой стянул с головы напудренный парик с буклями, на котором кое-где еще виднелись остатки паутины. ‒ Этот мальчик для меня очень важен. И не только для меня ‒ для Замка тоже, и для всего леса, да и для всего Роннебю в целом.

Бросив последний взгляд на дорожку перед домом, призрак нехотя поднялся.

- Будь другом, посторожи за меня? Пойду-ка я все же переоденусь. Вряд ли гостей впечатлит весь этот чердачный маскарад.

После Эйнара в воздухе остался ощутимый запах нафталина. А еще ‒ морозный след от туфель на паркете. Если кому-то вздумается сюда зайти, как ей объяснить эти странности?

Спрыгнув с подоконника, Кёрстен прошла несколько шагов, стараясь ступать точно по слегка похрустывающим инистым следам, которые тут же начали таять. А потом попыталась достать до шпингалета, чтобы впустить немного морозного воздуха в коридор. И ‒ увидела, как в конце аллеи, под покровом метели, наконец-то показался черный жук автомобиля гостей.

***

Ей говорили, что это глушь, что поместье доживает свои последние дни, отданное на милость сквознякам и полчищам клопов. Возможно, сыграла роль долгая дорога по снежным заносам, во время которой ей пришлось несколько раз садиться за водительское сиденье, пока господин Мауэр с помощником толкали автомобиль вперед. Как бы то ни было, когда перед ними наконец-то предстало поместье семьи Росен, Линн словно наяву увидела одну из иллюстраций к волшебным сказкам: залитый светом дом переливался, словно елочная игрушка, окруженный частоколом седых елей. Внутри, вопреки ожиданиям, не оказалось никаких сквозняков, и так славно пахло еловой хвоей!

А хозяйка ‒ адвокат описывал ее как выжившую из ума столетнюю старуху, передвигающуюся к кресле на колесиках и закутанную в кружева прошлого века. Но вместо нее им навстречу вышла бодрая, пусть и в возрасте, женщина с добрым морщинистым лицом и в явно новом, очень эффектном платье из серого бархата с переливом. Поначалу Линн даже подумала, что ошиблась, если бы не знакомый профиль и серые глаза ‒ фамильная черта всех Росенов.

- Долго же вы добирались, милочка, ‒ фру Росен запечатлела на щеке невестки пахнущий лавандой поцелуй и потрепала по волосам сонного Ларри. ‒ А вот и наш дорогой племянничек!

- Прошу нас извинить, немного задержались.. . ‒ господин Мауэр почти бегом прошествовал в гостиную, поближе к пылающему огню в очаге, да там и остался, по-свойски растянувшись в одном из кресел. ‒ Вы не возражаете? Спину немного прихватило.

- О, как я вас понимаю. Видите ли, мой кучер тоже пострадал во время всей этой суматохи. К счастью, ‒ графиня подмигнула дяде Альфреду, ‒ мир не без добрых людей, так что мы все-таки смогли как следует подготовиться.

- И превзошли все ожидания, ‒ разморившись в тепле, адвокат напоминал сейчас огромного кота. Кёрстен сверху было очень удобно наблюдать за всеми из-за балюстрады. Господина Мауэра она знала и, честно говоря, недолюбливала. Мама обращалась к нему после смерти отца, но судя по ворчанию бабушки, особой помощи не добилась. Может, потому, что у них не водилось больших денег?

Мальчик, о котором говорил Эйнар, выглядел совсем маленьким. Вряд ли он был старше Кёрстен, и со своим остреньким личиком и огромными глазами он был похож скорее на мышонка, чем на наследника графа. Насквозь продрогшая женщина в пальто, наверное, его мать ‒ и, судя по виду, сейчас она больше всего мечтала о горячей ванне и теплой постели с грелкой.

- Поехали бы со мной ‒ уже давно бы дома оказались, ‒ дядя Альфред предложил женщине крышку от термоса, который всегда возил с собой. ‒ Выпейте, а то сейчас будет ужин, десерт, то, се… Сразу согреетесь!

Судя по тому, как закашлялась гостья, в термосе был не совсем простой чай. Но зато щеки у нее сразу порозовели, а глаза заблестели.

- Кому нужно попудрить носик и причесаться ‒ прошу за моей горничной, ‒ фру Росен окинула красноречивым взглядом растрепанную укладку и помятый клетчатый костюм Линн. А мальчик оказался в довольно симпатичном синем костюмчике, больше похожем на школьную форму с ярко-желтым галстуком в полоску. Рукава, правда, были для него чуть маловаты, и потому он то и дело смущенно одергивал манжеты. А потом внезапно посмотрел наверх ‒ и встретился взглядом с Кёрстен.

- Ты чего? ‒ зашипела она на призрака, который шустро пригнулся вместе с ней. Ему-то что бояться, раз все равно невидимый?

- Тсс, думаешь, он меня видел? ‒ на сей раз Эйнар и вправду казался испуганным, хотя вид у него снова был приличный: строгий костюм из черного бархата и голубой шейный платок, застегнутой все той же булавкой со стрекозой.

- Не переживайте, вряд ли он что-то разглядел.

Ведь на столе было столько всего! Впрочем, непреклонная фру Росен по-прежнему считала, что детям за столом не место. Поэтому Кёрстен и Ларри заставили выпить горячего молока с медом и большим куском лимонного пирога, а затем отправили спать. И уже перед самым уходом, девочка успела заметить, как серебряная паштетница боком-боком отодвинулась подальше от господина Мауэра, норовившего измазать половину ее содержимого на огромный поджаренный тост.

- Это правда обязательно?

Слишком много впечатлений за один вечер. А теперь еще Линн ошарашили сообщением, что ей непременно нужно сшить новое платье ‒ не хуже, чем у хозяйки дома.

- Я же и не знаю здесь никого. К чему мне устраивать приемы?

- Завтра в Роннебю устраивают рождественскую ярмарку. Отличная возможность завести новые знакомства, ‒ сантиметровая лента скользила по худенькой фигуре, и фру Даммен привычно записывала размеры в книжечку заново отточенным карандашом. Кошка успела оставить на нем пару отметин, но в целом катастрофы удалось избежать. Пусть для остальных это показалось бы странным, но она терпеть не могла, когда посторонний, непривычный карандаш царапал бумагу, потому-то заказала для себя целую коробку удобных, шелковистых грифелей.

- Я ведь даже еще не знаю, останемся ли мы здесь надолго, ‒ сонно пробормотала новоиспеченная графиня. Чуть подняв бровь, портниха пожелала женщине доброй ночи. «Задержимся», как же. Будто бы не понимает, что ее судьба и жизнь ее сына теперь крепко-накрепко вплетена в фамильный гобелен старинного рода.

Проверив сына, ‒ Ларри спал как убитый, накрытый для верности парой одеял и ‒ боже правый ‒ самой настоящей тигриной шкурой, ‒ Линн вернулась в свою спальню, чувствуя себя неловко в своем застиранном пеньюаре и хлопковой ночной рубашке. Ключ в двери она повернула дважды, и всерьез заглянула под кровать и во все шкафы, чтобы убедиться, что из гардероба не выползет поздороваться какой-нибудь семейный скелет. И все же, задув свечу, не могла не признаться себе, что ей здесь нравится. И все эти люди, то, как их привечали, почти убедили ее, что они с сыном оказались у себя дома.

И кто-то даже оставил ей на подоконнике букетик цветов посреди зимы, вот чудо. И, засыпая, Линн продолжала сквозь ресницы рассматривать залитые лунным светом хрупкие чашечки соцветий, похожих на маленькие лилии с бледно-розовой серединкой.

Лакричные леденцы и борода Барабаса

Ларьки с сувенирами и угощением расположили по периметру городской площади. Как удачно, что когда-то, давным-давно, городской совет решил посадить перед зданием ратуши елку ‒ и сейчас она разрослась в настоящую рождественскую красавицу, избавив горожан от надобности каждый год рубить и устанавливать к декабрьским гулянкам новое дерево.

За всю дорогу фру Линн не произнесла ни слова, лишь зябко куталась в турецкую шаль, щедро одолженную графиней. Кёрстен показалась, что женщина и рада была завести разговор, но отчего-то боялась. Или стеснялась самого своего присутствия в поместье.

- Брат фру Росен женился против воли родителей, ‒ ввела их в курс дела Хельга, пока они с матерью собирались к завтраку. ‒ Иду я, уже иду! ‒ это из комнаты графини то и дело слышался требовательный стук. Если бы не вышедший из строя колокольчик, у всех бы уже уши закладывало от настойчивого перезвона. ‒ Ну вот, дошло до того, что он тайком обвенчался и уехал с женой не то в Норвегию, не то еще куда подальше… Даже сыну дали фамилию матери, так что Ларри у нас не просто Росен, а Ис-Росен!

И, как сказала мама, фамилия у него переводится очень по-зимнему: «заиндевевшие розы». Кёрстен даже немного позавидовала. Раньше она считала, что у их семьи самая красивая фамилия: Таубе, голубка. И даже упросила мать купить им свечку в форме белоснежного голубка ‒ та так и стояла на верхней полке книжного шкафа, рядом с фотографией отца и шкатулкой, где мать хранила его письма.

До главной площади оставалась еще пара кварталов, а в воздухе уже умопомрачительно повеяло ароматом жареного миндаля и горячего шоколада. И хотя с утра им удалось плотно позавтракать булочками с маслом и съесть не меньше трех сваренных вкрутую яиц, Кёрстен поняла, что ни за что не откажется от кулька с жареными каштанами или горячих вафельных трубочек с кремом.

- Бабушка! ‒ завопила она и кубарем скатилась с повозки. Лукас, который сегодня впервые взялся править Локки, немного не рассчитал, что мерин был глуховат, так что они все вместе чуть было не наехали на фигурный прилавок ларька с пряжей ‒ а где же еще, позвольте спросить, бабушка Ноэль смогла бы застрять так надолго? В руках у нее, к радости Кёрстен, был заветный замшевый мешочек, куда они дружно весь год откладывали мелочь специально для такого случая.

Дядя Альфред занял ларек по соседству ‒ теперь понятно, почему его не было видно за завтраком. Тетя Мадлен хлопотала рядом, на все лады расхваливая собственноручно вылепленных садовых гномов в красных остроконечных шапочках. К каждому полагался бесплатный подарок: покрытый белой эмалью рождественский уголок, которые Улли с дядей Альфредом старательно выпиливали из фанеры не один месяц. Такой можно было закрепить на дверном карнизе, и по всей комнате сразу же разливалось уютное предвкушение праздника. И пусть у оленей рога были сплошь покрыты заусенцами, а стволы у елей заметно клонились к земле, но на месте покупателей Кёрстен предпочла бы, чтобы уродливые гномы шли бесплатным довеском к милым композициям, а не наоборот: уж слишком большие носы были у карликов, словно картофелины со вздувшимися бородавками, а сморщенные колпаки спускались гномам на самые глаза, так, что было не понять, добрые они или злые.

Покупатель, седой старик с такой длинной бородой, что ее завитой конец заканчивался почти у самых сапог с ярко-алыми раструбами, ‒ судя по всему, и сам уже был не рад, что связался с тетей Мадлен, но все же отсчитал деньги за самого сморщенного гнома в ярко-желтом шарфе. Тетя Мадлен непременно вручила бы ему и второго, но руки старика и без того были заняты покупками. Когда он повернулся, Кёрстен увидела, что шоколадки в ярких обертках торчат у него из оттопыренного кармана пальто вместе с пожелтевшей программкой. Оттуда же свисал обрывок бечевки со странными узелками, похожими на письмена индейцев, о которых ей читала мама.

- Крупноват, но сгодится, ‒ вздохнув, покупатель отсчитал деньги и сунул гнома за пазуху, где уже ютилось с полдюжины разноцветных свертков. Довольная Мадлен бросила звонкие монеты в коробку и толкнула в бок отчаянно скучавшую Ингу.

- Ну же, гляди веселей и не забывай улыбаться. Один упущенный клиент уведет еще с десяток, помнишь?

Инге было все равно, хоть с десяток, хоть сколько. Она с тоской смотрела то на карусель, где на позолоченных единорогах вместе с детьми катались позабывшие обо всем на свете взрослые, то на заслоненных толпой уличных артистов. Отсюда виднелись только всполохи ярко-алых костюмов, да изредка один из акробатов, худенький мальчик в обсыпанном блестками трико, взбирался на позолоченный шест и изгибался во все стороны, будто костей у него не было и в помине.

И тут Инга наконец заприметила их с Хельгой.

- Кёрстен, иди сюда! ‒ замахала она, радостно выскальзывая из-за прилавка, хотя для этого ей пришлось встать на четвереньки и пролезть под баррикадой из ящиков и деревянных черенков от лопат.

Улле, занятый тем, что закутывал в солому купленные совки и скребки с ручками, выкрашенными в красно-зеленую полоску, тоже поднял голову и приветливо осклабился. Язык у него был совершенно черным, а зубы чернильно-синими из-за пирожков с засахаренной черникой. И тут он увидел Ларри, и тотчас насторожился и напрягся, словно волчонок, завидевший чужака на своей территории. Новоиспеченный наследник и без того жался в своем пальтишке, а теперь и вовсе втянул голову в плечи и сразу стал будто меньше ростом. Но кулаки все-таки сжал, и пристально уставился на Улле своими серыми глазищами на пол-лица.

- Ну, чего вы? ‒ Хельга крепко обхватила их обоих и немного покружила. Кёрстен давным-давно привыкла к ее выкрутасам, а вот Ларри не ожидал, споткнулся и непременно упал бы, не успей сестра подхватить его за шиворот. ‒ Пусть взрослые разбираются с семейными проблемами. А вы дети, вот и веселитесь!

- Я бы не хотела… ‒ неуверенно начала госпожа Линн, но мама Кёрстен уже отсчитала им всем, включая Ингу и Нильса, по целой кроне мелкими монетками. Краем глаза Кёрстен видела, как недовольно поджала губы тетя Мадлен ‒ для нее это было сущее расточительство. ‒ Полноте, фру Росен, дайте детям привыкнуть друг к другу, они сами во всем разберутся. А Кёрстен присмотрит за Ларри, чтобы его никто не поколотил, верно? ‒ и Хельга выразительно посмотрела на Улле.

Что ж, вот они на свободе, ‒ подумала Кёрстен, когда бабушка увела маму и госпожу Линн в маленькое кафе, попить кофе с пирожными в честь праздника. У каждого в кулачке были зажаты блестящие эре, а вокруг было столько всего, что глаза разбегались!

Стоило ли им начать с лотереи? В прошлом году Кёрстен выиграла замечательного пушистого кролика, а вот Инге досталась самая обыкновенная дудка, какой балуются малыши. Она тогда очень обиделась и отдала свой выигрыш Нильсу ‒ и тот на радостях дудел в нее весь вечер, пока не пришло время основательно подкрепиться копчеными колбасками и имбирным кексом.

А может, разориться на целых двадцать эре и купить Ларри рукавички? Вон у него какие холодные руки, прямо ледышки.

В конце концов Кёрстен решительно взяла маленького Росен под локоть и потащила его к ближайшему ларьку с игрушками. Уж если что-то делать, то основательно, и самое лучшее ‒ основательно обойти площадь по всему периметру, чтобы не пропустить ничего интересного.

- Инга! ‒ догнал их возмущенный окрик тети Мадлен. Рядом с ней смущенно бубнил что-то дядя Альфред, видимо, уговаривал ее не сердиться и дать возможность детям как следует повеселиться в праздник. Какой же он все-таки добрый! Кёрстен пообещала себе, что непременно купит ему что-нибудь особенное на Рождество. Конечно, если у нее останутся деньги.

***

А что же Хельга?

Перспектива мирно посидеть с чашкой горячего кофе, конечно, казалась соблазнительной. Но было еще кое-что, что занимало ее мысли с самого вечера. Последний месяц перед Рождеством – лучшее время, чтобы узнать судьбу. Вот почему, наскоро проглотив хрустящую меренгу, она извинилась и улизнула из кафе якобы чтобы немного оглядеться.

А сама направилась прямиком к мосту, перекинутому через заледенелую реку. На каждом фонаре уже красовалась связка разноцветных лент и мишуры. Кое-где красовались и крохотные замочки, преимущественно в форме сердечек. Наверняка все девицы Роннебю проснулись спозаранку, чтобы позаботиться о своем везении на весь будущий год: чем выше удавалось приспособить замок, тем удачливей год. А вот Хельге с ее-то ростом можно было надеяться на середнячок, не более. Привстав на цыпочки, она изо всех сил старалась зацепить дужку замка за бронзовую завитушку. Та все время соскальзывала, и девушка не придумала ничего лучше, чем встать на обледенелую решетку парапета в своих новехоньких остроносых башмаках, да еще и на каблуках.

Конечно, она соскользнула. И непременно растянулась бы при всем честном народе, если бы чьи-то руки не успели в последний момент обхватить ее за талию.

Вот только Хельга до ужаса боялась щекотки.

- Что вы делаете? ‒ взвизгнула она, изогнувшись как минога на рыбном прилавке. И ‒ благополучно выронила залог своего счастья. Скорбно звякнув о брусчатку, замочек проскользнул в щель между коваными чугунными полукружиям, и был таков. Оставалось надеяться, что он не свалился кому-то на голову, ведь прямо под мостом толпы гуляющих устроили каток.

Снова он, этот ушастый мальчишка! Хельга сама не понимала, почему так невзлюбила Лукаса: парень он был с виду скромным и старался всем и каждому угодить. Может быть, именно последнее качество в нем и казалось таким надоедливым.

- Ты что, снова шпионил за мной? ‒ подозрительно спросила она, отряхивая юбку. Кажется, она все-таки за что-то зацепилась, и теперь вдоль подола собралась коварная затяжка. Лукас стоял столбом, глядя, как она теребит в руках ткань, и уши у него пылали как два перезрелых помидора. А прохожие уже посматривали на них с улыбкой, вполголоса обсуждая сладкую парочку, вот стыдобища!

Все-таки надо было построже с ним переговорить вчера после ужина. И ведь какой глазастый: усмотрел как она, накинув на ночной халат пуховый платок, прокралась на запорошенный снегом балкон. Хельга всего-то навсего хотела закопать в укромном месте кулек с конфетами, чтобы немного погадать. [1] Как она испугалась, когда ей в окно кто-то постучал! И еще больше, когда увидела снаружи страшно довольную физиономию Лукаса. Тот висел, покачиваясь на каких-то веревках, а в руках у него ‒ ну подумать только! ‒ был ее сверток.

- Я раньше подрабатывал трубочистом, ‒ широко улыбнулся он, сверкнув в темноте белозубой улыбкой. И как это он умудрился никого не разбудить и не сорваться со стены? Впрочем, луна сегодня светила ярко, гораздо лучше фонарей.

- Хочешь, спрячу это для тебя на крыше? Там-то его точно никто не найдет из посторонних.

- Дурак! ‒ выхватив у него сладости, Хельга захлопнула раму, да так, что стекла зазвенели. Щеки у нее горели, и она еще долго потом ворочалась в постели, сама не зная почему, пока не забрезжил рассвет.

За завтраком фру Росен сообщила, что всю ночь у нее на душе скреблись кошки, или же кто-то невидимый пытался по стене проникнуть в дом через дымоход. И вообще день святого Валентина еще не настал, но лучше все-таки обзавестись подарком заранее ‒ и отправила опешившую Хельгу вместе со всеми на городскую ярмарку. А она-то думала, придется снова весь день перемывать полы, а заодно и косточки приезжим гостям.

Ну и хорошо. Не век же мне вековать в услужении, ‒ думала Хельга, надевая свое лучшее платье и новые башмаки, которые тут же натерли ей мизинец на правой ноге, но все равно смотрелись до невозможности красиво, особенно в сочетании с бледно-лиловыми теплыми чулками. И не забыла положить в карман купленный еще осенью замочек с выгравированными на корпусе голубками. Кулек с конфетами она-таки успела перепрятать, и вряд ли кто-то, даже такой досужий и бестолковый, как Лукас, сможет на сей раз его отыскать!

- Что ты все за мной ходишь? ‒ ей-богу, если бы вокруг не было столько народа, она бы от души заехала парню по уху, раз уж тот умудрился второй раз испортить ей судьбу.

И настроение. Люди вокруг веселились, вовсю скупали сувениры и катались на коньках, а она даже не сумела нацепить злополучный замок, чтобы выгадать себе толику удачи. Кажется, Лукас бормотал какие-то извинения, но Хельга уже не слушала: резко повернувшись на каблуках, она зашагала туда, откуда шум веселья доносился громче всего, к статуе короля-освободителя. Подняв коня на дыбы, тот якобы махал толпе рукой ‒ а на деле, как ехидничали горожане, пытался поправить съехавшую треуголку. Зато возле постамента образовалась идеальная площадка для танцев.

Примостившись у подножия постамента, музыканты играли незамысловатый мотив. Глядя на кружащиеся пары, Хельга в очередной раз пожалела, что не накрутила на ночь папильотки ‒ с вьющимися волосами ее старая шляпка выглядела не хуже новой. Но даже так, не успела она сделать и пары шагов, а какой-то господин в маске уже перехватил ее, вложив в другую руку ярко-алое карамельное яблоко ‒ наверное, хотел таким образом подсластить пилюлю, ведь танцевал он просто ужасно!

Не успели музыканты перевести дух, как Хельга уже успела сменить еще двух партнеров. Нет, она вовсе не была легкомысленной, просто в общей сутолоке мало кого заботили танцевальные па, так что она, как и все, решила отвести душу и просто танцевала со всеми подряд. Хельга-горничная мало-помалу уступала прежней Хель, с лукавой улыбкой и ямочками на щеках. Так приятно было ощущать себя молодой, привлекательной особой, с которой каждый был рад потанцевать.

А между тем светящиеся огни словно стали ближе, ярче, и так же ярче стали запахи. Даже закрыв глаза, Хельга могла видеть липкие россыпи полосатых конфет на безупречно-белом лотке, отливающие серебром гривы пряничных лошадок, ощущала на губах пряный привкус глинтвейна, хоть за весь вечер даже не пригубила ни одну из раскрашенных кружек в форме рождественского сапога. Казалось, сам воздух пьянил, а от задорной польки и вальса мягко кружилась голова. Девушка смеялась, запрокинув голову, ее собеседник что-то шептал ей на ухо, и над танцующими парами золотилась завеса мишуры.

Сказки приходят в этот город перед Рождеством, ‒ потому-то Хельга нисколько не удивилась, когда увидела на плече у одной дамы крохотную девочку, ростом с мизинец, в вязаной шапочке не больше наперстка и алой бархатной накидке. А возле лотка с выпечкой брат с сестрой в одинаковых голубых шарфах с бахромой купили по булочке с шафраном и тут же принялись крошить их на невесть откуда налетевших голубей.

И только когда Хельга наконец-то разглядела, что вышитые на лацкане ее партнера розы едва приметно шевелятся, раскрывая шелковые бутоны, она не на шутку струхнула. Она и не заметила, как уже стемнело, и вся площадь разделилась на темно-синее сверкающее небо и переливающуюся золотыми огнями ярмарку, которая хоть и была в самом разгаре, но словно бы скрылась за невидимой пеленой. Как ни старалась, девушка не узнавала никого из прохожих, и тщетно пыталась пробраться к маленькому кафе на углу улицы ‒ толпа неизменно оттесняла ее в противоположную сторону, где как заведенные продолжали играть невидимые музыканты, а среди новомодных пальто и отороченных мехом накидок все чаще мелькали затканные цветами одежды всех оттенков зелени и лазури.

И как нарочно, на ней ни грамма железа, хоть бы одну шпильку догадалась воткнуть в волосы перед уходом!

Наконец в пестрой суматохе она разглядела одну фигуру, которую уже успела приметить прежде, чем позволила себя затанцевать до потери времени. Высокий старик с несуразной длиннющей бородой неспешно шел, легко опираясь на трость. И из кармана у него выглядывал один из уродливых гномов госпожи Мадлен, которых она упорно продолжала лепить к каждому Рождеству.

- Извините, ‒ позвала она, пытаясь перекричать назойливые трели скрипок. ‒ Подождите, пожалуйста!

Старик оглядел ее, испуганную, запыхавшуюся, и улыбнулся.

- А, вы тоже решили затеряться? ‒ он добродушно предложил ей локоть, а Хельга поняла, что еще немного, и она ухватилась бы за его бороду, лишь бы не потеряться снова. ‒ Самое время вернуться назад, верно? Тогда держитесь крепче, юная леди, и постарайтесь не поскользнуться.

Очень своевременное предупреждение: совсем недавно ее ноги готовы были плясать до упаду, а теперь новые башмаки поскальзывались на каждом шагу и к тому же, казались страшно тяжелыми.

Очень своевременное предупреждение: совсем недавно ее ноги готовы были плясать до упаду, а теперь новые башмаки поскальзывались на каждом шагу и к тому же, казались страшно тяжелыми. Хельга страшно выдохлась, пока они добрались до противоположной стороны улицы ‒ и там поняла, что стоит, прислонившись к стене какого-то дома, а перед ней маячит знакомая фигура с торчащими из-под шапки ушами.

- Ты как? ‒ Лукас тряс ее за плечи. ‒ До тебя не докричишься!

А ведь если подумать, он сам подходил под описание фейри лучше некуда: зеленые глазищи-омуты, а непокорные, словно опаленные вихры так и хотелось намотать на палец.

- Ох, Лукас… ‒ она бы осела прямо на мостовую, если бы парень ее не подхватил. Вид у него все еще был виноватый, и держал он ее как-то слишком уж бережно ‒ будто был готов в любую минуту отдернуть руки. Еще он подал ей носовой платок ‒ на удивление чистый, хоть и пахнущий кукурузными лепешками.

- Хотел тебя угостить, ‒ смущенно признался он, ‒ но не стерпел. И куда ты запропастилась на целый день? Твоя семья уже с ума сходит…

- Знаешь, что, Лукас, ‒ Хельга немного помолчала, чувствуя, как слова звенят в воздухе, и вместе с ними тают последние крупицы сказочного наваждения. ‒ Те кукурузные лепешки… Они ведь еще не закончились, верно?

А еще ей хотелось во что бы то ни стало сбросить с себя эти ужасные башмаки. И как удачно, что Лукас уже обо всем позаботился и взял напрокат коньки, для себя и для нее.

Конечно, дома ее ждет нагоняй. Да и фру Росен вряд ли ожидала, что ее горничная отлучится на целый день. Но все равно, скользя вместе со всеми по накатанной дорожке под мостом, Хельга готова была признаться, что вечер получился абсолютно волшебным. И каким бы не было спрятанное на чердаке предсказание, это Рождество обещало быть особенным и совершенно не похожим на остальные.

[1] гадание на сладостях: карамель – муж будет из рабочих, шоколад – богатым, ириска – будет тянуть с предложением, с начинкой – будет состоятельным, но намного старше по возрасту.

На чердаке

Серебряная брошка с потемневшими усиками, удерживающими жемчужные бутоны, браслет с эмалью и россыпь аметистовых шпилек, подаренных братом на ее совершеннолетие – всю свою долгую жизнь фру Росен считала себя сказочно богатой. Но теперь, глядя, как господин Мауэр небрежно берет в руку то одну вещицу, то другую, ей хотелось провалиться со стыда сквозь землю, лишь бы не видеть этой пренебрежительной ухмылки.

- Понимаю, − решилась она нарушить затянувшуюся паузу, − здесь немного. Но все же, сколько-нибудь да можно выручить, верно?

- За все это, боюсь, заплатят совершеннейшие крохи, − адвокат отбросил от себя ‒ правильнее сказать, швырнул на разложенную на столе мягкую ткань один из ее самых любимых гребней, с ажурными феями на веерообразной пластине. Графиня недовольно поджала тонкие губы, но сдержалась, а про себя похвалила предусмотрительность горничной.

- Что ж, может, у вас найдется для нас другое решение? ‒ из чистой вежливости уточнила она, хотя больше всего сейчас фру Росен хотелось выставить вон этого самодовольного человека с толстыми сардельками вместо пальцев.

- Вы знаете, я всегда трепетно относился к вашей семье, ‒ Мауэр попытался изобразить что-то вроде поклона, но его шея и подбородок слишком заплыли жиром и давно представляли собой бесформенное целое. Удивительно, как он только понимает, куда повязывать галстук?

Вытащив носовой платок, мужчина принялся тщательно вытирать ладони. Можно подумать, так сильно запачкался! Фру Росен предпочла подумать, что жадного клерка пот прошиб при виде их фамильных украшений. Ну да ничего.

- Чердак не заперт. Не изволите ли послать помощника прямо сейчас?

Или взглянуть собственнолично? Как же удачно, что они с Хельгой напрочь забыли про уборку в свете приезда гостей. И хотя сама графиня давненько не поднималась наверх со своей больной ногой, в детстве после посиделок на чердаке ее платья и панталоны были сплошь серыми ‒ те комнаты будто магнитом всасывали пыль со всего дома.

Щелкнув крышкой, адвокат бросил взгляд на массивные часы-луковицу. Отец, бывало, с ними не расставался, сам чистил и разбирал сложный механизм, покрикивая на детей, чтобы не загораживали свет и не игрались крошечными колесиками. Взамен адвокат разобрался с отцовскими долгами и прогнал прочь серых кардиналов ‒ затянутые в одинаковые мышиные костюмы фигуры кредиторов до сих пор изредка преследовали графиню во сне.

- Что ж, время до обеда еще есть, ‒ в этой фразе прозвучал явный намек накрыть стол еще на двух персон. Фру Росен подавила вздох и сделала вид, что досадливо полирует пятнышко на каминной полке. По правде, иногда ей казалось, что господин Мауэр как-то уж чересчур освоился в ее доме.

- Можете не звать прислугу, я знаю дорогу, ‒ небрежно поклонившись, чисто для вида, адвокат проследовал по коридору мимо грозно нахмурившейся Бо, натирающей до блеска свою погнутую поварешку. Уже по тому, что он не взял с собой помощника, можно было догадаться, что с прошлого раза его успела заинтересовать очередная вещица. Просто Мауэр умел ждать: неделями, годами, если потребуется. Но своего он добивался всегда. Фру Росен могла поспорить, что в кармане у него припасена мягкая тряпочка, чтобы завернуть приглянувшуюся безделушку. И даже сегодняшний разговор тот наверняка продумал и предвидел за несколько дней вперед.

- Опять что-то выпросил, прохиндей? ‒ громким шепотом, на всю гостиную, спросила Бо. ‒ Потом продаст родственникам по дешевке, а нам и на неделю не хватит. Прогнали бы вы его уже с глаз долой, ей-богу.

- К сожалению, милая, новый адвокат нам никак не по карману, ‒ фру Росен принялась грустно складывать обратно в шкатулку свои украшения. Кое-что лежало отдельно, в шелковом мешочке, вместе с печальной запиской на пожелтевшей от времени визитной карточке, кому и что полагается в день поминальной мессы. Было отложено милое колечко с бирюзой ‒ для Хельги, которая к тому времени должна была покинуть службу и найти себе человека по сердцу; старый конюх непременно обрадовался бы булавке для галстука, ведь на ней был выгравирован силуэт скаковой лошади Росен, победившей не в одном забеге ‒ о, что это была за легенда, настоящая гордость Роннебю! А для Бо, после долгих раздумий, старая графиня выбрала скромную брошь в форме кольца с изумрудно-зеленым глазком посередине. Что-то не давало ей избавиться от украшения ранее ‒ совсем как от кухарки, которая уже несколько раз получала расчет, но всякий раз неизменно возвращалась в поместье, словно верный страж.

- Да уж, адвокатом быть нынче модно, ‒ пробормотала Бо, отворачиваясь. А фру Росен, всплеснув руками, резво доковыляла к ней со своей тростью и крепко-крепко обняла.

- Сынок-то мой уж как хотел выучиться… говорил: буду всем помогать, да вот не смог, ‒ сквозь всхлипы пробасила женщина, утираясь передником. И вскоре уже обе сидели на продавленном диване, тихонько сетуя: одна ‒ на войну, забравшую самое дорогое, а другая ‒ промелькнувшую молодость.

А на кухне, расточая аромат подгоревшего молока, недовольно пыхтела каша подозрительно бурого цвета. Зажав нос кружевным платком, высокая фигура пробралась мимо расставленных на полу корзин, пустых, с выстиранным бельем или же остатками продуктов, завернутых в оберточную бумагу, ‒ и что-то прошептала огню в приоткрытую дверцу. Пламя мгновенно сменило цвет на бледно-белый, а затем и вовсе впиталось в обуглившиеся поленья.

- Так-то лучше, ‒ довольно пробормотал Эйнар, осторожно ступая мимо липких разводов на каменном полу. А ведь он говорил Бо, что ей стоило стать художницей, а не стряпухой.

***

На лестницу давным-давно следовало бы провести электричество, ‒ недовольно думал про себя Мауэр, пробираясь в кромешной темноте. Вернее, раньше впереди хотя бы виднелась щелочка света, но сегодня какой-то доброжелатель плотно прикрыл за собой дверь.

- Проклятье! ‒ прошипел мужчина, занозив ладонь о покрытую потрескавшейся краской деревянную панель. Такое чувство, будто некоторое время назад здесь орудовала когтями шайка диких кошек, и теперь на ощупь рука натыкалась на глубокие рваные царапины, ощетинившиеся щепками.

На самом пороге адвокат застыл, и вовсе не потому, что пытался нащупать металлическую скобу. Просто… на чердаке уже кто-то был, судя по негромкому покашливанию.

Кто бы это мог быть? Мауэр мысленно пересчитал гостей. Все, включая его помощника, уехали, и во всем доме осталась только сама хозяйка и ее невыносимая кухарка. Ах да, еще мог быть конюх, как бишь его – Андерсон, Андерн? Но тот, по слухам, потянул спину, и вряд ли ему было чем заняться на пустующем чердаке.

Если только…

Мауэр всегда был склонен подозревать людей в скрытых мотивах ‒ что поделаешь, издержки профессии. Вот почему, толкая дверь, он мысленно успел прокрутить в голове пару-тройку возможных вариантов. Первое ‒ кучер решил самовольно занять пустующие комнаты, втайне от хозяев ‒ и свой секрет он непременно пожелает сохранить в обмен на небольшие услуги. Второе ‒ не только адвокат подозревал, что на чердаке хранится нечто такое, что поможет отыскать ключ к семейной тайне поместья Росен ‒ а любая тайна, как известно, стоит денег. Таким образом, сам Мауэр всегда оказывался в выигрыше, какой бы поворот не сделал жизненный сюжет.

Но на сей раз, стоило ему перешагнуть порог, все схемы разбились в пыль, тонким слоем устилавшую скрипучие половицы. Потому что ни в кресле, ни за выцветшими потрепанными гардинами или позади шкафов не было ни души.

- Пора сходить к врачу, проверить слух, ‒ решил Мауэр про себя, с трудом сдерживая приступ изжоги. Кажется, незапланированные упражнения в виде доброй сотни крутых ступенек наверх не самым лучшим образом сказались на его самочувствии. Или же это был завтрак? Хотя вчерашний ужин прошел на славу, поутру Бо не придумала ничего лучше, как смешать остатки в запеканку, которая, естественно, подгорела. И вместо привычного черного чая Мауэр по ошибке получил кофе такой крепости, что в глазах потемнело.

Обернув раненую ладонь носовым платком, адвокат приступил к тщательной проверке ящиков стола. И хотя письменный стол уже подвергался обыску в прошлый и позапрошлый раз, непостижимым образом в его недрах находились все новые сюрпризы. К примеру, в среднем ящике, который точно был пуст, за исключением пыли, сейчас с шумом перекатывалось что-то маленькое и юркое.

Хмыкнув, мужчина положил наперсток в карман. Зачем ‒ он и сам толком не знал, но раз уж чердак отдали ему в полное распоряжение, всякая мелочь могла пригодиться.

Оглядев сложенные у стены тюки, Мауэр с сожалением отметил, что коллекция каменных божков, к которой он присматривался в прошлый раз, исчезла. Скорее всего, украсила собой комнату того мальчишки. Бог мой, кожа да кости ‒ разве мог тот считаться наследником Росен? Как ни прискорбно, судя по всему, некогда маститая древняя фамилия окончательно пришла в упадок, как мало-помалу мельчают и превращаются в шиповник лучшие сорта роз.

За спиной у мужчины раздался какой-то звук, словно кто-то украдкой чихнул в носовой платок. Резко обернувшись, Мауэр успел заметить, как возле стола мелькнула и исчезла белесая тень, а позабытый всеми огрызок карандаша сам собой покатился к противоположному краю столешницы.

На лбу адвоката мгновенно выступили бисеринки пота. Все-таки, несмотря на холод снаружи, в этой части дома было необъяснимо душно. Наверное, все дело в затопленных каминах ‒ сложенные из кирпича трубы, выходившие из пола на крышу, были непривычно горячими на ощупь. Если так пойдет дальше, хозяйка еще не раз понадобится его помощь: содержать гостей ‒ дело затратное.

Прихватив для видимости один из многочисленных свертков с полки ‒ судя по весу, под мешковиной скрывалась очередная статуэтка-пылесборник, которую можно было выгодно пристроить в магазин племянника, занимающегося антикваром, ‒ Мауэр поспешил на выход. И надо же было такому случиться, что на самой первой ступеньке вдруг потянуло сильным сквозняком ‒ и дверь за его спиной захлопнулась. А тут еще под ногу попалось что-то маленькое и круглое, хрустнувшее под ботинком хрупкой ледышкой.

Нет, он не растерялся ‒ оступившись, мужчина успел-таки ухватиться за перила, хотя плечо при этом больно вывернуло назад. Что-то пушистое коснулось щеки кончиком кошачьего хвоста, и едва слышное хихиканье раздалось над ухом.

- Боже правый, господин Мауэр, что с вами приключилось? ‒ ахнула кухарка, когда он, облепленный паутиной, потный и злющий, как Цербер, наконец-то показался в дверном проеме. Бо, словно и не сходившая с места все это время, скользнула цепким взглядом по его карманам и по завернутой в мешковину статуэтке, которая, оставалось надеяться, не превратилась во время падения в копию Ники Самофракийской.

Покривившись ‒ полученные при падении ушибы потом еще долго давали о себе знать, ‒ Мауэр похромал через задний ход к выходу. Предстать перед хозяйкой в таком виде ему вовсе не хотелось. А Бо молча плюнула ему вслед, а после, спохватившись, опустилась на колени и принялась оттирать передником начищенный паркет.

- Ууу, ворюга. Так бы и огрела его половником!

Вверху, словно бы соглашаясь с ней, снова хлопнула дверь, заставив гулкое эхо разнестись по всему коридору. И что-то металлическое, маленькое, запрыгало по ступенькам, пока не оказалось прямо возле ее ног.

Бо никогда не брала чужого. Но в этом доме все было иначе: сладости сами собой появлялись на подоконнике, и именно тогда, когда ей больше всего хотелось сладкого. За годы работы в поместье кухарка привыкла к мысли, что дом порой дарит подарки ‒ и крохотный помятый наперсток, который не смог налезть даже ей на мизинец, непременно затеряется, если оставить его лежать в коридоре. А хозяйке он явно ни к чему, да и Хельга обходится своим набором. Так что, не раздумывая долго, женщина подняла наперсток и сунула его в карман широченной юбки. Так-то оно надежнее, а там видно будет.

Лягушонок против оловянного солдатика

День получился удивительно насыщенным, как и полагается празднику. Если поначалу горожане лишь лениво присматривались к разноцветным ларькам и шумным зазывалам, то ближе к вечеру все заметно расслабились. Залитая огнями площадь превратилась в сплошное сказочное представление. Просто отсидеться в сторонке не получилось бы: даже в кафе периодически захаживали уличные музыканты, фокусники и продавцы сувениров.

Хорошо, что бабушка нам всем дала денег, ‒ думала про себя Кёрстен. Выданной кроны хватило на то, чтобы прокатиться на карусели, заставленной сверкающими фигурами пони, медведей и автомобилей; посмотреть представление шпагоглотателей и эквилибристов в ярко-алом цирковом шатре; купить тарелочку с нарезанными фруктами и покормить грустного ослика, чьи маленькие копытца сплошь покрылись инеем. Ну, и конечно же осадить лавку с горячим шоколадом и разными вкусностями.

Улле, уступив брату половину своего обжигающе горячего пончика величиной с кулак, быстренько сбегал в тир и вернулся страшно довольный, с плюшевым зайцем в одной руке и раскрашенной свистулькой в другой. Свистулька, естественно, полагалась Нильсу ‒ и это была не очень хорошая идея, потому что уже через пару минут к ним подошел официант в ярко-красном фартуке и колпаке и попросил не шуметь.

А вот зайца Улле просто-напросто положил на стол, прямо между чашками Инги и Кёрстен.

- Берите, если хотите,‒ коротко бросил он, и принялся уплетать за обе щеки горячую сырную лепешку со сливками. Вот ведь додумался, умник. Это же все равно, что выпустить мышку перед двумя жутко голодными кошками. Конечно, им обеим хотелось оставить себе этого кролика! И пусть у Кёрстен дома жила уже целая семейка плюшевых зайцев, а у Инги даже постельное белье дома было все в кроликах, от лишней игрушки еще никто никогда не отказывался.

- Бери, мне не нужно, ‒ равнодушно сказала Инга, отодвигая зайца в сторону и картинно поправляя выбившийся локон. Кёрстен чуть не захлебнулась вишневым чаем. Как так?

- Игрушки для малышей. Я предпочитаю умные книжки, ‒ проворковала между тем Инга, и придвинулась чуть ближе к Ларри, который ел рассыпчатое печенье так, будто в жизни не ел ничего подобного.

Кёрстен смотрела на подругу во все глаза и не узнавала. А потом до нее дошло: Инга просто-напросто влюбилась в Ларри, потому-то весь день не сводила с него глаз и вертелась поблизости. Тот задержался возле украшенного еловыми ветками деревянного домика, где устроили вертеп ‒ и Инга тут как тут, принялась громко восхищаться крохотным младенчиком в яслях и фигурами волхвов в расшитых золотом одеяниях. А когда юный Росен застыл перед ледяным изваянием святого Георгия на коне, надоедливая девчонка и тут предложила взобраться на прикрытый заснеженной попоной крутой круп. Кёрстен так прямо и подмывало ее подсадить: авось примерзла бы и отстала. И вообще присматривать за мальчиком поручили ей, поэтому девочка не пожалела потратиться на пару серых меховых рукавичек для Ларри. Белоснежная кроличья опушка навела ее на мысль о ферме дяди Альфреда. Давненько она туда не захаживала, надо бы на днях зайти и проведать Йоши. Раскормленный кролик с белым брюшком и снежными подпалинами на пепельно-серых боках был ее любимцем, девочка даже повязала ему на шею ленточку и взяла с дяди Альфреда обещание его не резать. Но дурачок Йоши все время чесал за ухом, пытаясь снять с себя ошейник. Что, если кто-то по ошибке пустил кролика на суп и продал шкурку скорняку?

Кёрстен аж жарко стало при этой мысли. Но Ларри перчатки понравились, а уже после кружки горячего чая с облепихой мальчик и вовсе раскраснелся, и уже не выглядел таким маленьким и зажатым. Стоило ей немного отвлечься, и тот уже горячо заспорил с Улле.

- Говорю тебе, у меня дома живет вихт[1], самый настоящий!

- Ну и что? ‒ равнодушно отозвался Улле, с аппетитом уплетая сочный блинчик с вареньем. ‒ А у нас водяной в ванне плещется!

- Врёшь!

- Не врет, ‒ решила вмешаться Кёрстен, пока Улле, чего доброго, не вздумал биться об заклад. Ей самой пришлось расстаться с парой любимых безделушек, попавшись на слове. Уж что-что, а держать пари ее друг умел как никто другой.

- Спорим? – хитро прищурился Улле. – Что у тебя есть самого что ни на есть драгоценного?

- Рукавицы! – вмешалась Кёрстен, изо всех сил толкая Ларри под столом ногой.

А попала по Инге.

- Ой, больно же! – завопила та, явно намереваясь разрыдаться. ‒ Кёрстен, ты злюка, и ножищи у тебя как у…

- Как у нашего соседа, ‒ выдал Нильс, весь перепачкавшийся шоколадом. Удивительно, но после вкусной еды он умудрялся говорить почти что правильно. ‒ У него самые длинные н-н-ножищи, в окошко не пом-м-мещаются!

- А мой домовой поместился в узелке с книгами! ‒ не унимался Ларри, и Кёрстен обреченно закатила глаза. Кажется, тут уже ничем не поможешь.

- Что, прямо между страницами распластался? Он у тебя что, как блин плоский?

- А вот и не‒ ик! ‒ Ларри так разволновался, что начал икать. ‒ Он залез в корешок книги!

- Чай, не пророс? ‒ нарочито серьезно спросил Улле, пока вся остальная компания покатывалась со смеху. ‒ Путь-то не близкий... Чем докажешь?

- Вот пойдем сегодня к нам… ‒ Ларри немного замялся и взглянул куда-то в сторону, будто по привычке искал глазами мать, ‒ к фру Росен домой, и покажу!

- Эх! Нам туда путь заказан. Мы же мальчишки-озорники-бандиты-проказники! ‒все засмеялись, уж слишком похоже Улле передразнил высокий дребезжащий голос графини.

В конце концов неизбежное все же случилось: парни побились об заклад, что в ближайшие дни Ларри найдет способ, как им всем дружно напроситься в гости в поместье. Насчет себя с Ингой Кёрстен не сомневалась, а вот мальчишкам не мешало для начала хотя бы переодеться и причесаться. В качестве залога маленький наследник протянул оловянного солдатика ‒ и тут уже не только у Нильса загорелись глаза, ‒ а Улле, почесав лохматый затылок, предложил живого лягушонка в банке, а заодно познакомить Сола с новыми членами их шайки. Прямо так и сказал: шайка, а значит, в ближайшее время им всем предстояло совершить много разных шалостей.

Чтобы скрепить уговор, все скинулись на лимонад. А после Инге позарез захотелось посмотреть на живые картины, так что к концу дня у Кёрстен в кармане осталась всего одна монетка в пять эре.

И тут она увидела его: удивительно, как это они не заметили раньше высокую фигуру, всю увешанную громоздкими инструментами. Пальцы в обрезанных перчатках совсем покраснели от холода, и человек-оркестр то и дело тер их о меховую опушку своего жакета. Сверху, над головой, у него был приделан полосатый зонтик ‒ очень кстати, потому что в воздухе уже кружились снежинки, которые быстро таяли, стоило им попасть на одежду. Инструменты нужно было держать в тепле ‒ вот почему позади музыканта громоздилась куча футляров, от обтрепавшихся на углах кожаных чехлов до бесформенных кожухов из брезента. Сбоку к поясу была приделана забавная проволока, словно теннисная ракетка, только без сетки; вокруг воротника выстроились в ряд большой металлический свисток, губная гармошка и еще пара медных труб с широкими раструбами на конце. Когда дети подошли поближе, музыкант изо всех сил раздувал щеки, выводя бравую мелодию, тогда как пальцы у него быстро-быстро бегали по перламутровым клавишам аккордеона. При всем при этом он еще умудрялся притопывать на месте, не то от холода, не то, чтобы заставить дребезжать подвешенные к поясу трещотки.

Покрасневший от мороза глаз подмигнул Кёрстен, второй скрывался за упавшей белесой прядью, которую мужчина никак не мог стряхнуть, как бы ни старался. А на плече у музыканта сидела обезьянка, похожая на сморщенную старушку в темно-малиновом капоре, и часто моргала из-за таявших на ресницах снежинок. Вид у нее был такой замерзший, что Кёрстен самой пришлось хорошенько проморгаться, чтобы не разреветься. А музыкант, как нарочно, подхватил губами флейту, и свободной рукой принялся пиликать по скрипке тоненьким смычком.

Пять эре полетели в войлочную шляпу, примостившуюся в ногах у музыканта. С чувством выполненного долга, Кёрстен утерла нос и направилась было в сторону небольшой аллеи, где беспорядочной гурьбой столпились все повозки отдыхающих.

Постой, погоди! зазвучала мелодия, и все пятеро дружно остановились. Обезьянка, резво спустившись вниз, откинула верх небольшой плетеной корзины, которую они, если честно, даже и не заметили, и протянула Кёрстен голубой билетик.

- А, так это еще и вроде лотереи! – воскликнула Инга. Кажется, сейчас ей было немного обидно, что она так бездумно растранжирила свои деньги. – И что за приз?

В качестве приза музыкант, продолжая одной рукой играть, другой вытащил из-за пазухи темно-синюю коробочку, всю раскрашенную сверкающими снежинками. Кёрстен поднесла ее к уху, но внутри угадывалось лишь легкое шуршание, будто от шелка. Открыть тугую крышку не сумел никто, даже Улле, с его цепкими лапищами.

- Подстава, − заявил он после безуспешных попыток, на что обезьянка пронзительно заверещала, а человек-оркестр разразился возмущенной трелью и повернулся к ним спиной, где на огромном барабане значилась вывеска, коряво выведенная химическим карандашом: Узнай свою судьбу на Рождество.

- Так это еще почти целый месяц ждать! – разочарованно протянул Ларри. Как и все, он несколько раз потряс коробочку и предположил, что внутри что-то совсем легкое, может, птичье перо? Улле незамедлительно предложил ему побиться о новый заклад, но тут появились взрослые и позвали их домой.

В повозке Ларри, естественно, похвастался своими рукавицами. А бабушке очень понравился рисунок на крышке коробки: огромная разлапистая елка, с ветками, сотканными из ма-аленьких сверкающих звездочек. В свете фонарей и гирлянд подарок музыканта красиво переливался, и в конце концов Кёрстен решила, что оставит коробку себе, даже если она окажется внутри совершенно пустой.

Мама Ларри так нагулялась, что заснула прямо так, откинувшись на сидении. Хельга казалась непривычно молчаливой и старалась не встречаться взглядом с их новым возницей. А Лукас, напротив, всю дорогу сыпал шутками, и только благодаря ему все остальные смогли удержаться и не впасть в спячку. Правда, под конец, когда возле дома Кёрстен повозка заметно опустела, Ларри все-таки сдался и свернулся бурундучком под теплой пушистой шалью, которую госпожа Линн не утерпела и приобрела на ярмарке. Похожая, но темно-серого цвета была на фру Росен, когда она выбежала на крыльцо их встречать.

- Ну как? – громким шепотом спросила она позевывающую Хельгу, и чуть не приплясывала на месте от нетерпения. А как же: старой графине непременно хотелось, чтобы маленький наследник решил остаться в Роннебю. Впрочем, одного взгляда на довольное, разрумянившееся лицо Ларри было достаточно: праздник удался на славу.

- Это еще что. У меня припасен для него настоящий сюрприз, − довольно потирая руки, фру Росен подмигнула Линн. Впрочем, та была слишком сонной и вряд ли заметила. Зато Эйнар, притаившийся за колонной, весь просиял.

Повернувшись, он направился было восвояси в сторону оранжереи, где и обосновался. Когда становилось совсем уж холодно и неуютно, можно было по приставной лестнице добраться до карниза, минуя шумную и закопченную кухню, а оттуда в два перехода сквозь стены подняться прямо на чердак, где его сегодня чуть не застали врасплох. Призрак тихонько посмеивался про себя, вспоминая перепуганный вид господина Мауэра. Как было не удержаться и не дунуть на карандаш, так удачно оставленный на столе. Оставалось надеяться, что хитрый делец еще долго не посмеет сунуть носа в его убежище, и таким образом никого из обитателей поместья не потревожит его призрачное присутствие.

Вроде бы пока что его не видел никто, кроме детей и того милого простодушного лавочника. Вот почему Эйнар страшно удивился и чуть не запнулся, когда дорогу ему решительно преградил сложенный зонтик.

- Ну-ка, милостивый государь, ‒ раздался за его спиной ликующий голос фру Росен. ‒ Что это еще за новое привидение вздумало шастать по моему дому?

[1] домовой дух

Взятие снежной крепости

Детей в Роннебю было совсем немного. Помимо Кёрстен и братьев Не-Разлей-Вода, на главной улице жили тихие беленькие близняшки Ева и Анна, напротив здания мэрии в каморке под самой крышей и с головокружительным видом на площадь воспитывала двух внуков престарелая чета Экк, а по соседству с пастором снимала квартиру вдова Борг со своим сыном Даном, долговязым подростком и по совместительству заклятым врагом Улле. Впрочем, опасность обоим грозила только когда Дан возвращался из колледжа, а до зимних каникул было еще далеко. Так что буквально на следующий же день после ярмарки вся группа, включая Ларри, собралась на окраине, прямо перед фермой дяди Альфреда.

Коньки были свалены кучей в старом дровяном сарае. В большинстве случаев это были просто железки, ремнями крепившиеся к обуви, и лишь у братьев Экк, которых для краткости звали Экки и Эккё, были настоящие ботинки на шнуровке. Ну, и еще Инга, которой родители каждый год дарили дорогие подарки, щеголяла в белоснежно-белых сверкающих коньках с ярко-красными шнурками; впрочем, толку было от этой красоты, ведь каталась она хуже некуда. А вот Ларри всех удивил: едва ступив на лед, он разогнался так, что оказался впереди Улле ‒ и тем самым заслужил пригоршню пушистого снега за воротник.

Веселой гурьбой они безбоязненно катались вдоль берега, все дальше углубляясь в лес. Лед местами был изрезан светлыми морщинами ‒ будто река некоторое время ворочалась, устраиваясь поудобнее перед зимним сном. Закутанная в снежное покрывало, роща казалась совсем светлой и просматривалась далеко вперед. Братья Экк, размахивая палками, выли по-волчьи и представляли себя охотниками каменного века. А Кёрстен, вспомнив недавнюю книгу, что ей перед сном читала мать, предложила слепить мамонта ‒ с огромными изогнутыми бивнями и косматой шкурой.

Нильс издал торжествующий вопль: он прямо сейчас был готов штурмовать снежную добычу. Жаль только, что под сверкающим настом снег был слишком рыхлым и никак не хотел принимать нужную форму. Так что идею с мамонтом оставили на потом, а пока решили отправиться на гору Хальвор ‒ небольшой снежный холм, на котором, что в той сказке,[1]вырастало то две обледенелых вершины, то три. А сегодня дети насчитали все пять выступов, что было очень кстати, потому что с ними был еще Ларри.

Поистине, когда дело доходило до сражения в снежки, война Алой и Белой розы меркла по сравнению с ожесточенными боями без правил. Вороны и сороки, с любопытством наблюдавшие за их возней с безопасного расстояния, скоро вынуждены были ретироваться подальше, потому как Улле умел бросаться ледышками как никто другой.

- Один лишний! ‒ объявил Эккё, который был сильнее всех в арифметике. Нильс как самый младший, насупился и покрепче ухватился за брата, ровно как и близняшки в одинаковых красных капорах. Завидев краем глаза, как Инга шажком-шажком подкрадывается к Ларри, чтобы увести его к себе в команду, Кёрстен быстренько смекнула, что вне игры скоро окажется она сама.

Ну уж нет, так не пойдет!

- А давайте поиграем в принцессу, заточенную в ледяной горе! ‒ выпалила она. ‒ Чур, в короне сидеть буду я!

- Нет я! ‒ завопила Инга, сама не понимая, что попалась на чужую уловку.

В общем, уже совсем скоро, Инга восседала на верхушке самой большой глыбы, облачившись в вывернутую белой овчиной наружу шубку и наспех сделанную корону из шишек. Кажется, все остались в выигрыше, потому что играть эта плакса все равно не умела, лишь швырялась снегом во все стороны и хохотала. А сейчас Улле быстренько сбегал на ферму и принес одну из старых подушек, которые они обычно использовали в домике на дереве. Получился отличный щит для принцессы. При каждом ударе пух и перья так и летели из подушки во все стороны, так что осада крепости чуть было не превратилась в снежный тир.

- Спасите, спасите меня! ‒ пищала им Инга со своего трона, ‒ тролли такие противные, особенно один!

Кёрстен так и подмывало стянуть ее за ногу, но в их сторону уже полетели шишки и снежные комья. Прятаться за обледенелыми выступами было очень здорово, хотя Экки пару раз все же попал по вязаному алому помпону на шапке Кёрстен, а Ларри пару раз неудачно высунулся и чуть не съехал по крутому склону вниз, прямо в руки противника.

В пылу сражения никто и не заметил притаившейся за деревьями фигуры. Хитрюга Эйнар напустил на себя прозрачности ровно до такой степени, чтобы спокойно наблюдать за происходящим. Он даже не шелохнулся, когда метко пущенный снежок пролетел сквозь него, и лишь слегка поморщился, когда Инга уронила подушку и заверещала так, что распугала всех воробьев в округе. И только когда осада мало-помалу превратилась в кучу малу, призрак решил вмешаться, иначе девчонки, чего доброго, могли вконец защекотать брыкающегося и умирающего со смеху Ларри.

- О, вот и призрак явился! ‒ во всеуслышание заявил Улле, и Кёрстен чуть не съездила ему по уху: разве можно было вот так, сходу выдавать их секрет?

Впрочем, из собравшихся почти никто ему не поверил. Братья Экк напряженно разглядывали незнакомца, особенно сверкающий набалдашник его трости, а Ева с Ингой приветливо заулыбались, когда Эйнар протянул каждой крохотный букетик из заиндевевшей калины. Анна, впрочем, смущенно спряталась за сестру и скуксилась, как она обычно поступала, чтобы ее оставили в покое.

- Где ты пропадал все это время? ‒ спросила Кёрстен, пробуя на вкус холодные, чуть горьковатые ягоды. Ее переполняло чувство гордости за то, что она одна может свободно разговаривать с призраком, будто со старым знакомым, и не бояться. Ларри и тот при виде незнакомца сразу посерьезнел; возможно, узнал трость и вышивку с эмблемой родового поместья.

- Дела, хлопоты, ‒ улыбнулся в ответ Эйнар, мимоходом потрепав намокшие и превратившиеся в сосульки кисточки канареечного шарфа. ‒ Как-никак, Рождество уже не за горами.

- Вы, наверное, сам Томте? ‒ сладко улыбнулась Инга, и как-то Кёрстен сразу стало понятно, почему подруга каждый год получает от родителей столько дорогих подарков.

- Ты что, разве он похож? ‒ возмутился Улле, будто лично был знаком со снежным сказочником. Но и остальные дети, прослышав о подарках, заметно оживились.

- Он волшебник, точно! ‒ шептала всем Ева. А Эйнар, будто нарочно, вытащил из кармана чистейший носовой платок, жестом заправского фокусника показал его со всех сторон, а затем р-раз ‒ и высыпал прямо в снег пригоршню леденцов. Кёрстен одна осталась стоять, слушая восторженные вопли со всех сторон. Она-то этот фокус уже видела, там, в поместье. Только в прошлый раз леденцы были зелеными, а сейчас обертки алели сладким барбарисом на снегу.

- Как вы это сделали?

- Просто случайно нашел в роще, ‒ призрак махнул шляпой в сторону деревьев. ‒ Наверное, эльфы оборонили, не иначе. Как знать, может, что еще осталось?

В такую чушь поверят разве что малыши. Но… отчего бы не проверить, так, на всякий случай?

Братья Экк совершенно случайно обнаружили в сугробе брошенные кем-то маски из коры и еловых шишек ‒ такие очень пригодятся для игр. Девчонки все как одна нарядились в милые браслетики из ледяных бусин, которые ‒ как Кёрстен уже знала, ‒ не таяли, даже если подержать их в сжатом кулаке. Улле откопал какую-то диковинную трещотку, напоминающую лапу чудовища с подвешенным на бечевке деревянным шариком, и теперь носился кругами, дико гогоча на пару с братом.

- Только не увлекайтесь слишком, ‒ пожурил их Эйнар. ‒ Не то разбудите хозяев леса.

- Так ведь их же не бывает взаправду, ‒ рассмеялся кто-то. Призрак покачал головой. А Кёрстен на миг вдруг померещилось, что снежная горка покачнулась, и в ней проступили очертания горбатой спины и широкой лобастой головы. Зажмурившись, она присмотрелась еще ‒ но вроде бы это просто снег осыпался, завалив забытую Ингой корону.

- Как знать, может, и в сказках есть своя доля правды. А ты что скажешь? ‒ Эйнар обратился к Лаари, который один стоял в стороне, хмуро рассматривая свой ледяной меч, с настоящей рукояткой, удивительным образом вмерзшей в лезвие из сосульки.

Мальчик хмуро взглянул на него снизу вверх и промолчал.

- Ларри, что такое? ‒ засуетились вокруг него девочки. ‒ Тебе не весело?

- Вы мне не нравитесь, ‒ ответил он напрямик, глядя Эйнару прямо в лицо, и даже отбросил в сторону свой подарок. ‒ Обманщик!

Все ошарашено замолчали.

- Ларри, разве так можно? ‒ начала было Инга, но мальчик упрямо отшатнулся от нее. Конечно, они пробыли вместе не так долго, но что-то это было совсем не похоже на их прежнего городского тихоню.

Эйнар, к слову, ничего не ответил. Вдвоем они некоторое время сверлили друг друга взглядом, а после призрак вздохнул и почти растворился в воздухе.

- Я знаю! ‒ закричал мальчик, видимо, боясь, чтобы тот не исчез совсем. ‒ Я вас знаю. Вы ‒ мой дед! Я видел вас на фотографии!

[1] «Замок Сориа-Мориа»

Старое фото

С прибытием гостей забот у Хельги прибавилось. Камин теперь приходилось растапливать в четырех комнатах вместо одной, а стол каждый день накрывали на пятерых, если не шестерых: ведь досужий Мауэр зачастил к ним в дом, и не один, а с помощником.Облаченный, как и его работодатель, в глухой черный костюм, тот казался слишком уж сухопарым, отчего они с Бо на пару прозвали его секретарем Мрачного Жнеца.

Впрочем, после той ярмарки у Хельги появилась еще одна головная боль: Лукас теперь повсюду оставлял для нее подарки. И если фруктовые леденцы еще можно было с горем пополам списать на причуды старого дома, то перевязанную атласной ленточкой коробку шоколадных трюфелей спрятать было куда сложней. Вот и сейчас, едва она спрятала сюрприз под фартуком, как в дверях нарисовалась неприступная фигура старой кухарки. Обычно Бо подслеповато щурилась, но сейчас так и вперилась взглядом в оттопырившийся карман.

- Неужто в кои-то веки поклонником обзавелась? ‒ проскользнуть мимо не удалось: ручищи у кухарки после тяжелых сковородок и кастрюль были крепкими. ‒ И кто? Чай тот парнишка-конюх?

- Лукас здесь совершенно ни при чем! ‒ пришлось-таки расщедриться и пожертвовать двумя тающими во рту трюфелями, чтобы любопытная старуха отвлеклась. По Бо, зажмурив глаза от удовольствия, смаковала сладость и попутно комментировала пропорции масла и шоколада, Хельге удалось проскользнуть в коридор.

- Сегодня, кажись, мадам портниха приезжает. Так ты не робей, ‒ послышалось ей вслед. ‒ Закажи у нее платье, пока не уехала. Лучше всего из белого батиста с атласными вставками!

Фру Даммен и вправду неожиданно обзавелась еще парой заказов. Старой графине, видите ли, непременно хотелось, чтобы на Рождество новые родственники обзавелись красивой одеждой. И если верить ее неразборчивым каракулям на бюро, ожидали прихода фотографа ‒ на памяти Хельги такого еще ни разу не было, а конюх Андерн, пожевав губами, вспомнил, что в последний раз делали фото хозяйки, когда той исполнилось шестнадцать.

Что ж, фотография ‒ удовольствие не из дешевых, так что вряд ли слуг пригласят попозировать вместе с господами. А если и так, рядом наверняка нарисуется этот адвокат, возомнивший себя хозяином поместья.

Зябко поведя плечами, Хельга подхватила стопку выглаженного белья из шкафа. И на пороге комнаты столкнулась с Черным Жнецом, нос к носу.

- Прошу прощения, ‒ посторонился тот. Вблизи лицо у него казалось еще более бледным, и вообще весь он напоминал сушеную камбалу, и рот точно так же набекрень. ‒ Я ищу господина Мауэра.

- Так посмотрите его в гостиной, что вам понадобилось наверху? ‒ не очень-то вежливо отозвалась Хельга. Не будь у нее заняты руки, она бы еще подбоченилась на манер Бо и сказала ему пару ласковых, чтобы знал свое место.

В янтарной гостиной, где ей велели протереть пыль, обнаружился еще один подарок, на каминной полке. На сей раз в бархатной коробочке лежала брошка: скромный бантик с ярко-голубым камешком посередине, который идеально подошел к накрахмаленным складкам ее чепца. Тихонько взвизгнув от радости, Хельга не выдержала и решила разыскать Лукаса. Тот по обыкновению возился на заднем дворе и в одной рубашке колол дрова.

- Лукас, дурачок ты эдакий! зачем же так тратиться? ‒ позабыв о приличиях, девушка повисла у него на шее. Озадаченный вид парня изрядно развеселил ее еще больше. ‒ Что, будешь отпираться, что это не ты сделал?

- Сделал что? ‒ скользнув взглядом по ее волосам, Лукас заприметил сверкающий камешек и помрачнел. ‒ Это все Фред. Зачем ты приняла от него подарок?

- Фред? ‒ кто бы мог подумать, что у высохшей статуи есть имя, и даже вполне себе человеческое. С сожалением отстегнув брошь, Хельга спрятала ее обратно в коробочку. Жаль, а ведь она ей так шла. Но от высохшей селедки ей подавно ничего не нужно!

- Дай, я ему передам. И накрепко закажу, чтобы приставал к тебе, ‒ сдвинув брови, Лукас казался почти грозным. ‒ И завтра же куплю тебе такую же. Нет, еще лучше!

- Не надо, глупый. Это же очень дорого. Подари на Рождество, если уж очень хочется, ‒ рассеянно попросила она. А после, взбивая на кухне крепкие сливки, рассердилась.

Вот же ведь. Мало того, что господин Мауэр ни во что не ставит хозяйку и внаглую разворовывает ее наследство ‒ вот и сегодня принесенных им денег едва-едва хватило, чтобы расплатиться с портнихой и заказать еды на ближайшие пару недель, а ведь впереди еще Рождество! ‒ так еще и его помощник положил глаз на симпатичную горничную. Щеки у Хельги пылали, когда она вспоминала, как беззаботно вертелась перед зеркалом. Что, если Жнец ее увидел? Может, подумал, что напал на легкую добычу?

- Не так, девонька, все не так, ‒ отобрав у нее венчик. Бо принялась взбивать белую пузырившуюся массу с такой силой, что брызги полетели. ‒ Представь, что это его физиономия, так-то. И отведи душеньку!

Она и отвела, глотая слезы и поглядывая в собственное отражение в начищенном сотейнике. Хельга прекрасно осознавала, что недурна собой: ведь зеркала в янтарных рамах, по семейной легенде, говорили только правду. И судя по вчерашнему гаданию, замужество у нее будет скорым и крайне удачным, как та пропавшая вафельная конфета в шоколадной глазури. Правда, смущало то, что в кульке недоставало и карамельки, но судя по тому, как на лестнице что-то хрустнуло у нее под башмаком, одну конфетку она все-таки в спешке выронила, когда поднималась. Теперь девушка мучилась вопросом: не испортило ли это всего гадания, и не в этом ли причина внезапного интереса к ней секретаря?

- Ишь, какое мороженое получится. Гости пальчики оближут! ‒ довольно произнесла кухарка, слизывая белые подтеки с заскорузлого пальца. ‒ И зачем только хозяйка додумалась тратиться? Неужто ради наследника старается?

- Ей решать. Захотела сделать сюрприз ‒ пускай, ‒ уклончиво отозвалась Хельга. А сама, укладывая взбитую пену в вазочки и посыпая сверху тертые орехи, невольно пожелала себе такую же пышную оборку на подвенечном платье.

***

- Как он может быть твоим дедушкой? ‒ нервно засмеялась Инга. ‒ Он ведь совсем молодой.

- Дурочка, ‒ одернула ее Кёрстен. ‒ Он же призрак, ему можно.

Пока Инга молчала, переваривая услышанное, остальные мало-помалу вытянули из Ларри всю историю. Оказывается, его отец крепко разругался со старым графом – как ни старалась, Кёрстен не могла представить Эйнара с седой бородой, но по-видимому, так и было, ‒ и тот в отместку лишил своего отпрыска наследства. С тех пор отец не любил вспоминать о своих родственниках, хотя фото семьи на фоне старинного дома всегда висело у них в спальне.

- Отец всегда на него ругался. Говорил, что это из-за деда мы живем впроголодь, хоть он и наследник графа. А потом началась война… Мама все хотела выбросить фотографию, но так и не решилась, так что спрятала ее в корзине с бельем.

Кёрстен тут же вспомнила про фото своего отца. Порой бабушка тоже с ним разговаривала, как с живым. Бывало, и ругалась на него, когда было совсем нелегко. И каждый раз говорила, что младшая внучка пошла вся в отца ‒ такие же яркие глаза, курносый нос пуговкой и характер под стать упрямому мальчишке-искателю приключений. Интересно, а насколько сильно Ларри похож на Эйнара?

В общем, всем дружно захотелось эту фотографию непременно увидеть. Осталось лишь придумать, как незаметно пробраться в Замок.

- Скажем, что мы друзья Ларри и пришли его навестить, ‒ простодушно предложила Инга, вызвав дружный взрыв хохота.

- Ага, старуха-графиня прямо спит и видит, как нас пригласить, ‒ съехидничал Улле. ‒ Чтобы мы истоптали ее драгоценные ковры и разбили какую-нибудь статуэтку из самого Гондураса! Нет уж, если идти, то прямо сейчас ‒ и только тайком!

К счастью, в поместье сейчас находилась мадам Даммен ‒ Ларри уже успел достаточно изучить свою тетушку, чтобы понять, что примерять наряды будут несколько часов сряду, с перерывом на кофе. А после, возможно, закажут еще новые, и непременно пригласят дорогую гостью к ужину. Так что оставалось лишь улучить момент, когда все будут заняты, и пробраться в комнату матери.

- И не забудь дом-мового! ‒ напомнил Нильс, которого очень заинтересовало пари с оловянным солдатиком. Неудивительно. Кёрстен как-то пыталась уговорить маму купить ей одного: хотелось разыграть в кукольном доме сказку Андерсена, и даже балерина уже имелась ‒ невесомо-легкая, в ажурной пачке из лоскутка тюли. Но в местном магазине стоили солдатики ого-го сколько, так что пришлось в итоге вылепить своего собственного, из обычного пластилина.

Под вечер мороз крепчал, и клонившееся к закату солнце провело пурпурную полосу ‒ яркую, как спелая ягода, у самого горизонта, плавно переходящую в размытую акварель над верхушками деревьев. Нильс было раскапризничался, но брат сунул емуполовинку баранки, обсыпанной маком.

- Обратно придется на спине нести, ‒ мрачно предсказал он, кивая на посеребренные шпили Замка. ‒ Хорошо бы, конечно, заночевать. У камина, да с чашкой какао…

От таких мыслей в животе заурчало у всех. Чтобы отвлечься, Кёрстен заставила себя отвлечься на витиеватую вывеску. И почему для поместья выбрали такое название? Серые розы ‒ это же странно звучит. Почему не серебряные или хотя бы медные?

- Ну, вот и пришли, ‒ на первом этаже горел свет и сквозь плотные гардины смутно просматривались какие-то фигуры. Похоже, Ларри оказался прав, и сейчас дамы вовсю были заняты примеркой.

- Кто пойдет со мной? ‒ спросил он, когда все благополучно прокрались вдоль живой ограды на задний двор. На кухне тоже горел свет и мелькал кипельно-белый накрахмаленный чепчик Хельги. ‒ Если пойду один, меня тут же отправят переодеваться, а потом велят учить уроки до ужина.

- Строго у вас, ‒ хмыкнул один из братьев Экк. ‒ Нас бы по крайней мере сначала накормили. Чаем с плюшками.

- Нельзя, чтобы аппетит не перебить, ‒ вздохнув, Ларри обвел всех внимательным взглядом и остановился на Кёрстен, минуя умоляющее лицо Инги. ‒ Это твоя сестра здесь работает, верно? Сможешь ее отвлечь?

- Проще простого, ‒ небрежно пожала плечами девочка. Лучше бы он придумал, что делать, если старая Бо их заметит. Пусть со стороны никто и не подозревал, но именно кухарка была глазами и ушами дома. Пронести мимо нее что-то втайне от всех было попусту невозможным.

Беда пришла, откуда не ждали: одна из двойняшек, Анна, ни с того ни с сего вдруг скуксилась и заплакала. И чем больше на нее шикали со всех сторон, тем громче раздавались рыдания ‒ пока в конце концов на пороге не появились сразу Хельга, кухарка и Лукас со своими несуразными торчащими вихрами.

- Что здесь происходит? О, ‒ горничная критически оглядела притихших ребят. ‒ Да тут, смотрю, все в сборе.

- Совсем от рук отбились, сорванцы, ‒ проворчала Бо и прихлопнула половником по косяку так, что все покорно, гуськом зашли внутрь. ‒ Такой мороз, а они сидят под дверью, словно котята. Решили замерзнуть насмерть?

Уже внутри, с наслаждением обмакивая хрустящие гренки в горячее какао, Ева призналась, что ее сестра так закоченела, что… В общем, Хельге пришлось набрать полную ванну горячей воды с ароматным мылом, и после Анны настала очередь Нильса ‒ который сперва брыкался и визжал, как поросенок, а после наотрез отказался вылезать из высокой, смешно лопающейся в руках пены. А пока все были заняты купанием, Кёрстен с Ларри удалось потихоньку ускользнуть на чердак.

- Скажи, где лучше всего держать лягушонка, чтобы никто про него не прознал? ‒ крохотный сморщенный старичок, размером с мизинец, вцепился руками и ногами в поджаренную корочку, которую приберег для него Ларри. Да, похоже, на этот раз Улле пари проиграл: Кёрстен впервые в жизни видела домовика так близко. В Роннебю в них верили почти что все, обвиняя в пропаже мелких вещиц и по выставляя в ночь на воскресенье миску с молоком на подоконник. Но вживую вихты показывались крайне редко, ограничиваясь шорохом и легким топотком по потолку и стенам.

- Странно, что он такой худой, ‒ действительно, светло-зеленый кафтан болтался вокруг тощего тельца, а затянутые в белоснежные паутинные чулки ножки напоминали спички. Закончив трапезу, человечек принялся умываться, как белка.

- Если захочет, он может раздуться, как мяч. ‒ Ларри бережно посадил вихта на ладонь, и тот тут же вскарабкался по его рукаву на плечо, непрерывно пища. ‒ Надо же, кто-то здесь недавно побывал.

- Ты его понимаешь?

- Просто когда он напуганный, пищит громче, ‒ мальчик подтолкнул домового на полку, где тот принялся деловито шуршать оберточной бумагой, устраиваясь в своем гнезде. ‒ И невидимым тоже становится, если незнакомца увидит. Почему он тебя не испугался ‒ секрет.

- А как же ты Улле докажешь, если домовик станет невидимым? ‒ сообразила Кёрстен, когда они вдвоем спускались по крутой лестнице. К счастью, света хватало, чтобы считать ступеньки по пальцам, а не пятой точкой.

Ларри остановился. Похоже, такая мысль ему в голову не приходила.

- Ну, ты же видела, ‒ неуверенно протянул он. А потом вздохнул: похоже, придется все-таки отдать солдатика.

- Только сначала дай поиграться мне, ведь я же пыталась тебя отговорить! ‒ торжествующе закончила Кёрстен, перепрыгивая через две последние ступеньки. Негодующий Ларри бросился следом ‒ вот только сноровки у него было куда меньше. Так что они оба свалились прямо под ноги проходившему мимо Мауэру.

Тот, впрочем, даже бровью не повел. Лишь переложил поудобнее свой сверток, упакованный в рыжую оберточную бумагу.

- Цел? ‒ поинтересовался он у Ларри, наблюдая за наливающейся шишкой у того на лбу. ‒ Возьми на кухне лед и приложи, тогда никто не заметит.

- Я тоже вообще-то упала! ‒ возмутилась Кёрстен, но адвокат будто ее не замечал. Похоже, своих детей у него не было, раз он не знал, как следует с ними обращаться. А может, мужчина больше переживал о своей поклаже?

- Что это там у вас?

- Помнишь поговорку про бедную кошку, которая совала свой нос куда не следует? ‒ проворчал Мауэр, поворачиваясь к ним боком и по-рачьи пятясь в сторону. ‒ Просто ваша те… графиня просила меня кое-что продать… Кстати, сегодня к ужину подадут прекрасный лимонад и мороженое. Кажется, ванильное. А может быть, даже шоколадное!

- Я, к сожалению, откланяюсь. Дела, знаете ли, ‒ Мауэр наставил на Ларри свой толстый палец, похожий на сосиску. ‒ Но с вами, молодой человек, мы еще обязательно поговорим. Не забыли?

- И о чем же, интересно? ‒ допытывалась Кёрстен, когда они на цыпочках проникли в спальню Линн.

- Что, что… ‒ с раздражением отозвался мальчик, открывая скрипучую дверь гардероба и выдвигая плетеную большую корзину с крышкой. – Он хочет купить этот дом! Я же, вроде как, все унаследую. Маму он уже битый час уговаривал, а считает, что я сам должен принять решение. Но еще больше она хочет дать мне образование и достойную карьеру. Так что…

- Нет! ‒ во весь голос закричала Кёрстен, и фигура, притаившаяся по ту сторону двери, подпрыгнула на месте от неожиданности и выронила карандаш. ‒ Ни в коем случае! Нельзя передавать ему Замок, он же все тут испортит! И розы, и библиотеку ‒ все!

Женщина в коридоре удовлетворенно кивнула, что-то бормоча себе под нос, и отошла, стараясь не шуршать накрахмаленными юбками. В полумраке сверкнула на воротнике изящная брошь-камея. А карандаш с того самого случая она теперь всегда крепила тоненькой цепочкой к записной книжке. И сегодня на самой последней странице появилась запись, не имеющая отношения к выкройкам ‒ но насчет того, стоит ли рассказывать об услышанном, фру Даммен решила хорошенько подумать.

Проделки старого Юле

Незаметно пролетела первая неделя зимы. Почти каждый день дружная компания устраивала что-то новое, пропадая с утра до вечера то на кроличьей ферме, то в заброшенном доме на окраине, где совсем уже освоился Сол. Так что маме Кёрстен с большим трудом удалось ее перехватить поутру, чтобы вместе отправиться в школу.

Обычно в Роннебю стекались ученики из соседних деревень, но после войны многие забросили учебу. Куда важнее было помогать семье на ферме, чтобы управляться с хозяйством. Так что в основном в классе было очень тихо и немноголюдно. Другое дело ‒ накануне больших праздников.

Через пару дней в городе отмечали день святой Люсии. Ее имя значит «свет», так им сказала мама. И каждый раз на улицах устраивали шествие с участием всех детей, из которых выбирали самую красивую девочку и назначали ее Королевой Света, проводя пышную службу в местной церкви.

В этом году Люсией должны были стать близняшки Эстлунд, но Ева с Анной так и не смогли договориться, кому же из них выпадет представлять святую, так что в конце концов решили сшить два одинаковых платья, расшитых по подолу еловыми ветками и украшенными ярко-алым кушаком с кисточками ‒ во время основного шествия Ева должна была ехать в повозке под приветственные возгласы горожан, а после, в церкви, Анна быстренько занимала ее место. Обе выглядели совершенно одинаково с распущенными льняными волосами до пояса и в коронах, сплетенных из золотой и серебряной проволоки. А Кёрстен больше нравились звездные венцы, которые обязательно были у всех подружек Люсии: специально к празднику какая-то дама пожертвовала свою старую хрустальную люстру, и теперь их ободки сверкали и переливались не хуже диадем из королевской сокровищницы.

Сейчас все вместе расшивали ярко-голубые колпаки с меховой опушкой ‒ по традиции, святую Люсию сопровождали не только подруги, но и звездные гномы с зажженными лампадами. Но больше всего Кёрстен нравились белоснежные пуховые накидки, которые им связали трудолюбивые хозяйки Роннебю. А скромные монашки из местной обители милосердия специально к празднику отлили целых три дюжины фигурных свечей в виде вытянутых елей с золочеными звездами на макушке. Недаром говорят, что праздник Люсси ‒ это маленькое Рождество.

Но, если подумать, и до настоящего оставалось всего ничего.

С собой в школьной сумке Кёрстен принесла небольшую фляжку, в которую набрала воды из реки. Раз уж их водяной друг не мог самостоятельно передвигаться по городу, пусть хоть так послушает, чему учат в школе.

Мама записала ее в класс только на следующий год, но Кёрстен уже знала все буквы и даже прочитала все детские книжки с картинками, которые были дома. Почему-то без картинок слова складывались в предложения куда неохотней ‒ пожаловался ей Сол, когда она принесла ему несколько рождественских брошюр с кулинарными рецептами и описанием праздничных традиций.

Когда дети спросили водяного, праздновал ли он когда-нибудь Рождество, тот надолго задумался. А потом признался, что в одну-единственную ночь в году звезды казались намного ярче и будто бы ближе ‒ тогда он выходил на завалинку и играл все те мелодии, которым его когда-то научил старый мельник.

- Ну ничего, в этом году мы устроим ему праздник по-настоящему! ‒ нечаянно вслух произнесла она. И недоуменно оглядела заходившийся смехом класс. Оказывается, мама читала что-то смешное, а Кёрстен и не заметила.

- Ты весь день что-то бормочешь себе под нос, ‒ сказала Инга, с которой они сидели рядом. И ‒ о ужас! ‒ потянулась к ее фляге с водой!

- Я так пить хочу… Фу! ‒ она брезгливо понюхала горлышко и скривилась. ‒ Она же совсем протухла!

- Ничего и не протухла, ‒ Кёрстен сердито отобрала флягу и завинтила крышечку. Кажется, Сол обиженно булькнул что-то внутри. ‒ И вообще, эта вода не для питья.

- А для чего же тогда? ‒ не унималась ее подруга. Вот же заноза. Лучше бы больше думала о своем колпаке, на котором звезды получались кособокими и какими-то уж очень хвостатыми.

- Девочки, не шумите в классе! ‒ строго сказала мама, захлопывая книгу. И в этот момент за окном полилась музыка.

Поначалу казалось, кто-то играет на шарманке. Но затем к мягким протяжным звукам добавилась медная россыпь бубна, а высокий, чуть надтреснутый голос свирели подхватил основной мотив, немного добавив в него трелей.

В класс ворвался запыхавшийся Улле. Вообще-то, ему было положено ходить в школу по-настоящему, но он всячески отлынивал. И даже когда мама занималась с его младшим братом, пытаясь научить того правильно выговаривать слова, упрямо отказывался заходить в класс, околачиваясь поблизости.

- Старик Юл вернулся! ‒ заорал он, размахивая шапкой. И все, включая тех, кто понятия не имел, о чем идет речь, высыпали на улицу.

Поначалу Кёрстен показалось, будто к ним в гости нагрянул сам Томте: по крайней мере бородой незнакомец на школьном дворе точно походил на него. А еще этот странный, висящий какими-то хвостами костюм, где разномастная вышивка и фактура смешались в яркий и по сказочному несуразный наряд.

Еще при взгляде на Юле девочке сразу вспомнился человек-оркестр с ярмарки. Правда, инструментов на старике было в разы меньше: большой разрисованный ящик с ручкой, из которого лилась кукольная музыка, да свисающая с шеи дудка с узловатыми выступами, какие бывают на натруженных пальцах старых людей.

При виде них музыкант подмигнул ярко-голубым глазом ‒ второй скрывался под расшитой заплатой повязки, ‒ и умудрился галантно поклониться маме Кёрстен, не выпуская шарманку из рук.

- Фру Таубе, мое почтение. А это кто, неужели наша малышка Кёрсти? ‒ подхватив висевший сбоку бубен, он изобразил торжественную тушь. А после в два шага преодолел расстояние до школьного крыльца, будто вместо ног у него были длиннющие ходули. Бережно поставив шарманку на пол, Юле развязал мешок, который все это время болтался у него за плечами.

Судя по проступающим сквозь ткань очертаниям, внутри были коробки. Много коробок. И дети, которых все еще не покидало ощущение, что они наблюдают за неким сказочным действом, торжествующе переглянулись: кажется, все же настало время подарков!

- Ну и дела, как быстро летит время… Я ведь помню тебя вот такусенькой, ‒ глядя на Кёрстен, Юле раздвинул большой и средний палец руки. Девочка с сомнением подумала, что даже ее кукла Криста, пожалуй, не уместится в отведенный отрезок. Вечно эти взрослые все преувеличивают.

Как ни старалась, она не могла вспомнить Юле. Вот если бы старик упомянул, какими сладостями он ее угощал, тогда может быть, в памяти и нашлись бы отголоски их стародавнего знакомства. Но мама говорила, что неприлично попрекать людей уже съеденными лакомствами, а старик в свое время, должно быть, очень усердно слушал своих учителей.

- О, господин Юле, вы принесли книги! ‒ мама даже захлопала в ладоши, и глядя на нее запрыгали близняшки Эстлунд. Вернее, запрыгала Анна, а Ева попыталась ее остановить, и в итоге тоже невольно подпрыгнула пару раз, что со стороны выглядело очень смешно.

Впрочем, их восторг быстро сошел на нет, когда из волшебного мешка появились… самые обыкновенные книги. Большинство из них было в простых, непримечательных обложках коричневого и серого цвета, мелькнула парочка зеленых с тисненым золотом буквами ‒ вот и все. Равнодушно полистав страницы без единой картинки, дети разочарованно потянулись к своим местам, лепить на синий бархат серебряные звезды из фольги и раскрашивать ягоды брусники из папье-маше.

- Что-то наши ребятишки притихли, ‒ придерживая мешок одной рукой, Юле с трудом вытащил еще одну книгу. Нет, вернее, большую картонную коробку ‒ настолько громоздкую, что один угол зацепился за край, и нитки предательски затрещали. ‒ Будем надеяться, это им понравится куда больше!

На крышке была наклеена картинка, изображающая двух перепуганных ребятишек под ветвистым деревом. Название не смог прочитать даже Экки, хотя он был самым умным в классе. Зато внутри ‒ внутри оказалась красочная карта леса, с дремучей чащей, скалистыми горами и ярко-голубыми всплесками родника, в котором угадывались тонкие черты лица водяной феи.

- Прямо как наш лес! ‒ воскликнула Анна, когда карту разложили на столе.

- По всей Европе в нее играют, вот и до нас дошла, ‒ довольно улыбнулся Юле.

А еще к карте прилагался набор разноцветных карточек и целая пригоршня золоченых фишек ‒ одну из них Нильс тут же тихонько стянул и спрятал в штаны, хорошо Улле вовремя заметил!

- Юла, а вы были везде? ‒ спросил Экке, нечаянно коверкая имя музыканта. Но тот не обиделся, наверное, привык.

- Как сказать, ‒ усмехнулся старик. ‒ Просто у меня много родни. И всех раскидало по белу свету. Чтобы каждого навестить и поздравить с Рождеством, нужен целый год!

Затем он помог маме приспособить книги на полку ‒ их там накопилось уже больше дюжины, и почти все были в скучных серых обложках. Только когда мама начинала из них что-то читать, было интересно.

- Ну-ка, малец, подсоби! ‒ Юле перекинул ремень от шарманки себе на грудь, а Улле приставил к его губам надкусанный мундштук флейты ‒ и веселая музыка заиграла вновь, заставляя горожан распахивать ставни и долго смотреть старику вслед.

***

За время странствий совершенно прохудился правый башмак, да и левая подошва держалась на тонкой бечеве и честном слове. Но в мастерской у сапожника было темно, и на стук никто не отвечал. Лишь пес в конуре сонно заворочался и лениво гавкнул ‒ но узнав его, заскулил и лизнул сухую жилистую руку.

- Мда, тут, как я погляжу, мало что меняется, ‒ с горечью покачал головой Юле, подвешивая на дверную ручку бумажный сверток. Потом, поразмыслив и поглядев на виляющего хвостом Бурре, переложил кулек повыше, на дверную притолоку, закрепив его так, чтобы подарок не унесло ветром ‒ но при этом выходящий человек сразу заметил оставленную посылку.

Следующей дверью, в которую он постучал, была ювелирная лавка. Господин Швернин удивленно поднял голову: посетители к нему заходили крайне редко, и в основном, чтобы продать фамильную брошь или оставленную в наследство коллекцию монет и медалей.

- Юле, какими судьбами? Мы уж думали, ты осел где-нибудь в Швейцарии…

- Куда там. Меня на веки-вечные привязала к себе любовь Снежной Девы, ты же знаешь… ‒ отшутился старик, вытаскивая из котомки пузатую бутыль темного стекла и грохочущую жестянку с остатками печенья. Стоило вытащить пробку ‒ и по всей лавке распространился терпкий бархатистый аромат вина.

- Говорят, в доме твоем привидение поселилось, ‒ Швернин смаковал глоток мальбека, любуясь на просвет рубиновыми переливами в гранях стакана. ‒ Ребятишек все чаще в последнее время вижу, тайком пробираются, друг друга на храбрость испытывают.

- Призрак? Ну что ж, я ему сыграю, а там поглядим, ‒ на прощание Юл высыпал перед ювелиром целую пригоршню сверкающих камешков из бархатного кисета. ‒ Что скажешь?

Присмотревшись к одной ледяной капельке, друг хмыкнул и многозначительно поглядел на музыканта, убрав монокуляр. ‒ Что скажу? А то, что не ты первый мне приносишь лесные алмазы в подарок. Гости из Леса пришли в Роннебю, стало быть, год обещает быть особенным, верно?

- А когда нам приходилось скучать? ‒ в тон ему ответил Юле, и, неловко повернувшись, зацепился за ножку стула. Гулко отозвалась деревянная нога, обтянутая штаниной.

- А ногу где потерял? ‒ крикнул ему вслед Швернин. Но Юле лишь помахал рукой, не оборачиваясь.

На улице зажигал первые фонари фонарщик. Поглядев на его работу, Юле вытащил из-за пазухи трубку с выточенным из морской пенки чубуком и закурил. Из рвано-серой прорехи в небе посыпала снежная крупа.

Пока старик не спеша шел по сонным улицам, из каждой подворотни, из каждого переулка и просто из-за мусорных баков к нему начали присоединяться кошки. Обнюхав друг друга, они пристраивались следом, приноравливаясь к неровному шагу музыканта. Когда Юле добрался до окраины, его пушистый конвой насчитывал не менее дюжины усатых мосек, разного окраса и степени упитанности.

- Ну, вот теперь будет все, как в прежние времена, ‒ подмигнул им старик, пристально оглядывая покосившиеся ставни и заметно поредевшую после стольких лет черепичную кровлю. Кто-то зачем-то решил приделать к крыльцу пару потемневших досок, облепленных рваными клочьями лишайника (это Улле решил перестраховаться на случай, если одной воды будет недостаточно; ведь никто не хотел, чтобы их мокрый друг испарился в воздухе, отойдя от родной мельницы).

Неужели, таким образом пытались защититься от призраков былого? ‒ усмехнулся себе в бороду Юле. И толкнул заскрипевшую на ржавых петлях дверь.

Кто-то здесь явно прибирался в его отсутствие. Об этом явно свидетельствовала более темная полоска вдоль плинтусов, по сравнению с посвежевшими половицами. Куда ни глянь, везде были расставлены банки с водой, и в некоторых среди зимы росли себе водяные кубышки с массивными клубнями.

Кошки, тихонько просочившись следом, занимали свои места на подоконниках и продавленном диване, на который чья-то заботливая рука бросила пару подушек и пестрое вязаное покрывало.

- Выходи уже, я не кусаюсь, ‒ позвал он, дергая за металлическую скобу. И наткнулся на белевшее в темноте испуганно-мучнистое лицо Сола, восседающего на белом троне и вооруженного щеткой в одной руке, и деревянной шваброй в другой.

***

Аромат свежеиспеченного печенья смешивался с медовым запахом воска. Дом оттаял, раздобрел и встретил гостя добродушным поскрипыванием ступеней. Даже дверь отозвалась не противным въедливым скрипом, а мелодично пригласила войти внутрь, где в гостиной уже горели свечи, расставленные повсюду в самодельных подсвечниках, и лилась музыка из старого рассохшегося пианино.

- Вот уж не думал, что ты и вправду доделаешь свою чудо-машину, Юле-весельчак, ‒ весело проговорил Эйнар, снимая запорошенную снегом шляпу.

Мелодия оборвалась. Руки музыканта так и застыли над выточенными из дерева разномастными клавишами, а сам он, повернувшись к гостю, был не в силах высказать и слова. Обветренное морщинистое лицо застыло, сухие губы беззвучно что-то шептали.

- Я это, я. И не говори, будто не узнал, ‒ черты лица Эйнара на мгновение оплыли, как тот воск, в волосах прибавилось седины, а щеки подернулись серебристыми бакенбардами. ‒ Ты же видел семейный портрет, и не раз.

- Молодой лорд, неужто и в самом деле?..

Старик попытался было встать ‒ что выглядело очень неловко, из-за его ноги. Но Эйнар оказался проворнее, вмиг очутившись рядом и положив обе ладони на подрагивающие плечи под старой вязаной жилеткой.

- Сиди, ни к чему формальности. ‒ Призрак кивнул на горящие в темноте пары ярко-желтых и зеленых прищуренных глаз. ‒ Не будут волноваться из-за меня?

- Тут и без вас достаточно потустороннего, им не привыкать, ‒ усмехнулся старик, и повернул голову в сторону кухни. ‒ Сол, иди сюда! Бросай свой гербарий. Решил, видите ли, угостить меня водяным орехом. Говорит, пальчики оближете.

Из кухни и правда тянуло чем-то печеным, с ярким мускатным привкусом и ароматом жареного. Высунувшись из двери, Сол шмыгнул перепачканным в муке носом и широко улыбнулся при виде Эйнара.

- Уже скоро готово будет, ‒ пообещал водяной. ‒ Сыграйте-ка еще пару песенок пока что.

- Ишь, раскомандовался, мало того, что самовольно занял мой дом... ‒ надев пенсне, Юле перевернул пожелтевшую страничку на пюпитре и взял до-бемоль мажор. Выточенные из дерева самодельные клавиши шли немного наискосок, огибая резную ручку-рычаг посередине и на противоположном конце крохотными кнопками, не больше пуговицы на пальто Эйнара. Старенькое пианино, переделанное под подобие клавесина, отозвалось глубоким аккордом; завертелись внутри невидимые рычаги, на все лады повторяя выбранную ноту.

‒ Я бы его засудил и оставил от него мокрое место. Да боюсь, наш адвокат не захочет связывается с лесными гражданами. Говорят, им наш закон не писан...

- К слову, об этом Мауэре, - Эйнар нахмурился, пока старик морщил лоб, всматриваясь в партитуру. - Похоже, зря я ему доверял в свое время.

- Ты вообще доверял всем, кому не стоило, а вот кто заслуживал доверия - напротив, разбегались от тебя, обиженные до глубины души, – философски заключил Юле, успевая искусно комбинировать бледно-желтые и рыжие клавиши, и при этом не забывая то и дело переключать педали. - Полагаю, пришел ко мне, потому что снова облажался, ведь так?

- Облажался, - подтвердил призрак, почесывая горлышко у одной из неподвижных пушистых теней. Блаженно замурчав и показав ярко-розовый язык в обрамлении мелких зубов, кошка устроилась поудобнее среди рукодельных подсвечников в форме глиняных гномов. - И тогда, и сейчас. Иными словами, я снова струсил.

- Ну, тогда следует принять лекарство для храбрости, - мягко закрыв крышку, Юле аккуратно снял с колен пригревшегося котенка, у которого не хватало половинки левого уха. Тот, даже не проснувшись, блаженно раскинулся на лакированной поверхности, показав пятнистое пузо. - И до чего же удачно, что для душевного разговора оно тоже помогает. Правда, не знаю, как хорошее вино подействует на призрака...

- Очень хорошо подействует, - заверил его граф, следуя вслед за хозяином на кухню, где уже было не продохнуть от всевозможных запахов, а маленький колченогий столик в углу был полностью заставлен дымящимися яствами. - И на этот раз, мне просто довольно посмотреть, как пьешь ты.

Хозяин леса

Россыпь темно-серого стекляруса выигрышно смотрелась на аметистовом шелке. Фру Даммен не жалела сил, часами напролет расшивая переливчатую бахрому на подоле. Графиня не скупилась, хотя было очевидно, что наскребает на платья последние кроны. В былые времена портниху заела бы совесть, но с годами выработалась профессиональная броня, сродни жесткости хирурга.

И та же привычка не вмешиваться в дела клиентов сейчас зудела бьющейся в виске пчелой: сказать или нет госпоже Росен, что ее адвокат ведет против нее же двойную игру?

В раздумье, швея отложила шитье. Невидимка-муж, как и всегда, неслышно приносил одну чашку чая каждые два часа. Крепкий и несладкий, с легкой ноткой кардамона, как она любила. Отхлебнув глоток, женщина продолжала рассматривать узор. Нет, все-таки последний завиток следовало бы переделать. Да и чай, признаться, откровенно попахивал пылью.

***

Ванильное мороженое, целых два шарика, посыпанных шоколадной стружкой ‒ ради такого богатства Кёрстен была готова стать младшей горничной и даже читать фру Росен ее жутко нудные книжки часами напролет. Бабушка ворчала, что внучка совсем не бывает дома, зато Хельга была откровенно рада.

- Мне давно уже помощь нужна, а то гляди и кукушечка поедет, с этими старушенциями день-деньской под одной крышей куковать, ‒ пожаловалась она однажды, наскоро заехав домой за очередной порцией плюшек и советов. По счастью, новые постояльцы не доставляли девушке больших хлопот: мать Ларри, по сути, отказалась от любой помощи горничной, потому что привыкла все делать сама; про самого мальчика и говорить нечего ‒ он мышью сновал по комнатам, радуясь, что до нового года его освободили от всех уроков.

- Фру Росен такая добрая, вечно что-то дарит маме, ‒ непонятно было, Ларри одобряет эти пахнущие нафталином подарки или же посмеивается. Но даже Кёрстен заметила разительные перемены, произошедшие в поместье: все прежде запертые комнаты были открыты нараспашку, и в каждой стараниями Хельги был наведен порядок; пылившиеся на чердаке статуэтки и акварели, которым повезло избежать цепкого взгляда Мауэра и не отправиться на городской аукцион, теперь украшали собой подоконники и прикроватные столики ‒ хотя девочка ни за какие коврижки не согласилась бы поставить у себя в комнате чудаковатую статую африканского божка, с большим раскрытым ртом и в одной лишь поистрепавшейся набедренной повязке из мочала.

На стол вместо подгоревшей овсянки теперь подавали пышные круассаны с ананасным джемом. К ужину Ларри и его мать спускались в подаренных обновках: нежно-голубая атласная блузка была Линн очень к лицу, а уж Ларри казался настоящим милашкой в матросском костюмчике, который в виде исключения ему разрешали носить со старыми брюками: все лучше, чем выставлять на обозрение вечно поцарапанные коленки.

А без ссадин и прочих потерь сложно было обойтись: старый дом щеголял деревянными заплатами, из которых торчали коварные занозы; рассохшиеся ступеньки нещадно скрипели и норовили порой уйти из-под ног. А в оранжерее росли самые прекрасные розы на свете ‒ и кусты разрослись так густо, что мимо них невозможно было пройти, не получив парочку свежих царапин.

Один только подвал был под запретом. Что было странно, ведь, судя по рассказам Бо, раньше там держали погреб, но потом все бочки вывезли, и огромное помещение стояло пустым. Как было бы здорово играть в гулких комнатах в догонялки! Но на все их просьбы старая графиня лишь делала страшные глаза:

- Там призраки! Там не убирались еще со времен моего тридцатилетия, а это долгий срок, уж поверьте. Где-то у меня была брошюра по поводу микробов и бубонной чумы…

Поэтому-то они страшно удивились, когда увидели заветный ключ лежащим в гостиной на столе, кружевной салфетке, будто нарочно оставленным для них. Переглянувшись, дети, не сговариваясь, бросились наперегонки к заветной двери в конце коридора.

Крутые ступеньки вели вниз‒ в пахнущее сыростью подземелье; Ларри бесстрашно отвел рукой тенета паутины, которую Кёрстен не то, чтобы боялась, но терпеть не могла, когда в липких нитях трепыхался крохотный паучок, норовивший забраться в рукав. Взять с собой лампу они благополучно забыли, но по счастью на первой ступеньке оказался забытый кем-то фонарь, а у мальчика в кармане всегда водились спички ‒ лишь бы об этом не узнала мама! Низкая притолока имела посередине характерную щербину, будто кто-то высокий пару раз задел об арку головой. Алебастровый карниз и здесь изображал розы.

- А я теперь знаю, почему поместье называют «Серые розы», хотя никаких серых роз и в помине нет, ‒ похвастался Ларри, когда они вдвоем наконец-то ступили на каменные плиты внизу и огляделись. Несмотря на предостережения графини, пол казался на удивление чистым, будто кто-то хорошенько прошелся по нему тряпкой. Низкие своды уходили куда-то вправо кирпичными полукружьями, и кое-где еще остались деревянные подставки для бочек.

- Оказывается, мой пра-пра-какой-то-прадед Росен влюбился в девушку, у которой фамилия была Грау[1]. И в подарок к свадьбе выстроил этот дом, который назвали в их честь. Розы та девушка тоже любила, так строители специально утроили стеклянную оранжерею, хотя по тем временам это были неслыханные деньги…

- Теперь понятно, почему этот дом такой старый, ‒ резонно заметила Кёрстен, и тут под ее башмаком что-то хрустнуло, словно раздавленная сосулька.

- Ого, смотри!

Разбитая роза была из голубоватого стекла ‒ почти такая же, но более сиреневого оттенка, росла в оранжерее. По словам графини, старый граф, ее отец, собственноручно вывел ее для своей жены. Как ни старалась, Кёрстен не могла представить Эйнара старым ‒ не помогла даже фотография, на которой все семейство выстроилось перед домом на заросшей клевером лужайке. А вот у фру Росен, как оказалось, все те же озорные кудряшки у висков, да и взгляд совершенно не изменился.

- Наверное, выпала из той вазы ‒ Ларри показал фонарем в сторону высокого вазона, примостившегося на краю каменного стола. Из отбитого горлышка торчали проволочные стебельки с остатками бумаги. На каких-то цветах сохранились лишь пупырчатые чашечки, на других не хватало всего пары лепестков. В свете фонаря стекло красиво переливалось, будто в вазоне распустились бутоны из самоцветов.

А стены в этой части подвала были уже не кирпичными. По облетевшей местами побелке от самого пола тянулись пучки трав и узловатые побеги, переходя на потолке в самый настоящий шатер из поблекших листьев. Кое-где поблескивали огоньки ‒ Кёрстен была уверена, что это снова стекло, хотя странно, что светлячки продолжали гореть даже в темноте. А потом часть из них спустилась вниз и закружила вокруг изумленных детей.

- Это что же, волшебство? ‒ Ларри тщетно пытался поймать один из огоньков, а их тем временем становилось все больше. Красные, синие, зеленые, лимонно-желтые ‒ будто они вдвоем оказались внутри детского фонарика с разноцветными стеклами. А тут еще Ларри умудрился уронить фонарь, и тот разбился вдребезги. Качнулись тени, и краем глаза Кёрстен заметила, как фреска напротив них ожила. Из глубины ветвей пристально сверкнули непроглядно-черные зрачки, склонилась набок голова, коронованная переплетенной лозой, со скрипом потянулись к ним корявые сучья-руки…

Оказавшись в кромешной темноте, оба принялись орать со всей мочи и наугад бросились обратно по коридору. Наверху уже слышались голоса и кто-то спускался по лестнице, освещая дорогу электрическим фонарем.

Фру Линн лишь покачала головой, выслушав их сбивчивый рассказ. Зато графиня мгновенно приосанилась и торжествующе оглядела всех сквозь свой неизменный лорнет.

- Сразу видно: наша порода! ‒ схватив Ларри в охапку, она расцеловала его в обе щеки. ‒ Знай же, племянничек, что только истинный Росен мог пройти сегодняшнюю проверку. Ну, и каким тебе показался Хозяин Леса?

- Что за глупые сказки, ‒ фыркнул господин Мауэр, невесть как вновь оказавшийся рядом. Его помощник с постной миной маячил рядом. ‒ Если кто услышит, подумает, что мы все сошли с ума!

- А мне нет дела до того, что подумают чужие, ‒ сверкнула глазами фру Росен. ‒ Я сама когда-то прошла через это посвящение и могу с уверенностью сказать: ничего-то мне не померещилось!

В честь такого события была открыта бутылка яблочного сидра, а потом Лукас вызвался отвезти Кёрстен домой. И Хельга, конечно же, поехала с ними, ведь ей позарез как понадобились нитки в швейной лавке, а еще она оставила дома шерстяную кофту, без которой ужасно холодно развешивать постиранное белье во дворе.

- Скажи-ка, Хельга, а ты знала про Лесного Хозяина? ‒ спросила девочка, лишь бы эти двое перестали бросать друг на друга такие влюбленные взгляды и глупо хихикать. ‒ Что же ты мне про него никогда раньше не рассказывала?

- Да я и понятия не имела, ‒ сестра зябко повела плечами. ‒ А меня еще заставили на днях там полы протереть, будто знали, что вы не утерпите и полезете на рожон. Знай я про чудище, я бы туда ни ногой…

Про обитателя подвала, как ни странно, знал Лукас. Оказывается, парень несколько лет проработал помощником в архиве и потому знал наперечет все фамильные секреты немногих сохранившихся замков и родовых домов.

-Что поделаешь, старался отыскать в записях хоть что-то интересное, после всех этих записей о переделке водопровода и строительстве набережной, ‒ пояснил парень, понукая Локки. Им на головы сыпался легкий снежок, когда повозка проезжала под ажурными заиндевевшими ветвями. ‒ Поговаривают, невестой графа, построившего себе замок в Роннебю, была лесная фея. Это ради нее граф перенес родовое поместье в лес, а чтобы дом выстоял, заручился поддержкой духа-хозяина этих мест. От замка, как известно, давным-давно и руин не осталось. А дом стоит до сих пор, правда, обветшалый.

- А я зато знаю про проклятье, ‒ мрачно дополнила Хельга и тихонько ткнула сестренку в бок, чтобы та подпрыгнула от страха. ‒ Жуткое, мрачное проклятье ‒ будто бы, если семья Росен покинет поместье, дом тотчас развалится на части. И тогда уж волшебство точно уйдет из Роннебю, на веки-вечные.

Кёрстен живо представилось, как лесной дух, поднатужившись, ломает поперечные деревянные балки, и стены Замка рушатся ‒ с хрустом рвутся шелковые обои в гостиной, звенит на кухне разбитая посуда, а сверху опавшими листьями кружатся вырезанные из бумаги замки и крылатые кони из библиотеки. А потом земля, ухнув, разом проглатывает руины ‒ и на месте дома остается только страшный пустой котлован с разрытой глиной.

Страшно.

- Но ведь Ларри-то хочет остаться в Роннебю, он сам мне говорил, ‒ с надеждой в голосе сказала девочка. И что-то ей совсем не понравилось, как молча переглянулись между собой Хельга и возница. Эти двое явно что-то знали, но упорно не хотели раскрывать секрет.

***

В тот вечер Ларри тайком пробрался в комнату к матери. Заснуть ему не давали крадущиеся тени на стенах, и ветки вяза, царапающие снаружи стекло на холодном ветру. Чтобы успокоить сына, фру Линн достала из комода старый-престарый альбом с фотографиями. В основном, с ее семьей, ведь у ее мужа отношения с родными сложились не так удачно. Ларри с упоением мог часами слушать рассказы, как дедушка Микаэль работал стеклодувом на заводе, выдувая разноцветные пузатые стаканы и бутыли; как его двоюродная тетка была представлена самому королю и за один вечер стоптала подошвы новеньких туфелек до дыр.

Фру Росен тоже слушала ‒ из-за двери, прижимая к себе горячую грелку, обернутую в шаль. И только когда мальчик наконец-то заснул, тихонько поскребла дверную притолоку.

- Не помешаю? ‒ шепотом спросила она, кутаясь в свой кружевной пеньюар. ‒ Кажется, нам обеим наконец-то пора поговорить по душам.

[1] серый цвет

Тучи сгущаются над Роннебю

Кто спит, не грешит‒ таков был девиз старой Лотты. Потому-то она могла позволить себе поспать лишний часок-другой. За окном воробьи дрались за вчерашнюю краюху хлеба, но если повернуться на другой бок, их чириканье становилось слышным будто через толстый слой ваты. Даже оглохнув на одно ухо, Лотта умудрялась все использовать с пользой.

А вот оба глаза, к счастью, видели четко и зорко. Потому-то, когда со стороны замерзшего ручья послышался смех и шум, какой бывает от пары коньков, скользящих по льду, прачка живо взобралась на поленницу, приложив руку козырьком.

Так и есть. Малявка Хельга, которую старая Ноэль то и дело присылала с корзиной, полной всякой снеди. Лотта до сих пор помнила вкус прожаренных в масле пончиков с ореховой начинкой, а одну особо понравившуюся тарелочку припрятала в свой покосившийся буфет, соврав, что та разбилась. Что ж, время не стоит на месте, а все живое ищет себе пару.

- Уж больно рыжий, что тот бельчонок, ‒ сквозь зубы процедила старуха, а после, придерживаясь рукой за спину, направилась к корыту.

Стоило плеснуть в разбитую лохань пару ковшиков воды, и клочья мыльной пены облепили прачке руки до локтя. Не глядя, Лотта брала простыни из плетеной корзины ‒ они там не переводились, даже если ей вздумалось бы провозиться со стиркой весь день и не одну ночь.

Какая-то тень мелькнула среди белоснежных рядов выстиранного белья. Прачка выпрямилась и прищурилась. Тень мало-помалу оформилась в размытый силуэт. Хрустнул снег под начищенными лаковыми туфлями, блеснула на воротнике булавка-стрекоза.

- Ишь, кто пожаловал. Сколько лет, сколько зим, ‒ совсем не ласково поприветствовала старуха своего гостя. Эйнар, верный себе, сперва галантно снял шляпу. Подбоченившись, Лотта молча наблюдала, как тот осторожно вытащил из-за пазухи сверток, развернул носовой платок с инициалами ‒ и протянул ей на ладони розу, с лепестками цвета грозового неба.

- Помнишь? Я все-таки сдержал обещание.

- Сдержал, да не то! ‒ сверкнула глазами Лотта. Черты ее лица на глазах разглаживались, выбившиеся из-под платка пряди потемнели и налились золотом. Улыбаясь, Эйнар смотрел на нее ‒ нежную, в застиранной рубахе и засаленном грубом платье, сидевшем на лесной прачке так же неуклюже, как проволочный кринолин вокруг хрупкого цветка.

- Мог и вовсе ничего не обещать, кто за язык-то тянул? ‒ она упрямо хмурила брови, но все же позволила ему заложить цветок за оборку старого пожелтевшего чепца. Пар от выстиранного белья поднимался вверх, принимая причудливые формы.

- И как тебе не надоест? ‒ поинтересовался Эйнар, указывая в небо, где над их головами проплывали белоснежные росчерки облаков. ‒ Позволила бы ветру делать свою работу.

- Будто бы не знаешь, о чем я пишу, ‒ резко отвернувшись, буркнула Лотта. ‒ И не говори, зачем пришел, знаю. Будешь просить, чтобы проклятье сняла? Только сказанного не воротишь.

Так что не приходи сюда больше, не трави душу!

Цветок свалился ей под ноги, хрустнул льдинкой под грубым башмаком. Выжав очередную простынь, Лотта сердито встряхнула ее в сторону гостя ‒ и призрак пропал, растворился, не успев сказать и слова в ответ.

- Полвека прошло, а все такой же… ‒ оттирая лицо тыльной стороной ладони, прачка уловила за деревьями шорох от спешно удалявшихся наблюдателей. Глубоко вдохнув, старуха уловила любопытство ‒ назойливо-липкое, словно запах лежалой карамели в крохотной лавке, а еще мятную нотку страха, подгоняющую двоих в сторону дома. И скривила губы в горькой усмешке.

- Ну и что, что видели ‒ все равно забудете! ‒ не таясь, крикнула она вслед незадачливым влюбленным. А сама принялась с силой тереть белье о ребристую доску, покуда у нее не заломило руки от ледяной воды.

***

До Рождества оставалась еще неделя.

Но дух волшебства уже вовсю витал по улицам Роннебю, вместе с ароматом печеных яблок, имбирного печенья и хрустящего хвороста. Каждый день в домах зажигали все три свечи Адвента, шаг за шагом приближая к себе праздник.

Кёрстен держала наготове щипцы для орехов в форме оскалившего зубы крокодила ‒ ей то и дело приходилось колоть орехи то для выпечки, то просто для того, чтобы полакомиться очередным подарком, ведь каждый прохожий в городе считал своим долгом при встрече подарить ей мешочек с жареным фундуком.

- А мне вот что родители прислали, ‒ хвасталась Инга, демонстрируя вырезанную из фанеры рождественскую звезду, где каждый луч был наполнен разными сладостями: арахисом в шоколаде, жареным миндалем, разноцветными драже и даже мармеладными мишками! Стоит ли говорить, что все вкусности были скоро вывалены в тарелку и тут же съедены, а в коробке была утроена сокровищница Алладина из стеклянных пуговиц и разноцветного бисера.

Луковицы амариллиса, вытащенные бабушкой из погреба, тоже уже проклюнулись и были готовы зацвести в любую минуту. Кёрстен никак не хотела пропустить этот момент. Но не могла же она отказаться, когда их с Ингой пригласили в поместье наряжать ёлку?

Фру Росен хлопотала над огромной коробкой с украшениями, словно наседка над выводком цыплят. Бережно выпутывая соломинки из шуршащих разноцветных цепей и шурша оберточной бумагой, она вытаскивала на поверхность все новые и новые украшения, каждое из которых дети встречали восторженными воплями.

- Это сделала еще моя бабушка, ‒ в руках графини переливалась бисерная звезда, в центре которой красовалась мраморная камея, изображающая ангела с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами. ‒ Ее портрет вырезал знаменитый итальянский художник, когда она путешествовала по Риму.

- А где путешествовали вы? ‒ тут же спросил Экки, но Хельга будто нечаянно вывалила на него целый ворох серебристой мишуры, которую они все вместе дружно нарезали накануне. В поднявшейся суматохе неловкий вопрос удалось благополучно замять, и фру Росен не пришлось гордо удаляться в свою комнату и пить свои успокаивающие капли.

Далее на ветвях подвесили серебристых оленей, волков и лисиц со странными, вытянутыми ногами. А еще были обычные скляночки, с накрепко запаянными горлышками и странными белесыми цветами внутри.

- Посмотрите, дети. Это называется люминесценция, ‒ торжественно объявила графиня, и даже позаимствовала у Андерна его вязаную шапку, чтобы показать: в темноте хрупкие веточки и вправду принялись светиться необычным, голубоватым цветом.

Кёрстен больше всего понравился картонный паровозик, выкрашенный золотой и ярко-алой краской. А еще фру Линн принесла два свертка, где лежали завернутые в вату стеклянные рыбки ‒ те самые, что дедушка Ларри собственноручно сделал на стекольном заводе. Одну из них, ярко-оранжевую, повесили на самую середину, и издалека игрушку можно было принять за один из сочных мандаринов, привезенных с утра Лукасом.

Все было бы просто отлично, если бы не Мауэр. Кажется, во всем доме никто не мог понять, отчего адвокат так зачастил к ним в гости. Не принимая участия в общем веселье, мужчина мерил шагами гостиную, попивая из серебряной фляжки коньяк. Временами, правда, он предпринимал попытки подружиться с кем-нибудь из детей, но даже подаренный им шоколад напоминал безвкусную глину, а маленькая Анна принималась хныкать каждый раз, когда встречалась глазами с его холодным равнодушным взглядом.

За день все страшно устали, так что когда пришло время, Лукаса попросили развезти сонных ребятишек по домам. Хельгу в виде исключения отпустили на всю ночь, так что она рада была выспаться в своей постели. Кёрстен пришла в голову страшная мысль, что и Лукас у них останется ‒ но тот решил заночевать у приятеля.

Нет, она ничего против него не имела, просто было как-то неловко, и не только ей.

- Придется подсуетиться и собрать нашей девице приданое, ‒ ворчала бабушка, и Хельга могла клясться и божиться сколько угодно, да только впустую; Кёрстен с матерью уже давно легли спать, а бабушка все продолжала тихонько копошиться в своем комоде и сундуках.

- Как думаешь, если они поженятся, Хельга уедет из Роннебю? ‒ тихонько спросила Кёрстен, глядя на полоску света из бабушкиной комнаты. Между ней и матерью сегодня спала еще Лисбет ‒ ее новая фарфоровая кукла, с длинными льняными волосами и голубыми глазами. Девочка специально положила ее так, чтобы Лисбет среди ночи не свалилась с кровати и не разбилась. По-хорошему, ее следовало распаковать только под Рождество, но Кёрстен же не виновата, что совершенно случайно залезла в шкаф и отыскала все подарки заранее, верно?

- Пусть сами решают, в конце концов, это ведь их жизнь, ‒ так же тихо ответила мама. А потом крепко-крепко обняла Кёрстен, и повернулась на другой бок. Пару раз показалось, будто мать тихонько плачет в подушку, но у Кёрстен уже не было сил вставать и проверить, так ли это на самом деле.

А уже под самое утро в Роннебю пришла беда.

***

Спросонья Кёрстен не могла понять, что происходит. Внезапно поднялась суматоха, все принялись тормошить ее, заглядывать в горло. Кажется, в прихожей она слышала голос лавочника, а потом пришел пахнущий лимонными леденцами доктор Трой-Блумберг со своим кожаным чемоданчиком.

- Ваша внучка крепкая, как боровичок, ей никакая хворь не страшна, ‒ заявил он после тщательного осмотра. И мама с бабушкой выдохнули с облегчением. Они что, думали, будто Кёрстен больна?

Затем ее напоили молоком и дали наконец-то выспаться. И только днем девочка узнала, что ночью у близняшек Эстлунд подскочила температура, и тот же доктор, которому в эту ночь не пришлось спать совсем, не поленился обойти всю их группу, чтобы понять, кто именно заразился.

Скарлатина ‒ в представлении Кёрстен, это было что-то сродни болотной тине. Но отчего-то лица у всех были донельзя тревожные ‒ а еще ее огорошили новостью, что на улицу теперь выходить нельзя, как нельзя и приглашать друзей к себе домой.

И так целую неделю, до самого Рождества!

Кёрстен захотелось хорошенько взвыть от досады. Но бабушка сунула ей в руку тряпку, развела в ведерке крышечку какой-то страшно вонючей жидкости, и велела протереть все игрушки.

Скукотища.

Пусть с Ингой они без конца ссорились и даже лупили друг друга, не поделив любимую куклу, играть одной оказалось совсем не весело. А тут еще передали новости из поместья: оказывается, Ларри заболел сильнее остальных.

- Улле даже не понял ничего, когда к ним врач пришел, ‒ бормотала себе под нос бабушка, в четвертый уже раз протирая тарелки и поправляя салфетку под чайником. ‒Неудивительно, если с утра до вечера на свежем воздухе. А Ларри мальчик городской, слабенький. Ох, как бы не было беды…

Последние слова не понравились Кёрстен совершенно. Хорошо еще, что добряк Швернин пообещал сам узнавать новости и вывесил в витрине носок в знак, что все в порядке. Теперь девочка то и дело прилипала носом к стеклу, пытаясь разглядеть за снегом ярко-красный лепок.

Так прошла пара дней. И несмотря на то, что носок ювелира по-прежнему красовался за стеклом и говорил, что все хорошо, Кёрстен подозревала, что на самом деле все идет не так гладко. Навострив уши, она старалась уловить каждое слово из-за закрытых дверей. Услышав, что у Ларри лихорадка и он все это время не встает с постели, девочка закатила жуткий рев.

Все-таки нельзя доверять взрослым.

***

Лицо Линн осунулось после бессонной ночи. Ларри метался в жару третий день подряд, и сегодня должен был наступить кризис. Графиня практически на коленях упросила доктора остаться, но что тот мог поделать?

В комнате пахло лекарствами и крепким кофе, но явственней всего чувствовался душный запах безнадежности. Как бы ей хотелось распахнуть настежь оконные створки, впустить внутрь свежий морозный воздух ‒ но женщина боялась, что сын еще больше простудится. Алая сыпь полукружьями расползлась по худенькому лицу мальчика. Ларри тяжело дышал, ему было больно глотать. И жар не спадал, несмотря на все волшебные припарки и примочки от старой кухарки.

- Не нужно было нам сюда приезжать, ‒ шептала Линн, оглаживая сбившееся одеяло. На прикроватном столике стояла тарелочка с консервированными персиками, тропическое чудо среди зимы, но даже они не могли помочь против коварной болезни. ‒ Если бы мы остались в Стокгольме, ничего бы не случилось.

И зачем только она ответила на письмо адвоката… Зачем позволила уговорить себя попытаться наладить связь с родней мужа, переехать из скромной, но опрятной квартирки на центральной улице рядом с музеем, где ей удалось устроиться на работу ‒ и где Ларри мог пропадать часами, простаивая перед коллекцией старинных пистолей. Сколько раз, протирая тряпочкой костяной фарфор и разглядывая многочисленные фотографии, Линн мечтала прикоснуться к иной, волшебной жизни из сказки, где в домах устраивают балы и надевают драгоценности, которым по несколько сот лет! Сколько раз, слушая старенькую графиню, передавшую городу свой фамильный дом, Линн будто наяву видела пышные приемы, охоту, дуэли и карточные поединки ‒ и очень боялась проговориться, что что замужем за одним из этих сиятельных господ с громкими фамилиями.

Вот бы сейчас сесть на трамвай и уехать подальше от этого холодного, огромного дома, где изо всех щелей завывает ветер. Проехать до парка Кунгсан и поесть с Ларри мороженого или пойти на каток. А после зайти к родителям, не чаявшим увидеть внука.

Если подумать, жизнь была не так уж плоха. Так отчего ей вдруг понадобилось что-то менять?

- Мы уедем, ‒ повторяла Линн как заведенная, чтобы прогнать навалившуюся усталость. Сегодня наступит кризис, и поручить сына заботам горничной она никак не могла. ‒ Пропади пропадом это прогнившее наследство и вся их графская жизнь. Пусть Ларри только выздоровеет ‒ и мы уедем подальше от этого ужасного места.

Дом вздохнул после этих слов, заставив взметнуться огонь в растопленном камине. Закачался под ветром фонарь у крыльца, заставив тени вытянуться почти до самой опушки. Крадучись, тень ступила под сень вековых деревьев, бросила последний взгляд на дом ‒ и растворилась, растворившись среди наметенных сугробов.

Кёрстен начинает действовать

От праздничной скатерти по потолку гуляли алые всполохи. Чтобы как-то развлечь внучку, бабушка принесла с улицы заледеневшие ветки и поставила их в вазу. В каменной ступке растолкли разбитый стеклянный шарик с ёлки, который Нисса заиграла под стол, а дальше в ход пошел клей, кисточка ‒ и вот уже на столе красуется зимний букет с заиндевевшими стеблями. На каждый побег бабушка привязала коробок из-под спичек ‒ разумеется, каждый они с Кёрстен предварительно оклеили разноцветной бумагой, а несколько штук даже удалось переделать под забавных зверят, оклеив картон ватой и прикрепив вырезанные из старой кроличьей шапки ушки и хвосты.

- Напиши-ка нам всем пожелания, чтобы к празднику ненастье развеялось и все наладилось, ‒ с этими словами бабушка вручила Кёрстен разлинованный блокнот и остро заточенный красный карандаш, которым мама проверяла школьные тетради.

Писать Кёрстен, конечно, умела. Печатными буквами и с кучей ошибок. Но самым сложным оказалось составить такие пожелания, какие уместились бы на половинке блокнотного листа.

ПУСТЬ ЛАРРИ ПАСКАРЕЕ ВЫЗДАРАВЕЕТ ‒ высунув от усердия кончик языка, девочка старательно выводила буквы. Полосатая Никса сидела тут же, аккуратно поджав под себя белые лапки, и подбадривала хозяйку негромким мурчанием.

Свои рождественские подарки Кёрстен уже открыла заранее ‒ из-за болезни всем как-то внезапно стало не до секретов. Бабушка подарила ей большую книгу сказок ‒ такую тяжелую, что ее можно было использовать вместо пресс-папье, дожидаясь, когда высохнет клей на бумажных снежинках. Хельга, не обладая слишком богатой фантазией, подарила сестре колготки ‒ как и в прошлый, и в позапрошлый год, только на сей раз выбрала ярко-фиолетовый цвет в тонкий рубчик. А мама пообещала сшить целый сундук обновок для Лисбет ‒ и сейчас в корзине для рукоделия лежала уже целая стопка раскроенных платьев, накидок и нижних юбок, к которым полагались оборки из разноцветных кружевных тесемок.

Нераскрытой по-прежнему осталась загадочная синяя коробка, полученная ей на ярмарке. Кёрстен вертела ее и так, и эдак, пробовала на язык и ковыряла маминой штопальной иголкой ‒ бесполезно. Даже щелочки невозможно было нащупать. Так что вскоре девочка потеряла к непонятной штуковине всяческий интерес, задвинув его подальше под елку. Человек-оркестр обещал, что коробка откроется к Рождеству? Что ж, посмотрим.

Но особых иллюзий по этому поводу она не испытывала.

Мать с бабушкой продолжали тревожно шептаться по углам, умолкая, как только Кёрстен оказывалась рядом. А сегодня утром мама даже ушла в поместье, чтобы поддержать Хельгу. Бабушка, умаявшись с уборкой, прилегла отдохнуть, и теперь ее храп был слышен даже в гостиной. Ну, а Кёрстен попросили сидеть тихо, что она и пыталась делать на пару с Лисбет.

И ‒ совсем не ожидала, что перед ней из ниоткуда, как и полагается призракам, возникнет Эйнар. Непривычно взъерошенный и какой-то помятый, с воспаленными опухшими веками.

- Волшебство уходит! ‒ выпалил он вместо приветствия. И Кёрстен, которая поначалу испугалась, что бабушка сейчас проснется и задаст обоим жару, а затем вспомнила, что взрослые Эйнара не слышат, ‒ тотчас поняла, что случилось что-то по-настоящему серьезное.

- Ларри все-таки умер? ‒ не сдержалась она, и слезы сами навернулись на глаза. Нет, этого просто не может быть!

- Тсс, нет, пока что… ‒ Эйнар нервно провел себя по волосам, и со стороны показалось, будто он сам вот-вот заплачет. ‒ Будем надеяться… Пока волшебство охраняло дом, я особо не переживал, но теперь…

- И что теперь?

Мелко дрожал на окне венок из сухоцветов. Кёрстен смотрела на него и думала, что надо бы перевесить украшение в более теплое место, например, к натопленной печи-голландке в углу. Хотя, тогда восковые ягоды падуба наверняка растают…

Эйнар попытался прикоснуться к ее плечу ‒ показалось, будто морозный воздух чуть-чуть похолодил кожу. Прозрачные руки прошли сквозь домашнее шерстяное платье в мелких ромбах кофейного цвета, хотя раньше призрак мог в шутку ущипнуть ее за нос или поправить съехавшую шапку. Сильно же он ослабел.

- Помоги мне, девочка, ‒ голос его тоже звучал слишком тихо. Настолько, что Кёрстен не могла сказать наверняка, снится ли ей все или происходит взаправду.

- Отыщи Хозяина Леса. Может, тебе удастся его уговорить… ‒ Эйнар бледнел и слабел на глазах, и голос у него звучал так жалобно, что у Кёрстен в глазах защипало. ‒ Иначе… жаль будет, если Замок пропадет, и не будет ни роз, ни фру Росен, ни библиотеки, верно?

Девочка бросилась было к бабушке в комнату, но та спросонок не могла понять, что Кёрстен от нее хочет. В конце концов, бабушка махнула рукой и пробормотала: поступай, как знаешь, ‒ и этого Кёрстен было более, чем достаточно.

Быстренько натянув теплые гамаши и сапожки, она заметалась по дому в поисках фонаря. Ведь почти наверняка придется искать волшебного духа по всему лесу, а за окном уже смеркалось. В конце концов, ей пришлось довольствоваться праздничным фонариком с витражными стеклами, который они смастерили в школе вместе с мамой.

Над Роннебю тяжелой периной повисла сонная снежная пелена. Даже Бурре наотрез отказался выходить из теплой конуры и огрызнулся, когда девочка попыталась взять его за ошейник.

Времени не было, надо спешить. Кто знает, как далеко успело уйти волшебство из Роннебю?

Но не успела Кёрстен выйти на окраину, как позади раздался перезвон колокольчика и шуршание полозьев по снегу. Кто-то ее догонял…

- Кёрстен, эй, Кёрстен! ‒ раздался знакомый голос, и Улле на ходу соскочил с повозки. ‒ Ты чего здесь забыла?

Дядя Альфред удивленно разглядывал ее сквозь пенсне, словно увидел невесть какое чудо. Зато Фригг, молодчина, тут же принялась выпрашивать у Кёрстен сахар и нечаянно прихватила зубами пушистый помпон.

- Ты разве не должна быть дома, на карантине? ‒ недоверчиво покосился дядя Альфред, когда девочка, спасаясь от назойливой кобылки, живо взобралась на козлы.

- Я не болею, ‒ парировала Кёрстен. ‒ Врач сказал, что мне никакие болезни на свете не страшны.

- Как и мне! ‒ подмигнул Улле и вздохнул. ‒ А вот Ларри у нас слабак, каши мало ел, точно.

- Ну, и куда вас теперь? ‒ продолжал ворчать лавочник. ‒ В Замок вас не повезу, там сейчас не до вас.

- А нам туда и не нужно, ‒ подмигивать Кёрстен не умела, но как могла, показала Улле, что предстоит секретный разговор. ‒ Высадите нас возле дома Юле.

- Да. давненько мы старика не навещали, уж он обрадуется! ‒ подхватил Улле. Кажется, он ничегошеньки не понял, но знал, когда нужно подыграть.

***

- Хозяина нет, ушел играть в шахматы к Одноглазому Нику, ‒ водяной встретил их в новом опрятном жилете из темно-синего вельвета и вообще выглядел гораздо более упитанным и причесанным, чем во время их последней встречи. О его колени терся огромный рыжий кот, еще пара любопытных глаз светились из темноты коридора.

‒ Чаю хотите? Я и печенье испек.

Услышав про печенье, дети подумали, что очень кстати зашли к Солу. Бесполезно было просить о помощи кого-то из взрослых: никто в Роннебю уже не верил в лесных духов и прочие чудеса. А водяной, напротив, серьезно выслушал путаный рассказ Кёрстен, настежь распахнул окно и вдохнул морозный воздух.

- То-то я чувствую, спать все время хочется, – пожаловался он. ‒ Хорошо, Юле поиграет ‒ и сразу отпускает. Если Хозяин уйдет, всему лесу несдобровать, а не только Замку.

Кёрстен вдруг отчетливо представила, как Сол того и гляди исчезнет ‒ вот так, насовсем. И никогда они уже не услышат его свирели, не зацветут кувшинки в стеклянных банках, и не будет рассыпанных бус в голубом лишайнике ‒ никакого волшебства и в помине не будет.

- Положим, я поверю, ‒ подал голос Улле, который время зря не терял и уписывал уже четвертую поджаристую плюшку, обсыпанную сахаром. ‒ Делать-то что будем?

Сол виновато развел руками.

- Вы уж меня простите, ребят. С вами пойти не могу, никак. Река меня не отпустит. Да и вообще боюсь, если за порог ступлю, могу и совсем… того…

- Ясно, ‒ жаль, Юле они не застали. После всего увиденного в школе, Кёрстен была прямо-таки уверена, что шарманка у старика тоже волшебная. ‒ Нам пора, пока совсем не стемнело.

- Я видел в кладовке старый фонарь, ‒ заторопился Сол, копошась в ящиках стола и книжных шкафчиках. ‒ Вряд ли старик будет против. А еще… еще я, кажется, знаю, кто вам может помочь. Правда, нужно хорошенько постараться ее уговорить.

***

Два билета легли на каминную полку. Оставалось надеяться, что они не соскользнут в огонь, по чистой случайности, а будут все же использованы по назначению. Ради них Мауэру пришлось лично, в который уже раз, приехать в поместье под недовольными взглядами его обитателей. Признаться, он кожей чувствовал, что скоро из благодетеля превратится в главного недруга семейства. Как знать, быть может, и болезнь наследника приписывали ему.

- Сочувствую вашему горю, ‒ даже эта мышь, Линн, которую он по доброте душевной вытащил из небытия и дал шанс приобщиться к древней фамилии, смотрела на него исподлобья. А уж на бледное до прозрачности лицо Ларри адвокат и сам не решался лишний раз взглянуть. ‒ Будем надеяться, все наладится.

Своих детей у него никогда не было, именно по этой причине: ребятишки вечно болеют, разбивают носы и слишком редко оправдывают ожидания своих родителей. А Мауэр привык действовать наверняка.

- Вам еще что-то нужно, мэтр?

Помощника и то он выбирал несколько лет, отсеивая кандидатов десятками. Фредерик ‒ ничего себе, подходящее имя. Пожалуй, есть в нем что-то старинное, благородное ‒ а что до бледной лошадиной физиономии, так и немногие графские отпрыски могли похвастаться идеальной внешностью.

Но каких же трудов и бумажной волокиты стоило это дурацкое усыновление!

- На сегодня все, можешь идти.

Домой, ‒ чуть не проговорился Мауэр. Вот только крохотную съемную квартирку на первом этаже можно было назвать домом лишь с большой натяжкой. Другое дело – Замок. О, да, большой человек должен жить на широкую ногу, это он уже давно себе уяснил.

Посидев для верности минут пятнадцать после того, как за помощником захлопнулась дверь, Мауэр, кряхтя, потянулся в самый нижний ящик стола. Неказистая на вид коробка хранила в себе еще одну, обитую черным бархатом, а в той лежал ключ. Не старинный, без бронзовых завитушек и бурых пятен на головке ‒ но этим ключом отпиралась дверца в старом-старом шкафу, доставшемся от прабабушки.

Нет, Мауэр не заставлял покрытые резьбой полки фарфоровыми статуэтками, хотя, признаться, в детстве любил рассовывать по потайным ящичкам выменянные у одноклассников марки и разноцветные фантики от конфет. Но теперь запертые на миниатюрный замочек дверцы скрывали кое-что гораздо более важное.

Его амбиции.

Тусклый свет заиграл в янтарных подвесках на лампе, которая первой пополнила его новую коллекцию. Бронзовая девушка высоко поднимала диковинный цветок, от которого, если зажечь свечу, во все стороны разбегались крохотные солнышки. Стыдно признаться, но тогда, впервые переступив порог Замка, еще молодой и только начинающий перенимать отцовскую практику Мауэр по уши влюбился в эту скульптуру. За ней последовало пресс-папье в форме крылатого коня, затем овальная шкатулка с серебряной розой на крышке и еще много чего. Кое-что он действительно отвозил племяннику в столицу, но в основном предпочитал пополнять собственную коллекцию, благо, что унаследованное состояние и успешные дела позволяли ему тратиться на дорогие игрушки.

Украдкой обернувшись, хотя кроме него в пустом доме не было ни души, Мауэр щелкнул застежкой старого кожаного дневника. На первых страницах еще просматривались записи, сделанные мелким и острым дедовским почерком. А дальше шли уже его записи: наброски и идеи, которые он лелеял всю свою долгую жизнь.

Сверху, оставив оттиск на пожелтевшем пергаменте, лежал перстень-печатка с фамильным гербом Серых роз. Это ему не принадлежит, конечно. И он вернет кольцо ‒ но не сразу, нет. За все сорок с лишним лет в поместье ни разу никто не хватился пропажи. Да и теперь единственный отпрыск, скорее всего, решит отказаться от проблемного наследия.

Кто тогда позаботится о доме, хранящем в себе семейные секреты уважаемого рода? Ответ очевиден.

Толстыми пальцами Мауэр перелистнул страницу, где красовались наброски герба. Розы ‒ слишком гламурно на его взгляд, хотя и привносят оттенок старины. Да и жизненный путь тернист, как ни крути. Взяв в руки карандаш, адвокат резкими штрихами набросал сбоку силуэт волка на задних лапах. Он и сам волк-одиночка по жизни, так что добавить к старинной ветви раненого зверя будет как раз кстати. Если бы не разница в возрасте и чопорная, старомодная добродетель хозяйки, он бы уже давно сумел заполучить наследие этой семьи. Теперь же придется действовать обходными путями ‒ но даже так он почти у заветной цели…

Порыв ветра распахнул тяжелые гардины, гулко зазвенели осколки стекол о ковер. Вздрогнув от неожиданности, Мауэр первым делом захлопнул дверцы и привычным жестом повернул ключ. И лишь потом, охнув, схватился за сердце.

Никто не придет на помощь. И надеяться он привык лишь на самого себя. Где же эти дрянные пилюли?

Медленно, слишком медленно, он ощупывал один карман за другим. А затем тихонько сполз по стене, глядя сквозь слезящуюся пелену на ослепительно-белый прогал окна.

Он всегда и со всем справлялся в одиночку. Справится и на сей раз.

Снежные сани

- Где ребенка потерял? Выронил по дороге?

Тетя Мадлен была весь день не в духе. Мало того, что не получились заварные пирожные к ужину, так еще и Инга раскапризничалась и наотрез отказалась есть вареный шпинат. Знала бы она, как он полезен для здоровья, особенно, когда есть опасность заразиться скарлатиной.

И вот теперь этот несносный мальчишка Улле решил на ночь глядя поиграться с друзьями.

- Они с Кёрстен останутся на ужин у старика Юла, там и заночуют, ‒ добродушно отозвался Альфред. Вот наивный дурачок, такого даже ребенок обведет вокруг пальца.

- Юл никогда не ужинает дома, уж я-то знаю. Его жена-покойница готовила ‒ пальчики оближешь. Ну, а после он готов был играть в любой захудалой харчевне за миску похлебки, лишь бы не стоять у плиты.

Да еще и эта девчонка, Кёрстен… Прямая противоположность своей матери. Раз уж эти двое собрались вместе, что-то тут нечисто.

- Да ладно тебе, пусть ребятишки играют, ‒ лавочник подмигнул Инге, вытаскивая из-за пазухи сверток, и та запищала и запрыгала вокруг. Полосатые леденцы, целый кулек! Часть можно будет повесить на елку, ну а остальное…

- Не испорть зубы. И оставь пару Улле, когда вернется, ‒ Мадлен в сердцах убрала в шкаф вымытые тарелки, и посуда жалобно звякнула. И никто, ни хлопочущая над леденцами Инга, ни пристроившийся у камина с газетой Альфред, не заметили мелькнувшей в коридоре тени.

***

Улле и Кёрстен ушли играть. Без него!

Быстренько натянув куртку, подбитую заячьим мехом, и такую же шапку, Нильс выскользнул в незапертую дверь. Они с Улле научились открывать ее так, чтобы петли не скрипели, и теперь его исчезновения не заметил никто.

До хижины Юле было неблизко, но сосед недавно почистил дорогу от снега, так что скоро шустрый мальчишка уже поравнялся с развесистым кленом, росшим на развилке. Правая дорога вела в ближайшую деревню и была совершенно пустынной. А вдоль другой еще горели фонари, вплоть до крохотного магазинчика, где продавалось все понемногу, от зубочисток и мыла до цветных карандашей и сапожных щеток. Отсюда был виден дом Юле, если внутри зажечь лампы ‒ и сейчас все окна в хижине переливались золотистым теплым светом.

Совсем близко…

Только вот, как мальчик не старался, дом все не приближался. Наоборот, поднялась пурга, и гостеприимные огоньки жалобно мигнули пару раз ‒ и погасли, скрывшись за густой белой пеленой.

Усевшись в снег посреди дороги, Малыш раскрыл рот пошире ‒ и заревел. Если плакать громче, брат обязательно придет.

Но пока что только снежинки кружили вокруг него, щекоча лицо и забиваясь в меховую опушку на воротнике.

Мало-помалу ледяные хлопья начали собираться в пушистые созвездия, а те ‒ в снежные шары, которые катились по белоснежному полю и все увеличивались в размерах. Наконец целое стадо воздушно-снежных барашков окружила мальчика. Прижавшись к плачущему Нильсу, они согрели его, как огромная пушистая шуба. А потом… потом Нильс вдруг оказался в санях ‒ ажурно-белых и ледяных, как ледовый дворец на главной площади. Место возницы пустовало, и как Малыш ни щурился, он не мог разглядеть сквозь снежную вуаль, кто же сидел рядом с ним. Позванивали на ветру длинные серьги, зябко кутались в меховую муфту тонкие руки. Невидимые кони мигом домчали их прямиком к дому Юле ‒ и распались, оставив мальчика посреди огромного сугроба.

- Еще увидимся, маленький музыкант! ‒ прошелестел ветер, мягко подталкивая Нильса к крыльцу.

Хлопнула дверь, и на порог выскочил сначала Улле, а за ним Кёрстен и с полдюжины кошек. Из-за занавески Сол удивленно таращил глаза на засыпанного снегом мальчишку, невесть откуда появившегося посреди улицы.

- Нильс, ты здесь откуда? ‒ осекшись, Улле притянул брата за воротник к полоске света. Прежде деревянные пуговицы на куртке Малыша теперь переливались серебряным перламутром.

***

Нет, ей определенно перестала нравиться атмосфера в поместье.

Фру Даммен была рада, когда с ней наконец рассчитались. Откровенно говоря, вряд ли кто бы еще в городе мог позволить себе пошив двух вечерних платьев и еще всяких женских мелочей за такой короткий срок. Но вопреки обыкновению, портниха не стала желать скорейшего сотрудничества, принимая от графини пожелтевший чек с замысловатой росписью, а выходя из дома, тщательно вытерла ноги о запорошенный снегом ковролин и украдкой сплюнула через плечо три раза.

Несчастье заразно. И как ни прискорбно, бывший сказочный Замок ныне превратился в обитель печали. Завтра наступит Сочельник, а настроение у всех хуже некуда.

Хельга сама, без напоминания, взялась чистить ковры в коридоре, лишь бы отвлечься от мрачных мыслей. Бо впервые за долгие годы не спалила ни одного тоста, потому что без конца их переворачивала и помешивала кашу, не в силах совладать с беспокойством. Все с тревогой прислушивались к кашлю из гостевой. Сегодня ночью все должно было решиться: либо Ларри идет на поправку, либо…

Не выдержав гнетущей обстановки, Анна села за фортепьяно. Она осталась, чтобы поддержать дочь и забрать ее, если случится непоправимое. Но даже ей, бывшей медсестре, оказалось не под силу выносить тягостное ожидание.

На пюпитре пылился забытый Шопен. Открыв крышку, мама Кёрстен мягко провела рукой по клавишам и взяла первый аккорд.

Не то, ‒ прошептал кто-то невидимый ей над ухом. ‒ В этом доме и так полным-полно грусти. Нужна надежда.

Засыпающий было дом отозвался глухим стоном, заслышав мотив рождественского гимна. Святая ночь мягко окутала Роннебю, укрывая от стужи. Если есть еще на свете волшебство, его ждут в этом месте как нигде еще, ‒ думал про себя Эйнар, опершись рукой на полированную крышку рояля.

Буря

Неизвестно, что больше подействовало: красочный рассказ Кёрстен или же печенье Сола. А может, жалостливый взгляд Нильса, который репейником прицепился к брату и отказался отпускать его ни на шаг. Как бы то ни было, старая Лотта все же взялась их проводить. Вдев сухие старческие ноги в широченные валенки и покрепче запахнув шерстяную шаль, она первой ступила за покосившуюся ограду, цыкнула на ветер ‒ и метель тут же прекратилась, прижавшись к земле растрепанным снежным покрывалом.

Наверное, она настоящая волшебница, ‒ подумалось Кёрстен. От Лотты даже пахло по-другому: не мылом и мокрыми простынями, а карамелью. И пару раз девочка украдкой вглядывалась в лицо прачки: вдруг у той выскочит на щеке бородавка, а нос изогнется крючком, как у той колдуньи из сказки?

- Что, правда я красавица? ‒ Лотта сделала косые глаза и нарочито жеманно поправила выбившуюся из-под чепца прядь волос ‒ которая на мгновение, как показалось детям, сменила цвет с пепельно-седого на золотой.

- Ты это видел?

- Видел, ‒ так же шепотом ответил Улле. Нильс мешком висел у него за плечами, обхватив ручонками шею брата. Ледяные пуговицы по-прежнему серебрились у него на куртке ‒ Лотта при виде них совсем не удивилась, только усмехнулась и покачала головой. И, что странно, новые застежки казались на ощупь очень теплыми. Так что хотя Улле и ворчал, но спину ему приятно пригревало. Зато Кёрстен пришлось нести на себе всю поклажу, да еще тащить огромный фонарь, который они раскопали в кладовке у старого Юле. Ее витражный фонарик казался по сравнению с ним совсем крохотным, но девочка упрямо привязала его к лямке рюкзака, и теперь их путь расцвечивали зеленые, синие и красные квадраты.

- Как погляжу, еды вы с собой взяли, будто на пикник в лес собрались, ‒ проворчала Лотта. Шла она на удивление легко, хотя снегу намело чуть ли не по колено. Дети едва поспевали за ней, ступая гуськом по цепочке следов. Старуха уверенно вела их все дальше и дальше в лес, будто знала, куда идти.

- Скажите, ‒ решилась наконец спросить Кёрстен. ‒ А вы его видели? Этого… лесного хозяина?

- Это как посмотреть, ‒ рассмеялась Лотта, не замедляя шага. ‒ Вернее, с какой стороны на него посмотреть. У Хозяина обличьев много.

Вот как? И как же они его узнают?

- Гляди-ка, ‒ Улле указал свободной рукой вперед. ‒ Следы какие чудные.

Верно. Будто росчерки пера на снегу, да еще и светлячки невесть откуда взялись посреди зимы. Кёрстен живо вспомнила картинку, что привиделась им с Ларри в подземелье: тянущиеся по стене зеленые побеги, неправдоподобно яркие резные цветы и морщинистое лицо, угадывающееся в изгибах коры.

Следы уходили куда-то вглубь леса, в самую чащу, куда не мог пробиться свет фонаря.

- Мы его догоним?

- Что его догонять, он уже на своем законном месте, спит, ‒ отозвалась Лотта. ‒ Вопрос, успеете ли вы его разбудить и уговорить вернуться?

Голос у нее сейчас звучал совсем молодо, да и сама она со спины казалась не старше Хельги. Спина уже не сутулилась, а талия стала тонкой-тонкой, как у любимой куклы Инги. Да и одежда выглядела странно: вроде те же самые застиранные лохмотья, но если чуть отвести взгляд, ткань вспыхивала узорами, будто вышитые золотой нитью листья папоротника.

Сверху вдруг охнуло и полыхнуло зеленым светом. К нему из-за горизонта протянулась ярко-малиновая зарница. Казалось, сияние заполнило все вокруг, и лес казался уже не таким темным и страшным.

Красиво.

Вот только Лотта отчего-то нахмурилась, вглядываясь в небо.

- Плохо дело, ‒ сквозь зубы процедила она, ускоряя шаг.

- Почему? ‒ Кёрстен, бросившись следом, едва не упала, зацепившись за спрятавшийся под снегом корень. Малыш проснулся и захныкал у Улле за спиной. Резко повернувшись, Лотта протянула ему на ладони пряник, затем мельком взглянула на ушибленную коленку Кёрстен и указала на рюкзак.

- Поешьте и бросайте. И фонарь тоже.

- Нам за него старик уши оторвет, ‒ возразил Улле, вытаскивая из рюкзака еще горячий сверток с рыбными пирожками и здоровенный термос с чаем. Ух и проголодались же они!

- А если Снежная Дева к себе на праздник заберет? ‒ прищурилась прачка. ‒ Что тогда?

Как бы в ответ на ее слова, по небу скользнула сначала одна звезда, за ней другая…

Да, свет им бы и не понадобился больше: не успели дети доесть угощение, как все звезды словно бы стали больше и не стояли на месте, а устроили над их головами настоящую игру в догонялки.

- У меня уже в глазах мельтешит, ‒ пожаловалась Кёрстен. ‒ И почему мы раньше ничего такого не видели в Роннебю?

- Как посмотреть, ‒ снова уклончиво ответила Лотта. ‒ Может, просто не хотели ничего видеть?

Наклонившись, она сорвала торчащую из-под снега былинку, потом потянулась за следующей. Что-то пробормотала, взмахнула пучком хвороста над головой ‒ и к их ногам упали самые настоящие маленькие лыжи, новенькие и блестящие, будто только что из мастерской.

- А потом они пропадут, как туфли у Золушки? ‒ на всякий случай решила уточнить Кёрстен. Прачка рассмеялась, хлопнув руками по переднику.

- Перед Рождеством случаются и не такие чудеса, верно? ‒ подмигнула она и вздохнула. ‒ Ну вот, начинается…

Ветер, доселе дремавший в ветвях, задул с новой силой, взметнув охапки пушистого снега им в лицо. Вьюга завывала так страшно, что казалось, по лесу несутся десятки снежных гончих, и все по их души.

- Топайте вперед, а я их отвлеку! ‒ крикнула Лотта, и в этот момент она вовсе не казалась старой. Ее золотистые косы растрепались на ветру, щеки заалели, а звонкий голосок разносился далеко по округе.

Мой, мой, Ларри мой!‒ послышалось вдруг Кёрстен сквозь завывания пурги. ‒ Нынче будет пир в ледяном дворце, и есть у нас особый гость!

По небу пронеслась еще одна звезда, за которой тянулся длинный, полупрозрачный шлейф. И только хорошенько прищурившись, можно было разглядеть, что это несутся по всполохам света ледяные сани, запряженные дюжиной белоснежных лаек.

- Он не твой, мы его все ждали здесь, в Роннебю! ‒ изо всех сил выкрикнула Кёрстен, надевая лыжи. И втроем они побежали по снегу так быстро, как только могли, стараясь не упустить из виду исчезающие под снегом следы.

Ледяная роза

Розовые лепестки казались совсем прозрачными. Быть может, в оранжерее не хватало света, или тому виной были вчерашние морозы. С трудом усевшись на низкую скамеечку, граф Эйнар принялся лично обстригать пожухлые листья. Один бутон на побеге ‒ так учил его отец. Всего один, чтобы цветок смог войти в силу и показаться миру во всей своей красе.

Все розы в застекленной пристройке были выведены их семьей, и не было ни одного куста с изъяном. Только чистые, яркие цвета: алый как мечта, плывущая по волнам; ярко-розовый, цвета перепачканных вареньем губ и щек ребятишек, заполняющих поместье своими звенящими голосами и топотом ножек.

А ему вздумалось вывести бледно-лиловый цветок, чтобы хоть как-то соответствовать имени семьи.

Эйнару не повезло: его отец оказался тем еще игроком, спустившим солидную часть денег на различные авантюры. Железная дорога через тоннель в горах так и не была закончена, снаряженная на север экспедиция оказалась навеки погребена в ледяных торосах. Мать, смертельно уставшая от бесконечных переживаний, оживилась лишь в день свадьбы единственного сына.

- У мужчин в нашем роду есть традиция: дарить своей невесте розу, выращенную собственными руками, ‒ говорила она, впервые приведя его в оранжерею. Раньше стеклянные двери были для сорванца под запретом и замком, ключ от которого матушка носила на своем браслете. Теперь же Эйнар с удивлением рассматривал ровные ряды аккуратно подстриженных кустов и чувствовал, как от сладкого аромата начинает кружиться голова. Мало-помалу, он принялся осваивать тонкое искусство цветоводства, хотя это заняло у него куда больше времени, чем он ожидал. Его собственной жене пришлось довольствоваться бледно-желтой розой, которая так подходила к ее кремовому подвенечному платью. А его сыновья…

Неловко дернув рукой, граф уставился на ладонь, на которой расплывалась ярко-алая капелька. Бинт и йод лежали тут же, в аптечке, и запах лекарств живо напомнил о днях, когда в доме круглосуточно дежурил местный врач. Увы, одного мальчика спасти так и не удалось… Его старший сын, Петер, гордость и надежда семьи ‒ как же им всем не хватает сейчас его фамильной рассудительности и степенности. Младший весь пошел в деда ‒ взбалмошный и горячий, целыми днями пропадающий где-то в городе и возвращающийся под утро, пахнущий алкоголем и вечно выискивающий причину для очередной ссоры.

Или же это он сам к старости стал слишком уж придирчив и требует от мальчика слишком многого?

Перебинтовав ладонь, Эйнар закончил обрезать розу, в последний раз всмотревшись в бутон. Нет, все же ему показалось, и лепестки лишь отдаленно напоминали нужный оттенок. Придется потратить еще год на новую попытку.

Вот только есть ли у него этот год?

Внезапный порыв ветра заставил жалобно зазвенеть стекла теплицы. Граф не сразу разглядел снаружи прозрачный белый силуэт, окутанный пуржистой вуалью. Летом Ледяная Дева пряталась в горном леднике, зато зимой спускалась в долину вплоть до весеннего равноденствия.

- Подари мне, ‒ зазвенел ее голос, и даже стены не могли исказить его ледяную чистоту. ‒ Подари, не пожалеешь!

Он не поддался ее чарам. Роза, пусть и не совсем идеального оттенка, в тот вечер украсила шаль его жены, а раздосадованная Ледяница поклялась, что однажды заберет к себе одного из графских потомков и заставит прислуживать ей в ее снежных покоях.

Конечно, пока дом находился под защитой леса, даже Ледяной Деве было не под силу им навредить. Но с годами старые стены светились все слабей, семейное гнездо пустело и ветшало.

Пока наконец, в аккурат накануне праздника, свечение вокруг поместья не пропало совсем.

***

Немного навеселе, Юле неспешно брел к дому. Сейчас ему казалось, будто обе ноги у него деревянные, а шарманка мурлыкала какой-то свой невнятный мотив. Пунш в «Гюставе Третьем» подавали отменный, да и закуска была не плоха. Хотя все же уступала готовке водяного мальчишки. Повезло же ему, что Сол прибился именно к его дому ‒ может статься, он все-таки найдет в себе силы примириться с прошлым. Память ‒ мертвым, но живым нужно продолжать жить.

Проходя мимо дома Альфреда, музыкант заметил в освещенных окнах два ссорящихся силуэта. Слов было не разобрать, но даже с улицы было понятно, что беседа у супругов отнюдь не самая миролюбивая.

Старик немного постоял, спрятавшись за уличным фонарем и делая вид, что набивает трубку. Чего он ждал, Юле и сам не мог понять. Сам-то он точно был не любитель наблюдать семейные скандалы, но сейчас что-то словно удерживало его возле дома лавочника.

И, как выяснилось, не зря.

В какой-то момент оба силуэта растворились в золотистом свете лампы. Зато дверь распахнулась настежь, и на крыльцо выскочила Мадлен, раскрасневшаяся, в наспех накинутом на плечи пуховом платке, а за ней следовал вконец раздосадованный Альфред, и вязаный колпак, который он надевал дома, чтобы не мерзла лысина, съехал и сейчас удрученно свешивался с одного бока.

- Вот и ты! ‒ выкрикнула Мадлен, будто ожидала увидеть Юле у себя под окнами. ‒ Я же говорила! Нет его дома!

- И что с того? Ведь ребятишки могли бы его и дождаться… ‒ пробормотал ее муж. Усмехнувшись, музыкант закурил ароматный табак. Так-так, значит, речь шла о его скромной персоне. Конечно, в молодости он, бывало, становился причиной подобных разборок, но сейчас, убеленный сединами и растеряв по дорогам Европы юношеский запал, он было понадеялся на скромную скучную старость.

- С чего бы им заявляться в дом, когда хозяина нет? ‒ не унималась Мадлен. ‒ Нет, что-то здесь неладно. У меня сердце не на месте! Да еще и Малыш куда-то запропастился.

И метель, прямо перед Сочельником, ‒ попыхивая трубкой, подумал Юле. А если присмотреться, над лесом стояло такое зарево, какого отродясь не было в Роннебю. Видать, Ледяница решила разгуляться на славу. Вот только что за повод?

Неизвестно, сколько бы еще они так стояли и спорили, да только в конце улицы показалась запорошенная снегом крохотная фигурка.

- Нильс? ‒ вскинулась Мадлен. Но это оказалась бабушка Ноэль, в своей вышитой шали. И без того хрупкая, сейчас она стала вдруг очень маленькой, будто разом постарела лет на десять.

- Не у вас ли моя внучка? ‒ обратилась она к Альфреду. И тут Юле окончательно понял, что дело плохо.

Нет, он ничего не имел против, чтобы ребятишки устраивали посиделки в его холостецкой берлоге и даже учились играть на чудо-клавесине. Но перед этим следовало хотя бы спросить разрешения. А если дети просто так пропадают ночью, зимой ‒ тут поневоле встревожишься.

- Постойте-ка, есть у меня идея, ‒ вытащив из-за пазухи рожок, он трижды протрубил в сторона дома. В ответ донесся слабый, едва слышный сквозь метель виноватый ответ, заставивший его нахмуриться.

- У меня нет никого, ‒ сообщил он застывшим в ожидании взрослым. Мадлен охнула и прижала к губам кончик платка, а бабушка Кёрстен просто покачнулась, как осина на ветру.

- Собирайте людей, будем искать.

Конечно, в такую пору все жители Роннебю уже спали. Вот почему Юле поручил громогласной Мадлен стучать в каждую дверь и по сто раз повторять, что случилось ‒ эта и мертвого разговорит, а ее голосок не охрипнет даже в самую лютую стужу. Сам же он направился к единственному дому, где еще теплился свет ‒ каморке сапожника.

- Вставай, лентяй! ‒ постучал он по стенке конуры. Бурре, страшно сонный и весь запорошенный снегом, виновато потянулся и заскулил. В другую дверь пришлось стучаться намного дольше, но в конце концов хозяин все же удосужился отодвинуть защелку. Вид у сапожника полностью оправдывал все существующие поговорки о своей профессии, а пол позади практически полностью был заставлен пустыми бутылками.

- Не время топить горе в вине, дети пропали! ‒ Юле сурово оглядел друга с головы до пят и удержал дверь, когда тот попытался ее захлопнуть. Давай уже, Юстас, пора выбираться из своей раковины. На улице уже хлопали двери и один за другим зажигались окна. Люди, даже вытащенные посреди ночи из теплой постели, не хотели оставаться в стороне от чужой беды.

- Вы только взгляните на собаку! ‒ взвизгнул кто-то. Бурре, до этого нюхавший воздух, внезапно сорвался с места и во всю прыть помчался в сторону леса.

Поиски

И так было тяжко на душе, а тут еще этот звонок…

Трубку взяла Хельга и не сразу поняла, что еще плохого могло случиться. А когда до нее все же дошло, что младшая сестренка без спросу вышла из дома и куда-то пропала, больше не смогла сдерживаться.

- Да что же это такое происходит, в конце то концов! ‒ девушка в ярости так резко положила трубку обратно на рычаг, что закачались хрустальные висюльки на лампе. Мама, измученная и бледная, дежурила возле комнаты Ларри, но услышав про Кёрстен, тут же сорвалась с места и побежала к выходу, искать свою дочку посреди ночи в дремучем лесу... Хорошо, что по пути ее перехватил старый конюх.

Хельга, подобрав длинные юбки, живо вбежала по лестнице на второй этаж. Надо было спросить разрешения у фру Росен, хотя графиня и так бы наверняка разрешила своей прислуге отправиться на поиски.

Дверь в комнату оказалась не заперта, камин почти погас, а сама хозяйка сидела на кровати, закутавшись в свою мантилью. Обняв кошку, она тихонько покачивалась из стороны в сторону, и глаза у нее были красные, а на покрывале лежало с полдюжины скомканных носовых платков.

- Все плохо, ‒ слабым голосом проговорила фру Росен, завидев горничную. ‒ Все пропало.

- Пропала Кёрстен, но мы ее отыщем! ‒ Хельга решительно уселась рядом и крепко сжала сморщенную бессильную руку, затянутую в кружевные митенки. ‒ Держитесь, еще не все потеряно!

- Да что ты? ‒ старушка сердито высморкалась и кивком указала на окно, за которым бушевала и бесновалась вьюга. ‒ Я его зову, зову, а он все не приходит! Куда же он запропастился?

- Кто он?

- Папоч… впрочем, ‒ одернула себя фру Росен, ‒ тебе это совершенно не нужно знать.

Она снова расплакалась, и Элизабет недовольно забила хвостом, когда пара слезинок попала ей на пушистый загривок. А графиня будто бы совершенно позабыла про Хельгу и снова принялась бормотать, уставившись на тлеющие угли в камине.

- Видать, пора уходить, чтобы не мешать молодым, ‒ будто в полусне, приговаривала старушка, и от этих слов волосы у Хельги стали дыбом. ‒ господин Мауэр обещал помочь с продажей… Дом уже старый, кому он нужен… а Ларри нужно учиться, выйти в люди, все правильно…

- Нет! Нет, ничего не правильно! ‒ тут уж девушка не выдержала и разрыдалась в голос, схватив хозяйку в охапку. ‒ Нельзя же так! Мы что-нибудь придумаем!

Бах! ‒ это с грохотом распахнулось окно, не устояв под напором ветра.

Ворвавшийся ветер взвыл от восторга и перво-наперво смел с каминной полки все фарфоровые статуэтки и вазочки с восковыми цветами. Огонь лихорадочно заметался за каминной решеткой, посерев от страха, и вскоре трусливо вжался в золу.

Сами стены, казалось, заскрипели, пытаясь сохранить остатки тепла. Паркетный пол ощетинился дощечками и ощутимо поехал куда-то вбок.

Ну все, ‒ обреченно подумала Хельга, помогая охающей и причитающей хозяйке выбраться из грузно осевшей кровати. ‒ Вот так, наверное, выглядит настоящее светопреставление!

***

Сверху по-прежнему полыхали и скрещивались светящиеся полотна, изогнувшись гигантскими лентами от одного края неба до другого. Но девочке не хотелось смотреть наверх, ведь та, кто зажгла эти огни, хотела забрать ее друга. Вместо этого Кёрстен изо всех сил высматривала светящиеся следы, оставленные Хозяином поместья. Кое-где они еще были видны, хотя вьюга старательно пыталась их замести. А порой на стволах деревьев распускались диковинные цветы с витражными серединками ‒ совсем как те, которые цвели в пустом холодном подземелье.

Эх, если бы можно было подняться в небо ‒ сверху наверняка видно, где в дремучем лесу затаился сбежавший дух. Жаль, что за все время они не встретили ни одной птицы – Кёрстен не зря подкармливала их каждое утро, насыпая в кормушку пшено, овсяные хлопья и семена подсолнечника. Уж птицы точно отыскали бы Хозяина в два счета, они ведь дружат с деревьями.

Маленький Нильс шел вторым, и если Кёрстен приходилось то и дело оборачиваться, чтобы взять его за руку, то Улле шел следом и подталкивал брата в спину. Чтобы Малыш не капризничал, ему давали откусить от булки с маком каждые десять шагов.

Вот бы мне кто-нибудь дал откусить плюшку с сахаром, и чашку горячего какао! ‒ чуть не плакала девочка, когда они прошли, наверное, уже пол-леса, а Хозяина так и не нашли.

- Мы, наверное, уже совсем скоро дойдет до Норвегии, ‒ пыхтя, сказал Улле. А Кёрстен отчего-то подумала, что лесного духа точно не пустят через границу без паспорта. И из последних сил развела руками перекрывшие им путь сплетшиеся ветки кустарника.

- Следы, прямо перед тобой! ‒ заглянув ей через плечо заорал Улле, и вслед за ним завопил Нильс ‒ но не от радости, а потому что первым увидел спящего посреди поляны огромного великана с кудлатой головой.

Вернее, это был дуб ‒ раскидистый дуб, раскинувший свои ветки так широко, что дети словно бы очутились под сенью снежного шатра. Могучие корни выпирали из земли узловатыми побегами, а из-под снежной шубы сугроба выступали сухие старческие плечи и шея, на которой кора свисала складками, какие бывают только у очень и очень старых людей.

- Кажется, мы его все-таки нашли, ‒ прошептала Кёрстен. Надо же, а ведь тогда она подумала, что ей все показалось.

- Чего ты так тихо, надо же его разбудить, верно? ‒ слепив снежок, Улле метко бросил его в то место, где изгибы коры напоминали собранный складками лоб, и пронзительно свистнул. ‒ Эге-гей, лесной хозяин, проснись!

Ну и дурачина же!

Кёрстен со страхом наблюдала, как великан пошевелился и медленно, зловеще медленно раскрыл рот, в котором виднелись два пожелтевших зуба сверху и всего один снизу.

- Апчхи! ‒ громогласно чихнул дух леса, и из его спутанной шевелюры поднялась в воздух целая стая ворон. С жутким карканьем, воронье поднялось в воздух, и их угольно-черные силуэты казались еще темнее на фоне полярного сияния.

Что хранится в серебряной шкатулке

Сегодня в лесной хижине пахло корицей и гвоздикой. Лотта всегда пекла печенье по субботам, потому что так делали все хозяйки в Роннебю, чтобы в воскресный день побаловать себя чем-нибудь вкусненьким.

Вырезая из липкого теста кружочки стеклянной рюмкой, она не заметила, как на порог легла чья-то тень. А почувствовав на талии сильные руки, сперва взвизгнула и изогнулась червяком от щекотки, однако ж не растерялась и со всей силы наступила незваному гостю на ногу своим деревянным башмаком.

- За что же так? ‒ ахнул Эйнар, и едва доскакал до лавки в своих мягких замшевых туфлях.

- А стучаться надо, ‒ подбоченившись, Лотта грозно возвышалась над скукожившимся парнем. ‒ Что удумал ‒ без спросу лезть!

- Так я же вроде спросил…

- Когда это?

- Вчера, и позавчера. И третьего дня, у мельницы…

Улучив момент, юноша схватил Лотту за передник и потянул к себе. А та успела схватить со стола пригоршню муки и бросить прямо в его щегольской бархатный жилет, сшитый лучшим портным в округе... В общем, помириться им удалось спустя одну опрокинутую крынку с молоком, усыпанный сушеной душицей пол и целый противень обгоревшего печенья. Позднее, расстелив на траве под яблонями полосатый плед, молодые люди пили ягодный отвар вприкуску с обуглившимися квадратиками, и к привкусу дыма примешивался запах ряски из соседнего водоема.

- Ну вот, хотела тебя отругать, что молоко разлил, ‒ вздохнула Лотта, положив свою кудрявую головку юноше на плечо. ‒ А потом вспомнила, что это к добру.

- Кот твой тоже так считает, ‒ рассмеялся граф, кивком указывая на крадущегося вдоль завалинки ярко-рыжего котяру. Длиннющий хвост так и стелился по земле, словно у тигра. ‒ Зато жилет мой теперь только выбрасывать.

- Молоко на одежде ‒ к здоровью и деньгам, ‒ парировала девушка, и в руке у нее появилось еще одно печенье, чернее прочих. Вот только Эйнар не дал себя накормить ‒ зато, нагнувшись, крепко поцеловал ее в яркие, пахнущие земляникой губы.

- Скажи кому, не поверят, что графский сынок влюбился в деревенскую простушку, ‒ проворчала Лотта, пытаясь отстраниться от него. Но юноша держал ее крепко, и продолжал покрывать быстрыми, короткими поцелуями ее шею, привыкшие к работе руки с кругляшками мозолей на ладонях, и нежные золотистые завитки у висков.

- Совсем забыл, у меня же для тебя подарок, ‒ шепнул он ей на ухо, и на шее девушки щелкнул крохотный замочек в форме розы. ‒ Подожди, я и зеркальце специально принес.

- Как красиво! ‒ ахнула Лотта, любуясь рядом ровных, белых жемчужин с чуть приметным розоватым оттенком. ‒ Это что же, твоей матушки?

- Специально для тебя заказал в городе, у ювелира.

Покачав головой, Лотта любовно провела рукой по нитке жемчуга, а потом принялась расстегивать тугую застежку.

- Не надо мне.

- Отчего же? ‒ Эйнар попробовал было ее остановить, но прохладное ожерелье уже легло к нему в ладонь.

- Ни к чему мне такое дорогое. Что в деревне скажут? Ты мне лучше подари розу.

- Что ты прямо как Герда, – рассмеялся юноша, прижимая ее к себе. ‒ Подарю. Самую лучшую, самую красивую.

- И чтобы своими руками ее вырастил, ‒ строго добавила девушка, водя пальчиком по липким разводам от молока на ткани. ‒ Жилет мне оставь, я его выстираю.

- Знаю, что лучше тебя никто со стиркой не справится, но уж больно жаль твои руки, ‒ Поймав ее ладонь, Эйнар расцеловал каждый палец и легонько прикусил кожу на ладони. ‒ До завтра, моя лесная фея.

- Без розы не возвращайся, ‒ в шутку напутствовала она, и еще долго стояла на опушке, глядя, как мелькает между деревьями его белая рубашка.

На завтра Лотта не дождалась гостя: пришлось навестить родственницу, у которой дети заболели скарлатиной, и провозиться с ними до самого Мидсоммара. В этом году девушка впервые пропустила гулянья, но хотя бы благодаря ее стараниям удалось выходить всех малышей. А потом… потом в Роннебю стали готовиться к свадьбе. Многие горожане получили графские приглашения на гербовой тисненой бумаге. Поговаривали, что невесту выбрали родители, и что помолвка состоялась еще в январе.

К свадьбе накрыли столы прямо под цветущими липами, выставив на скатерти все фамильное серебро, что еще не успел заложить хозяин. Старый граф восседал во главе в инвалидном кресле. Разбитый параличом, он мог только чуть шевелить густыми бровями, но и этого было достаточно, чтобы новобрачная вконец оробела и весь вечер прятала глаза под прозрачной вуалью. В вазах на столе выставили розы всевозможных форм и расцветок ‒ по одной с каждого куста в оранжерее. Розовый же венок красовался в темных кудрях невесты ‒ того же оттенка, что и старинное кружево на ее подвенечном платье.

Жениха, казалось, интересовало только содержимое хрустальных графинов, и большую часть праздника просидел мрачнее тучи. На нее он так и не взглянул, хотя Лотта буравила его лицо взглядом из-за живой изгороди. Вместо слез катились в траву стеклянные бусы, которое она перебирала в руках, словно молитвенные четки. А когда осталась в пальцах последняя бусина, девушка так ее сжала, что стекло треснуло и впилось ей в кожу. Только тогда она повернулась спиной к поместью, где слуги уже зажигали лампы и стелили господам льняные, пахнущие вербеной простыни.

Полная корзина белья дожидалась ее и дома. Лотта сама не помнила, как нагрела воды и развела мыльную пену в огромном корыте. А потом, не глядя, вытащила первую попавшуюся наволочку и принялась стирать. За работой она не заметила, как сумерки сменились ночью, а день перевалил за полдень.

Когда же она наконец разогнула спину, деревья стояли в золотых уборах, а кое-где листья даже посеребрил первый иней. Выстиранное белье полоскалось на веревке белоснежными парусами ‒ и взмывало в небо облачными полотнами, а в корзине само собой появлялось новое…

Всего один раз Лотта отвлеклась от работы: когда почувствовала на себе пристальный взгляд и обернулась, отбрасывая со лба прядь тыльной стороной распухшей от мыльной воды ладони. За оградой стоял какой-то старик, не похоже, что нищий: зоркий взгляд девушки зацепил кипенно-белый воротничок и вычищенный сюртук без единой пылинки. А потом узнала серые глаза и притаившуюся над уголком рта мушку ‒ахнула и едва не перевернула корыто.

- Ну, здравствуй, Лотта, ‒ голос у Эйнара был с хрипотцой, будто шипели и силились выдавить из себя звон провалявшиеся на пыльном чердаке часы. ‒ Простишь ли ты меня?

- Простить? ‒ ноги у нее от долгого стояния совсем затекли. Кое-как доковыляв до чурбана, успевшего густо порасти изумрудным лишайником, Лотта тяжело опустилась на него и растерла ноющие лодыжки. ‒ Я-то прощу, а что толку? Сам себя сумеешь ли простить?

Наутро екнуло сердце, когда в церкви зазвонили траурные колокола. Чуть склонив голову, Лотта прислушалась, а после снова взялась за стирку.

Шли годы, проносились дни. Ее старенький домик осел и ссутулился, побелку смыло дождем. Огород совсем одичал, как и яблони, только папоротник пышно разросся у порога. Пару раз она порывалась сходить на кладбище, но всякий раз тропа петляла и заворачивала домой. Стало быть, еще не время, ‒ думала Лотта, и принималась за дело с еще большим рвением.

Кое-кто из деревенских пустил слух, что она-де колдунья, и одного ее слова хватит, чтобы все белье в доме покрылось плесневыми пятнами, а молоко скисало и сворачивалось, стоило налить его в чашку. Стряхивая с передника крошки, Лотта лишь посмеивалась про себя: с чего ей было кого-то проклинать, если люди и сами умудрялись запутаться в собственных же сожалениях. Даже из лесной чащи она могла наблюдать, как сгущаются над Замком темные тучи обид и невысказанных слов. И как могла молилась, чтобы беспокойная совесть ее возлюбленного наконец-то обрела долгожданный покой.

***

Судя по всему, лесной дух был им вовсе не рад. Раздосадованный, он сперва хорошенько проморгался от снега, застрявшего в густых кустистых бровях и ресницах, и уже потом внимательно оглядел застывших перед ним детей.

- Интересно, на каком языке он будет говорить? ‒ прошептал Улле, которого, казалось, вся эта история нисколько не пугала. А ведь если дуб хлестнет их одной из своих веток или обовьется вокруг всей троицы своим змеевидным корнем, от них мокрого места не останется.

Или заколдует, ‒ обреченно подумала Кёрстен, обнаружив, что расчудесные лыжи, подаренные Лоттой, вконец расклеились и снова превратились в обычные прутья. ‒ Захочет и превратит нас в молодые дубки, придется спать до самой весны.

Хотя, сказать по правде, сейчас она была бы совсем не против оказаться в своей уютной постельке с шуршащей периной, которую можно было обернуть вокруг себя и сделать уютную норку.

Великан продолжал смотреть на них, прищурившись ‒ ведь очков у него не было. Малыш, который успел со страху доесть остатки булки, захныкал и начал проситься домой. Один Улле изо всех сил храбрился и стоял, выпятив грудь и широко расставив ноги, потому что именно так выглядят все настоящие храбрецы.

- Ну, чего молчим-то? ‒ он пихнул локтем Кёрстен. ‒ Ты у нас главная, так что давай.

- С каких это пор я стала главной?

Однако же не стоять им тут до самого Рождества. И потихоньку, шаг за шагом, Кёрстен принялась пробираться вперед, пока не очутилась прямо перед самым носом хранителя леса.

- Дяденька дух, ‒ ну, а как еще прикажете обращаться к дереву? ‒ Помогите нам. Вы ушли и у нас совсем не осталось волшебства, а тут еще Снежная Дева…

Старик слушал внимательно, не перебивая. Пару раз Кёрстен казалось, будто в глубине темных глаз мелькнули насмешливые искорки, но тут же подернулись пеленой многовековой мудрости и… печали? Стало быть, дух расстроился, что ему пришлось покинуть Роннебю?

- Если Ларри умрет, всем будет плохо! ‒ горячо закончила девочка. И выдохнула, чувствуя, как колотится сердце. Он же ее услышал, не уснул, пока она сбивчиво рассказывала про синюю коробку с ярмарки, и про то семейную фотографию Ларри, которая раньше лежала в тюке с бельем, а теперь висит над комодом, и что северные огни зажгла Снежная Дева, которая заранее празднует свою победу.

Кажется, она ничего не забыла.

Но великан по-прежнему не произнес ни слова. Только пошевелился слегка, так, что снежная шуба на могучих плечах немного сползла вниз.

Что это?

Кора в одном месте была содрана, и глубокие царапины складывались в сердце, внутри которого Кёрстен разобрала имя «Эльза», а второе было выцарапано слишком уж неразборчиво. Улле любил поиграться с перочинным ножом, и бабушка всегда его за это ругала и говорила, что деревья живые и их обижать никак нельзя. Кто же додумался нацарапать здесь свои имена?

Лесной дух глубоко вздохнул, отчего земля под ногами ощутимо вздыбилась, выдохнул ‒ и от его дыхания вокруг сразу ощутимо потеплело, будто наступила весна. Из-под снега темными подпалинами показались первые проталины, которые на глазах затягивались зеленой сочной травой. Зачирикали в ветвях птицы, радуясь каждой распустившейся почке.Изумленно озирались Улле с Малышом, не веря своим глазам. А тут еще с другой стороны опушки послышались голоса.

Мужчина и женщина рука об руку неспешно шли через поляну, заросшую пастушьей сумкой и мятликом. На шее дамы висел круглый медальон на длинной цепочке, а жилет ее кавалера был весь в шелковых серых розах.

- Петушок или курочка, моя милая? ‒ спросил мужчина, срывая стебелек с зеленой кисточкой на конце. Оба устроились прямо в корнях дуба, не обращая внимание на Кёрстен. Женщина была очень красивой, с пепельными взбитыми волосами и шелковой заколкой с розовым бутоном. Она то и дело поправляла прическу ‒ и украдкой любовалось золотым ободком колечка, сверкающего на нее на безымянном пальце. Повернув голову, ее муж кивнул на вырезанное сердце.

- Наше тайное место. И все-таки, отчего ты не захотела построить дом здесь? Ведь именно тут мы с тобой впервые встретились!

- Ах, дорогой, ‒ рассмеялась женщина, и глаза ее на солнце казались зелеными, как крыжовник. ‒ Ну кто же строит дом так далеко от людей? А как же гости, приемы, балы…

- Лично мне хватит одной только тебя.

- А как же наши дети? ‒ дама ласково погладила его по щеке. ‒ Наши мальчики и девочки, им же наверняка захочется поиграть с другими детьми.

- Я бы предпочел воспитывать их дома и нанять штат строгих учителей, ‒ проворчал мужчина. ‒ Эти дети так и норовят распуститься.

- Что поделаешь, они ведь цветы жизни, ‒ женщина внезапно подняла голову и встретилась взглядом с Кёрстен. Девочка заметила, как дрогнули красивые яркие губы, а в глазах показались слезы. ‒ Мы строили наш дом с любовью и хотели, чтобы дети жили в нем так же счастливо, любили и поддерживали друг друга. Но потом… что-то пошло не так.

Все верно. Ведь потомки графа начали все чаще ссориться из-за наследства и разъехались кто куда, ‒ Кёрстен вспомнила ряды потемневших от времени портретов в галерее. ‒ Так и остался один только Ларри.

- Эй, Кёрстен! ‒ крикнул Улле, и зеленоглазая дама повернула к нему голову. А потом, прижав палец к губам, указала Кёрстен на землю у корней дуба, и обернулась серой малиновкой с ярко-алой грудкой.

- Слышите? ‒ мальчишки подбежали и стали рядом. Лесной хозяин уже спал, погрузившись в себя, и его лицо было уже практически невозможно различить в сетке морщин. ‒ Голоса в лесу. Нас ищут!

Кто-то действительно шел по лесу, выкрикивая их имена, и среди многоголосого хора Кёрстен узнала голос мамы. Внезапно что-то вспомнив, она бросилась на колени прямо в снег и принялась разгребать руками сугроб.

- Помогите что ли, ‒ сердито бросила она через плечо. Молодцы, нечего сказать. Простояли в сторонке, свалили всю ответственность на нее. А ведь потом будут хорохориться и всем рассказывать, какими были храбрецами.

Под кучей сухих листьев оказалась завернутая в кусок кожи шкатулка. Вот только, что было внутри, они не успели выяснить, потому что на поляну, взметая по обе стороны от себя клубы снежной пыли, выскочил Бурре. А за ними показалась и вся толпа горожан, вооруженных метлами, кочергами и керосиновыми фонарями. Чьи-то руки подхватили Кёрстен в охапку и принялись тормошить. А она, засыпая, все же успела заметить, как разочарованно гаснут одна за другой сверкающие борозды на небе.

Вкус имбирного печенья

Утро встретило ее птичьими трелями из соседнего ельника. Потягиваясь, Лотта представила, как сегодня впервые за долгое время поедет на лыжах в лес и срубит маленькую елочку. Украшения где-то еще хранились в пыльных закромах, да на крайний случай сойдут и сушеные ягоды.

Перерыв сундук в поисках белой пуховой шали, старуха с неудовольствием отметила, что за долгие годы та успела значительно пожелтеть. Впрочем, вряд ли в церкви осудят ее внешний вид, да и новый цвет куда лучше подходил к морщинистой коже. Осматривая себя в начищенный таз ‒ единственное зеркало давным-давно треснуло, и Лотта выбросила его от греха подальше, ‒ прачка вздохнула, осматривая изборожденный морщинами лоб и отвисшие щеки. Волосы, прежде золотившиеся в лучах солнца, теперь напоминали выцветший кудель, и сквозь поредевшие пряди просматривалась розовая кожа.

Да, годы никого не красят. И как же это, поистине, несправедливо, что виновник всех ее бед разгуливает по Роннебю в щегольском виде!

Эйнар действительно выглядел сегодня намного лучше, и даже приоделся в праздничный сюртук изумрудного цвета, а в петличку вдел ароматную веточку розмарина. Накануне, когда холодный северный ветер ворвался в поместье, круша и переворачивая все на своем пути, бедный граф было подумал, что буря унесет и его с собой. Хельга с графиней, едва удерживаясь на ногах, все же сумели пробраться в спальню к Ларри, где тяжелые покрывала взмыли к самому потолку, и вся дружная коллекция африканских божков разбилась вдребезги. Мальчик метался в бреду и, кажется, не особо понимал, что происходит. Зато его мать была белее снега и пыталась прикрыть сына своим телом. Ветер растрепал ей волосы и раздувал парусом сшитые на заказ нижние юбки с семнадцатью рядами кружевных оборок, ни одной больше и ни единой меньше. Кажется, именно это оказалось последней каплей для фру Росен, которая внезапно выпустила руку горничной, хотя до этого цеплялась за нее с отчаянием утопающего, и со всей силы ударила тростью о паркет.

- Никому, ‒ воскликнула она, и ее дрожащий голос умудрился перекрыть даже вой вьюги, ‒ никому не дозволено вести себя так в моем доме!

По словам Хельги, ветер как-то мгновенно притих, и, пристыженный, поспешно выскользнул на улицу. Дом еще немного обиженно поскрипел, а потом воцарилась тишина ‒ да такая, что в ушах звенело. Разбитые ставни потом пришлось заложить подушками и одеялами, благо этого добра у них было припасено в избытке. Так что когда из леса наконец-то вернулись Андерн с Лукасом, обоим неожиданно привалило работы накануне Сочельника.

Одно радовало: с детьми было все в порядке. Жар у Ларри, упорно державшийся несмотря на все усилия господина Трой-Блумберга, сам собой спал, будто ветер унес с собой всю хворь. Пропащие Кёрстен с братьями Не-Разлей-Вода были торжественно напоены горячим молоком и отправлены спать на груду матрасов, сваленных на полу в спальне графини. Засыпая под успокаивающее мурчание Элизабет, укрывшись парой тонких, но необычайно теплых персидских покрывал, Кёрстен представляла себя Принцессой на горошине и думала, что можно было бы подложить мальчишкам тот желудь, что оказался в серебряной шкатулке из леса.

Да-да, до чего же они с Улле были разочарованы, когда фру Росен взяла в руки послание их фамильного хранителя. В симпатичной шкатулке с выгравированными на крышке розами хранилась пригоршня порыжевших цветочных лепестков. Кёрстен уже готова была взвыть от огорчения: ради чего они, собственно, пережили гнев самой Снежной Королевы и чуть не пропали в ночном лесу? ‒ но тут цепкие пальцы графини выудили из мусора… самый обыкновенный желудь. Пусть красивый, блестящий, будто бы он не пролежал несколько десятилетий под землей, а был только что сорван с ветки. Держа его на ладони, фру Росен строго оглядела притихшую толпу, выдержала полный отчаяния взгляд Кёрстен и прокашлялась.

- С этим, ‒ она аккуратно завернула лесной подарок в носовой платок и спрятала в свою сумочку, ‒ мы разберемся завтра. И заодно приглашаю всех желающих помочь вставить стекла и прибраться перед праздником. Разумеется, не за деньги. Но горячий пунш и печенье гарантируем!

Так уж вышло, что половина Роннебю в тот день проспала до полудня, устав после ночных поисков. А Кёрстен к тому же приснился такой непонятный сон, что она просто обязана была досмотреть его до конца.

Так что у Хельги и Бо было предостаточно времени, чтобы испечь целую гору печенья с лимоном и имбирем.

Хозяин леса по-прежнему молчал, только грустно смотрел на Кёрстен сверху вниз. А потом бросал выразительный взгляд вниз, на свою снежную шубу, в которой виднелась рваная прореха. И вздыхал.

- Я сейчас же быстренько зашью! ‒ девочка живо достала из кармашка крохотную картонную книжечку, которую бабушка велела ей каждое утро класть в карман. Пара иголок и три мотка ниток, черных, белых и рыжих ‒ Кёрстен выбрала белые, хотя на фоне снега она казались скорее желтоватыми. И остановилась, в нерешительности глядя на шубу, которая за это время успела преобразиться, и теперь это была уже карта.

Огромная, как в той игре, которую подарил им Юле, или даже больше ‒ карта все росла и росла, чтобы на ней мог уместиться весь Роннебю. Из кирпичных труб тоненькими струйками шел дым, а вот на одной из улиц показался Бурре ‒ как настоящий, только размером с мизинчик. Мелькнули ярко-алые рябины у хижины, где обосновался Сол, а вот показался и Замок, засыпанный снегом по самую крышу. Выглядело поместье как неумело пришитая заплата, из которой рвались наружу снежные хлопья, как перья из рваной подушки. Послюнив кончик нитки, как учила бабушка, Кёрстен вставила в иголку сразу три нитки, и принялась сшивать расползающееся полотно.

Работа не спорилась: карта принялась капризно извиваться и корчиться под руками у девочки, будто боялась щекотки. Кое-как наложенные швы расползались вновь, хотя Кёрстен исколола все пальцы, пытаясь наложить стежки поровнее.

- Держи, с ним-то ловчее будет, ‒ кухарка Бо появилась из той самой синей коробки, которую Кёрстен подарили на ярмарке. Женщина протягивала на ладони наперсток: старый и помятый, но с ним действительно шить стало намного удобнее. Вот только ткань прямо на глазах начала сжиматься, все сильнее и сильнее ‒ пока наконец на свернулась заснеженным розовым бутоном…

Когда Кёрстен проснулась, мальчишек рядом уже не было. Зато по всей комнате кружились белоснежные лепестки. Поймав один на ладонь, девочка понюхала, даже тихонько лизнула его ‒ но это были самые настоящие ароматные цветки маленьких, прямо-таки крохотных розочек.

Это сейчас, посреди зимы?

- Вот и проснулась, наша пропажа.

Бабушка Ноэль вошла в комнату, осторожно неся на подносе огромную кружку с горячим какао. ‒ Напугала ты нас вчера, нечего сказать.

Привстав на постели ‒ без кровати тюфяки смешно сползали, так что пришлось хорошенько постараться, чтобы не свалиться верх тормашками, ‒ Кёрстен крепко-крепко обняла старенькую бабушку за шею. Какая она все-таки худенькая, даже в своей необъятной вязаной кофте.

- Бабуля, не сердись. Меня попросил Эйнар…

- Эйнар? Какой еще такой Эйнар? ‒ бабушка поправила сползающие очки и вздохнула. ‒ Ну да, конечно. Стоит нам набедокурить ‒ и сразу виноват Эйнар, Риккард, Гюстав и кто-то еще.

- А откуда здесь столько цветов? ‒ Кёрстен указала на потолок, где по-прежнему кружились белоснежные лепестки. По какой-то причине они не оседали на пол, хотя новые стекла в спальне уже вставили ‒ девочка сквозь сон слышала далекий стук инструментов, но проснуться так и не смогла, ведь у нее в руках была судьба всего Роннебю.

- Из твоего подарка, который никто открыть не мог, ‒ и правда, на комоде стояла пресловутая жестяная коробка, только тугая крышка теперь была откинута, а на дне еще осталась пара прилипших бутонов. ‒ Аромат волшебный! Положу-ка я пару лепестков в чай и предложу Ларри. Кажется, дела у парнишки идут на поправку.

Кёрстен всего лишь мельком успела увидеть Ларри ‒ тот сидел, обложенный кучей разномастных подушек, под толстой периной, и жадно ел огромную плюшку с сахаром. Но в комнату ее не впустили ‒ карантин!

Зато бабушка хлопотала на кухне вместе с мамой и старой Бо. И вместе они успели соорудить из остатков продуктов великолепный праздничный ужин. И пусть на столе не было ни пальтов, ни кровяной колбасы, зато подрумяненная курочка с яблоками очень красиво разместилась на серебряном блюде вместе с печеным картофелем, а вместо мороженого получился нежнейший молочный пудинг с кофейными зернами.

- От таких запахов голова может кругом пойти! ‒ заявила фру Росен, которая впервые за много лет спустилась в кухню. Ходила она теперь без трости, а на голове у нее красовался даже не тюрбан, а настоящая роза из шелка.

- Госпожа, ну это же прошлый век! ‒ пыталась отговорить ее Хельга, но старая графиня была непреклонна.

- Много ты понимаешь в красоте! ‒ она с достоинством держала голову очень прямо, чтобы тюрбан не заваливался набок.

Оказалось, что ветром смело все коробки со шкафа, включая одну, самую дальнюю, придвинутую к стене, до которой горничная не могла добраться даже шваброй. И именно в ней оказались самые нарядные украшения, которые графиня тут же раздарила всем в доме. Маме Кёрстен досталась смешная прыгающая эгретка в форме птички, Хельга пищала от восторга, носясь по комнатам со своей кружевной шалью необыкновенно красивого серо-розового цвета ‒ фру Росен назвала его цветом пыльной розы, ‒ а бабушка приколола к своей кофте серебристую брошь-бабочку.

- Надо же, я и не знал, что мой подарок может их рассорить, ‒ покачал головой Эйнар, когда они с Кёрстен забрались на галерею, чтобы в тишине поесть пончиков. ‒ Это ведь я подарил моей дорогой Ингрид ту брошь, а малышке Ноэль, твоей бабушке, досталась эта стрекоза ‒ он тронул шейный платок, и Кёрстен подумала про себя, до чего же удобно, когда все твои вещи существуют в двойном наборе. ‒ Не ожидал, что дочка будет ревновать и поссорится с подругой из-за такого пустяка.

Ну, а Инга поссорилась с ними со всеми, когда узнала, что за героический поступок они провернули без нее. Громкий рев был слышен даже сквозь стены, и Бо пришлось выйти во двор и сунуть в раскрытый рот вареник с вишней, тогда-то Инга перестала плакать. Но если подумать, ее же совершенно невозможно добудиться, эту Ингу!

- Вот ты где, ‒ задрав голову, Бо помахала Кёрстен с первого этажа. ‒ Скоро будет пора собираться в церковь.

И по дороге дядя Альфред успеет завезти их домой переодеться, а упряжь Фригг будет украшена белыми и алыми помпончиками с бубенцами. Жаль, что Ларри пропустит службу, но в Рождественскую ночь колокола звонили так громко, что перезвон был слышен от до самого Стокгольма, а свечи горели так ярко, что казалось, среди ночи наступил ясный день.

- Наперсток-то пригодился! ‒ шепнула Бо девочке в самое ухо, когда Кёрстен нехотя спустилась по перилам вниз и пошла во двор. Инга все еще дулась и отказывалась со всеми разговаривать, но домой при этом тоже отказывалась идти.

- Ладно уж, отныне будем посвящать тебя во все наши секреты! ‒ провозгласил Улле, поглаживая себя по животу. Он поспорил, что сможет съесть имбирного печенья больше всех ‒ оттого так и раздобрел. Малыш отстал от брата всего на каких-то пару печений с четвертью, а еще умудрился потерять в лесу одну из своих чудесных пуговиц. И старый Юле, прознав про его беду, решил подарить ему свою.

- Но ведь она же совсем другая! ‒ удивилась Кёрстен. А Улле, ухмыльнувшись, заставил брата расстегнуть потайной кармашек в куртке и показать подарок. Новая пуговица была точно такой же, только размером чуть больше. Это что же получается, выходит, Юлле тоже встречал Снежную Деву?

- И не только встречал, но и бывал у нее в ледяном замке, отплясывал со снежными медведями и даже спал в складках снежного плаща у хозяйки в ногах, ‒ подтвердил Андерн, который оказался старинным приятелем музыканта. ‒ Но об этом нужно рассказывать целый вечер напролет и непременно под музыку!

Эпилог

Белоснежную полупрозрачную шаль, невесть как оказавшуюся на подоконнике, она зашивала всю ночь. К счастью, у нее еще оставались нитки ‒ серебристые, спряденные в самую длинную ночь в году. Любые другие попусту рвали нежную ткань, а ведь с хозяйкой накидки лучше было не шутить.

Муж молча приносил ей чай строго по часам, и один раз ‒ кофе. Обычно она его не пила, но на сей раз глаза слипались, так что фру Даммен не могла толком разглядеть сложный морозный узор. Зато к утру заказ был готов. Портниха аккуратно сложила ткань, отказавшись от шуршащей упаковочной бумаги, и поднялась на второй этаж. Ветер тут же принялся играться шелковыми занавесками, стоило ей распахнуть окно настежь. Оставив шаль на столе, швея поплотнее прикрыла за собой дверь, чтобы сквозняк не гулял по всему дому.

Внизу ее уже ждал завтрак. Намазывая джем на хлеб, она впервые почувствовала к мужу что-то вроде благодарности ‒ за то, что никогда не задавал вопросов, и старался угадывать все ее желания. Потому-то, пройдя в мастерскую, позволила себе легкий поцелуй в щеку. Все-таки, на улице уже весна, можно позволить и своему сердцу немного оттаять.

- Как заказ?

- Успешно, а ты что думал? ‒ беззаботно отозвалась Даммен, пробегая пальцами по разноцветным рулонам. Надо бы заказать к весне что-нибудь веселенькое, яркое. А еще пополнить запасы белого гипюра и пастельного шелка ‒ в этом году были в моде подвенечные кружевные платья на чехле.

И да, сегодня ночью стоило заглянуть с корзиной в палисадник. Пара совков серебряного песка с лунной дорожки – и можно безбедно жить еще несколько лет, не заботясь о заказах. Впрочем, что-то подсказывало ей, что после посещения графини новые клиенты не заставят себя долго ждать.

И она оказалась права.

В аккурат в первый день весны дверной колокольчик робко звякнул, и на пороге появилась девушка-горничная из поместья. В руках она держала увесистый сверток, и даже не разворачивая, по запаху лавандового мыла фру Даммен обреченно подумала, что ей опять предстоит переделывать старые запасы графини.

- Хозяйке нужно подшить подол и перешить рукава. А мне… Мне нужно вот это! ‒ выпалила Хельга, указывая пальцем на одну из висевших на стене фотографий, где была запечатлена счастливая семейная пара. Портниха даже имен их не помнила, просто ей понравился строгий крой подвенечного платья. ‒ У меня и деньги есть!

Зажмурившись, девушка протягивала ей горсть монет, завернутых в носовой платок. В былые времена, этого хватило бы ровно на то, чтобы вышить монограмму молодоженов на пресловутом платке. Но сейчас на улице была весна, и очень уж хорошо цвели ярко-желтые нарциссы и голубые крокусы на подоконнике…

В последний день рождественских каникул Лукас устроил сюрприз: натянул в саду несколько шерстяных нитей и предложил Хельге выбрать любую. Она, резонно заметив, что привыкла брать от жизни все, в конце концов не поленилась пройти вдоль каждой ‒ и в итоге оказалась счастливой обладательницей нового кошелька из телячьей кожи, пары перчаток и еще горячего кекса в промасленной бумаге. Но самая первая бечевка привела ее к кусту смородины, где на запорошенной снегом ветке качалась обитая ярко-алым бархатом коробочка.

- Да? ‒ спросил Лукас, надевая ей на палец скромненькое колечко с серебряным листиком клевера.

- Спрашиваешь! ‒ Хельга повисла у него на шее и, сама того не ожидая, поцеловала парня в сперва куда-то ухо, а уже потом как полагается, в губы. Потом они ели кекс и запивали его горячим чаем из термоса. Весь вечер Лукас глядел на нее такими влюбленными глазами, что Хельга чувствовала себя королевой, и даже старенький кроличий воротник на пальто блестел и искрился крохотными бриллиантами растаявших снежинок.

- И мы поженимся?

- Конечно!

- И поедем в столицу? Я только вчера вымела из-за комода пару билетов до Стокгольма, и мама Ларри сказала, что я могу их забрать.

- Все будет, как скажешь! ‒ торжественно пообещал Лукас. ‒ И на свадебное платье я тебе заработаю, чтобы ты была самой красивой невестой в Роннебю!

- Как же романтично, ‒ задумчиво произнесла фру Даммен, по-прежнему сжимая платок. И опомнилась, заметив выжидающий взгляд девушки. ‒ Конечно, сошьем к сроку. Вот только деньги оставьте. У меня правило: каждой первой невесте в году шить платье бесплатно, на счастье.

И оно действительно пришло в Роннебю, новое счастье.

Вместе с Хельгой вышли замуж еще четыре девушки, но им уже платьев не досталось, так что всем пришлось идти на поклон к бабушке Ноэль. Впрочем, никто не обиделся. А из приглашенных гостей кислое лицо было только у помощника господина Мауэра. Кажется, Фред до последнего надеялся, что Хельга передумает. Но хотя бы не затаил обиду, ведь теперь он перенял практику своего бывшего хозяина.

- Кажется, это все ваше, ‒ заявился он однажды в поместье, привезя с собой полный автомобиль всякой антикварной разности. ‒ Господин Мауэр теперь разбит параличом, так что, думаю, ему это ни к чему.

- Как же удачно он решил вас усыновить, ‒ старая Бо живо выхватила из кучи медную скульптуру крылатого коня и любовно протерла передником покрытые пылью перья.

- Я бы и без того о нем позаботился, ‒ твердо ответил Фред, который оказался очень даже порядочным человеком. И заботливым ‒ настолько, что подсказал фру Росен, как ей удачно вложить сбережения, чтобы на следующий год отправить Ларри в школу. Так что нужды продавать Замок больше не было, и потому-то с наступлением тепла Андерн посадил во дворе желудь, тот самый, из лесной шкатулки. К празднованию Мидсоммара тот уже вытянулся на целый метр от земли, и так забавно хлопал листьями, когда Ларри приходил его поливать.

- Право слово, не хочу показаться мнительной, но все же… ‒то и дело бормотала фру Росен и велела Лукасу обнести молодой дубок деревянными панелями, чтобы защитить от ветра.

Хозяин леса так и не вернулся в Замок, хотя дети несколько раз в самоволку лазили в подвал. Может, его было дано увидеть лишь раз, а может, в Роннебю и без него теперь хватало чудес.

Бабушка Ноэль теперь стала частым гостем в поместье, и вдвоем с фру Росен они частенько просиживали в саду за рукоделием, вспоминая былые времена ‒ а поскольку обе прожили долгую жизнь, разговоры у них не переводились.

Инга после каникул уехала обратно в город, и тетя Мадлен заскучала. А потом вдруг сообщила мужу, что им непременно нужно удочерить девочку, и даже сама лично отправилась с Альфредом в приют, откуда вернулась в компании очаровательной девчушки с волосами рыжими, как морковка.

А что же Эйнар?

Он еще немного побыл в поместье, чтобы убедиться, что его потомки действительно решили исправиться и больше не наделают прежних ошибок. Видела его, как выяснилось, не только Кёрстен, но и старая графиня, которая даже уговаривала Эйнара остаться насовсем, ведь в каждом уважающем себя старом поместье обязательно должен быть свой домашний призрак. Но однажды Эйнар все же решил уйти ‒ когда все дети собрались у реки, чтобы искупаться и вдоволь поесть поспевшей земляники.

- Смотрите, вон прозрачный дядя! ‒ крикнула маленькая Ева, указывая перепачканным пальцем на другую сторону. Эйнар, в легком летнем костюме из светлой парусины стоял и улыбался, а рядом с ним переминался с ноги на ногу Сол, и за спиной в большой фляге у него булькала вода. А потом водяной приложил к губам свирель и заиграл ‒ да так, что братья Экк перестали ссориться из-за булки с ванильным кремом, а воспитанные близняшки застыли, разинув рты, и слушали. Даже у рыженькой Налле навернулись слезы на глаза, а у Кёрстен в горле защипало, потому что стало ясно: настала пора расставаться.

- Ты еще к нам придешь? ‒ крикнула она, вскочив на ноги и что было размахивая новенькой косынкой, белой в горошек. На что Эйнар улыбнулся и снял шляпу, прощаясь с детьми Роннебю. И вместе с Солом они зашагали в сторону шумевшего леса.