Сердце кукольника

Глава 1

Я — Кромешник. Бродить между мирами, как между домами в незнакомом городе, — это моё наказание или предназначение. Кто ж теперь разберёт. За каждым окном — своя вселенная. Мои ноги не касаются земли, но я чувствую её дыхание. Мои руки прозрачны, но я ощущаю тяжесть мешка за спиной — там сны, там надежды, там обрывки того, что люди называют жизнью.

Иногда мне кажется, что я иду уже целую вечность.

Я заглядываю в окна. Это моя слабость, моя привычка, моя единственная радость. В одних горит тёплый свет, и я вижу семьи за ужином, вижу, как мать ласково поправляет волосы ребёнку, как отец смеётся над старой шуткой. Я вижу любовь. Вижу, как старик гладит кота, сидя у камина.

В других окнах — пустота. Там сидят люди, но их души бродят далеко от дома. Они живут, но не чувствуют. Я читаю их души, как раскрытые книги. На одних страницах — боль, на других — злость. Иногда же там — тихое отчаяние, которое не выплеснуть в слова.

Я видел злые души. Те, что свернулись клубком в груди, как колючие ежи. Те, что питаются чужими слезами, что радуются чужой боли. Я стоял за такими окнами и чувствовал, как холод пробирает до самых костей, которых у меня, впрочем, уже нет. Я хотел уйти, но всегда оставался. Потому что даже злая душа когда-то была доброй. И я искал в ней тот самый уголок, где ещё теплится что-то человеческое, что-то светлое.

Но были и другие окна. Те, мимо которых невозможно пройти. В них горел свет не от лампы, он шел от самого человека. От его сердца. От его рук. От его улыбки. Чьи глаза светились светом, разгоняя тьму. Такие люди согревали души других, и я смотрел на них и грелся. Я, вечно холодный, серый, забытый всеми, вдруг начинал чувствовать, как внутри меня, там, где обычно пустота, начинает пульсировать тепло.

Я — Кромешник. Меня зовут так, потому что я прихожу, когда мир погружается в кромешную тьму. Кто-то распустил слух, что я несу в сны кошмары. Нет, я несу память. Я роюсь в людском подсознании, чтобы забрать то, что люди теряют в суете. Я собираю обрывки их снов, их слёз, их непроизнесённых слов. И я храню их в своём мешке, как старик хранит письма, которые уже никогда не найдут своего адресата.

И однажды я увидел свет свечи в одиноком окне. Я подошёл ближе, прижался лицом к стеклу и увидел кукольника.

Мастер сидел за столом, склонившись над маленькой фигуркой. Я уже встречал его: он подбирал кукол — тех, кого выбросили, забыли, разлюбили. Он приносил их домой, садился за стол и возвращал им лица. Он с любовью рисовал им глаза, щёки, улыбки. Он шил им платья из лоскутов, которые, казалось, хранили тепло его собственных рук.

Я стал заглядывать к нему каждую ночь. Меня притягивало это окно, у которого я чувствовал что-то странное — что-то, что я не ощущал уже много веков. Может быть, удивление. Может быть, надежду. А может быть, тоску по тому, что я сам когда-то потерял.

Я смотрел и не мог оторваться. Потому что в его душе горел такой свет, что даже я, старый бродяга между мирами, чувствовал себя живым.

В ту ночь, когда всё это произошло, я не собирался туда идти. Могут быть у Кромешника свои дела в другом углу Вселенной? Но я оказался у этого окна и увидел тьму.

Но об этом я расскажу позже. А пока дайте мне присесть рядом с вами у свечей. Ваш чай ещё не остыл? Я почти чую, как он пахнет малиной. Почти.

Придвиньтесь поближе. Я расскажу вам, что случилось той ночью с кукольником, и с куклами, и с тем, кто решил, что сможет украсть его душу.

Но я обещаю: в этой истории будет добро. Потому что я, Кромешник, умею откапывать его даже в самых тёмных углах этого мира.

Ту ночь я помню особенно ясно. Она была холодной, даже для меня. Луна висела над городом, как обломок старого зеркала, и её холодный свет вытягивал и изгибал причудливо тени — у кого они есть. Я шёл по пустым улицам, и ветер шептал о том, что кто-то в одном из домов не спит, и там нужно моё присутствие, чтобы собрать осколки...

Я остановился у знакомого окна. Тусклый свет свечи пробивался сквозь пыльное стекло. За ним, склонившись над столом, сидел человек. Старый, с седыми висками, в потёртом жилете. Он держал маленькую куклу со стёртым лицом; краски облупились, обнажив пластмассовую душу существа.

Я уже хотел идти дальше, по своим кромешным делам, но тут пламя свечи моргнуло, и кукольник уснул за столом. Кисть выпала из его руки, голова склонилась на стол, и его дыхание стало тихим и мирным.

И всё бы хорошо. Но тьма заполняла комнату, покрывая кукол туманом. А над самим кукольником кружил дьявол.

Он был не похож на того, кого рисуют на старинных фресках. Этот был изящным, тонким, с бледным лицом, которое могло бы показаться даже красивым, если бы не его глаза — пустые и холодные. Он парил над спящим стариком и тянул к нему свои когтистые пальцы. Он хотел войти в его сердце и завладеть его душой.

Но доброта не подпускала тьму — как стена из света, который нельзя погасить. Дьявол шипел, отлетал, обжигаясь, снова бросался — и каждый раз его когти скользили по невидимому барьеру.

И тогда он посмотрел на кукол.

Они стояли на полках. Десятки кукол — разного роста и с разными лицами, которые кукольник нарисовал с такой любовью, что они казались почти живыми. Дьявол улыбнулся такой улыбкой, от которой становилось жутко даже тем, кто был на стороне тьмы. Он протянул руку к куклам и коснулся каждой из них. И в их фарфоровых, деревянных, тряпичных телах затеплился огонёк — всего на миг.

— Я дам вам сердца, — прошептал дьявол. — Настоящие, живые сердца. Вы будете дышать, чувствовать, ходить. Вы будете жить! Но за это вы принесёте мне сердце того, кто спит за столом. Сердце с запертой в нём душой!

Он протянул им нож — тонкий, ритуальный нож с рукоятью из чёрного дерева. Лезвие блеснуло в свете свечи, и глаза кукол загорелись. Они хотели жить. Они так хотели жить! Их пальцы сжались вокруг рукоятки. Они сползли с полок, бесшумно, как тени, и поползли к столу. Нож сверкал над ними, как утренняя звезда, но это была не звезда — это была смерть.

Я хотел войти. Я хотел крикнуть и разбудить старика. Но я был лишь тенью за стеклом, и моя рука не могла коснуться той реальности. Я был лишь наблюдателем.

Куклы приблизились к кукольнику. И самая прекрасная кукла подняла нож над его грудью. Остальные смотрели на неё и не двигались. В их стеклянных глазах всего на секунду промелькнуло сомнение. И в эту секунду кукольник вздохнул во сне, заставив кукол вздрогнуть. И волна доброты накрыла кукол от тьмы. Та самая доброта, которой он пропитывал каждое личико, каждое платье. Она накрыла их, как тёплый дождь, смыв зло из их глаз.

Куклы остановились, нож выпал из тонких пальцев красавицы. Дьявольский визг пронёсся над городом, всё потемнело и стихло до утра.

А наутро, когда первые лучи солнца только начали золотить край окна, кукольник проснулся. Он увидел разбросанные по полу своих кукол. Их лица были изуродованы, платья порваны, а тела уничтожены. Он смотрел на это и не понимал, что произошло. Дрожащими руками он провёл по тому, что осталось, затем отдернул руки, как от опалившего его огня, и подошёл к окну.

Невидящим взглядом он смотрел на просыпающееся солнце, пока не встретился взглядом со мной. Я всегда знал, что он может видеть то, что не видят другие.

Я стоял за окном — серый, прозрачный, с мешком на плече, — видимый только ему. В его глазах стояли слёзы. А губы шептали: «Почему?»

Молча протянув руку к стеклу, я забрал его боль. Я забрал её в свой мешок — туда, где лежали чужие сны, обрывки надежд и потерянные голоса. Боль была тяжёлой, как камень. Когда-нибудь я расскажу, что я делаю с болью людей.

А потом я ушёл, чтобы вернуться к этому окну ещё не раз.

Теперь, когда я брожу по мирам и нахожу брошенную куклу, я прячу её в карман. У Кромешников есть очень большие карманы — для вещей, что не должны потеряться. Я несу её через улицы и пустыри, через леса и поля. И кладу её на крыльцо кукольника. А утром он открывает дверь, видит её и понимает: она вернулась домой.

Добрый старик садится за стол, берёт кисть и возвращает ей жизнь.

А я стою за деревом и смотрю, как одной болью на свете стало меньше. А уж чья была эта боль — кукольника или куклы, — это решать вам. А я пойду. Кромешных дел накопилось не счесть.