Счастье для вековуши

Глава 1

– Дзынь! Дзынь! – робко позвякивают бубенцы на дуге. Пегая лошадка бодро трусит по залитой лунным светом проселочной дороге. Уши кобылки взволнованно стригут сумрак – а вдруг волчий вой раздастся поблизости?! Но пока страхи животины напрасны – в высоком разнотравье лишь умиротворяюще стрекочут цикады, где-то далеко за распадком ухает выпь, а позади негромко поскрипывают тележные колеса.

На передке телеги свесив ноги едет хмельной батюшка Василий. Тяжело отдуваясь, он оттягивает пропотевший ворот рясы и то и дело прикладывается к фляге с ядреным квасом, положенной на обратный путь заботливой хозяйкой. Но до города еще далеко и хлебный напиток помогает слабо: ужин на крестинах сына старосты затянулся до четвертой подачи блюд, гости засыпали прямо за столом, а упившийся водки господин-доктор и вовсе словил помрачение рассудка и полез в зазеленевший пруд за пиявками. Насилу вытянули обратно и уложили отдыхать в гостевой...

Но батюшке Василию остаться было никак нельзя – завтра служба, будь она... прости, Господи! А ночь вокруг пряная, налитые последним солнцем колосья трутся друг об дружку и будто шепчут: поспи-и-и, Васили-и-й! Покема-арь чутка… Ветерок травяное море волнует, убаюкивает. Но батюшке такая качка только во вред – того и гляди желудок желчью извернется. Вот и приходится икать, да газы испускать, благо вокруг на десятки верст нет ни одной живой души…

– Тпру! – встрепенулся Василий и натянул вожжи, останавливая повозку. Он вовремя успел заметить, как от тряски с задника телеги свалился овчинный тулуп, подаренный старостой.

Спустившись с телеги, Василий сначала постоял в неподвижности, наслаждаясь твердыней земной, и лишь потом попытался носком сапога закинуть тулуп обратно…

Но что это?.. Там, в отдалении?.. Никак голоса?.. Но откуда им взяться в ночном поле?..

Василий шумно испил квасу, причмокнул губами и осенил себя крестом, прогоняя морок. Но тут опять:

– Бу-бу-бу, – отрывисто басит мужской голос в пучине травяного моря.

– Ха-х! – вторит ему звонкий женский смех.

Василий дураком отродясь себя не считал и сразу догадался, что никаких дел, окромя греховных в ночном поле между мужиком и бабой происходить не может. Тут же заныла его чуткая до чужих дел душа: батюшка всем естеством осознал, что просто обязан увидеть лица прелюбодеев, чтобы на завтрашней проповеди обличить их при честном народе.

Накинув на плечи дареный тулуп (украдут ведь, нехристи!), Василий для пущей незаметности встал на четвереньки и полез на голоса напролом через сухостой. Он старался двигаться осторожно, чтобы невзначай не напороться глазом на веточку и криком не спугнуть греховодников. Но все равно, проезжай в этот момент по дороге крестьянин – непременно бы принял попа за отбившегося от стада барашка.

Чем ближе раздавалось воркование голубков, тем сильнее Василия охватывало волнительное нетерпение. Вскорости травяная стена поредела, и перед глазами батюшки предстал перекресток поросших клевером дорог, за которым возвышалась темная громадина сгоревшего трактира.

Подожди-ка... подожди-ка…

Василий потер стучащие кровью виски и уселся на кстати подвернувшуюся мягкую кочку. Какой еще трактир?.. Это Прохора Велимировича, что ли, который от сердешного удара прямо на Прощеное воскресенье представился?.. Так он же в десяти верстах на восток отсюда! Что за чертовщина?!

Тут совсем рядом всхрапнул жеребец и тихий женский голосок молвил:

– Ой, Глеба-Глебушка!.. Чай не ведаем мы, что творим… Грех-то какой!..

Батюшка вновь упал на четвереньки и, не обращая внимания на вцепившихся в зад муравьев, раздвинул стебли и жадно высунулся в просвет.

В этот момент из-за облаков показалась луна, и перекресток озарил мягкий голубоватый свет. У ворот тряс гривой могучий вороной конь, а рядом мужской силуэт приобнимал девицу. Ее батюшка узнал с первого взгляда – Леля-отшельница, дочь того самого трактирщика, которая после кончины батюшки переселилась на хутор близ Выселок. Ставшая после смерти отца дикой и нелюдимой, девка предпочитала шастать по лесным чащобам, а не заниматься трактиром, который сгорел в одну из ночей вместе с упившимся вусмерть слугой.

Вспомнил Василий и отца Лели – трактирщика Прохора Велимировича. Скупой старик из года в год откладывал смотрины дочери, собирая приданное для благородного городского зятя. Но как говориться, человек предполагает, а Бог располагает – унес с собой в могилу трактирщик тайну о припрятанных сбережениях, оставив дочь без гроша в кармане…

Но поминать усопшего в чертов час – плохая примета. Интересно, кто же там рядом с Лелей стоит?..

Василий осмотрел мужчину сначала одним глазом, затем вторым, потом обоими вместе, и все равно никак не сходилось. На зрение батюшка не жаловался и был готов поклясться на кресте, что девицу милует известный на всю округу кузнец Глеб Олегович – рачительный хозяин, имеющий красавицу-жену на хозяйстве и семерых деток по лавкам.

Несмотря на ночную прохладу, Василия всего залихорадило: вспомнил он про слухи деревенские, что рукастый кузнец был люб молоденькой Леле. Вспомнил, как тяжело переживала обнищавшая невеста женитьбу своего возлюбленного. Вспомнил, как явилась она на свадьбу молодых и прилюдно поклялась, что все равно кузнец ее будет…

Это что же получается?.. Приворожила дочь трактирщика кузнеца, добилась своего? Вскружила голову дурман-травой, черту отдалась в Иванову ночь, чтобы научил нечистый, как навеки присушить любимого?! В конце концов, где такое видано, чтобы ради вековуши семью по доброй воле бросали!

Пока священник праведным гневом исходил, привязал кузнец коня своего к ограде, приобнял Лелю за талию и повел в сгоревший трактир. Опомнился Василий, вытряхнул муравьев из штанов и задумался: ведь теперь так просто не уйдешь – треба вызволять невинного парня из объятий ведьмы! И вовсе не потому, что о таком геройском поступке непременно доложат Его Преосвященству архиерею, но ради души смиренной, злом замороченной…

В наступившей тишине скрипнула и захлопнулась дверь трактира. Прошептав слова молитвы и облобызав крестик, Василий шмыгнул за ворота, стороной обходя вороного, чтобы не выдал, окаянный. Оказавшись во дворе, батюшка восславил господа – к комнатам второго этажа вела опаленная, но вполне целая лестница. Придерживая края тулупа, Василий шустро взбежал по ступеням...

…Оказавшись в галерее, что опоясывала обеденный зал по периметру, он стянул сапоги, подполз к перилам и посмотрел вниз. Там, посреди бездонной черноты будто дьяволовы очи горели лучины, а между ними на тюфяке плели любовь мужской и женский силуэты.

Охнул батюшка, прикрыл глаза ладонью, но тут же раздвинул пальцы и прищурился, боясь пропустить даже мельчайшие подробности, о которых непременно захочет узнать Его Преосвященство архиерей. А подробностей там было немало… а что тьма стыдливо утаила, то раскрасневшийся Василий сам себе додумал.

От великого волнения задышал поп как выброшенный на сушу карп, нашарил рукой обломок перил – да как подскочит, как метнет его в голову дьяволовой невесте! А нужно сказать, что опыт по метанию подручных предметов по церковным крысам у Василия имелся немалый…

Но то ли перепой сказался, то ли мандраж – отвернулась удача от священнослужителя, и обломок на полном ходу встретился с головой кузнеца. От такого конфуза ноги Василия подкосились, кувыркнулся он через перила, взмахнул полами тулупа будто крыльями и спикировал вниз аки библейский ангел возмездия…

…Повезло батюшке. Упал он плашмя на дубовую столешницу, но затылком все равно приложился так, что все звезды разом увидел без всяких зрительных приборов. Сколько без чувств провалялся, никто не ведает. Как пришел в себя – попробовал один глаз открыть, затем второй – но так ничего и не разглядел, что было не удивительно при заколоченных-то ставнях.

Понял батюшка, что бесстыдницы Лели и кузнеца давно след простыл.

Ощупал Василий себя и обрадовался, что цел остался, но одновременно огорчился, не обнаружив на груди нательного крестика.

Вдруг слышит батюшка из дальнего угла натуженный хрип:

– Батюшка… исповедуй меня!

Хрясь! Треснули доски пола, будто крепкие когти в них вонзились. Ш-ш-ш… шаркнуло по полу, словно некто мешок с мукой к себе подтянул. Тишина на пару ударов сердца, а потом вновь, уже ближе: хрясь… щелкнули сухожилия и опять зашуршало по полу: ш-ш-ш…

И голос бесцветный, могильный, – пожаловался:

– Ох, худо мне! Исповедуй, батюшка… не побрезгуй…

И снова: хрясь... ш-ш-ш…

Слез Василий впотьмах со стола и принялся лихорадочно ладошками по полу елозить – крестик искать. Сам дрожит как русак под мокрым кустом, но молитву устами творит, и даже вопрошать пытается тоненьким голоском:

– А кто это там покаяться хочет?

– Я это, батюшка, – уже совсем близко отвечает ему неизвестный и зубами отчего-то пощелкивает, будто лихоманка его тело крутит. – Хозяин трактира, Прохор Велимирович!

Забился батюшка под стол, а сам одну лишь думку думает – где дверь проклятущая, что наружу ведет?.. Тут конь за стеной всхрапнул и понял Василий, в каком направлении спасаться треба.

Встал Василий на четвереньки, запахнул тулуп, приготовился. А сам между тем зубы заговаривать пытается.

– Так вы же померли давно, Прохор Велимирович?.. – и во весь голос пропел. – Господи-и помилу-уй! – дык-дык-дык – преодолел на карачках несколько аршинов, едва лоб о стену не расшиб и вновь все звезды увидал.

Ощупал доски – что за наваждение?.. Нет двери!

Тогда спрашивает с укоризной.

– Зачем вы, Прохор Велимирович, обратно из могилы вылезли-то?..

С того самого места, где минуту назад находился батюшка, клацнула зубами тьма:

– Помер, говоришь?.. Тогда к бесам исповедь, батюшка. Отвези-ка меня лучше к четырем дубам.

– Побойся Господа, Прохор! – жалобно попросил Василий, коснулся стены и медленно пошел вперед. – Да как же я тебя отвезу, ежели ты меня не выпускаешь из обители своей?

А за спиной попа опять: хрясь! Ш-ш-ш… Хрясь! Ш-ш-ш…

– Не хочешь везти, значит?.. – недобро пришептывает трактирщик. – И не надо. Сам дойду: ножки твои отгрызу и к себе приспособлю, мои-то сгнили давно… ручки теплые приставлю к плечам, чтобы сподручнее лошадью править было… кровушки поповской напьюсь, чтоб жгла она нутро мое черное…

– А-а-а! – страшно закричал Василий, когда его лодыжку обхватили ледяные пальцы. И в тот же самый миг доски под его ладонью подались вперед, скрипнули петли, и выпал батюшка на крыльцо, прямо под лунный свет.

Не помня себя от ужаса, побежал Василий к воротам и на свое счастье увидал вороного коня. Сам не понял, как вскочил на него и вдарил босыми пятками в бока:

– Н-но, родной! Давай-давай!

Взвился жеребец на дыбы, ударил копытами оземь и понесся вперед по лунной дорожке вдоль золотистого поля. Прижался Василий к гриве вороной, обнял шею конька и нашептывает дрожащим голосом:

– Быстрее! Скорее! Волчья ты сыть!

А звезды перед глазами так и пляшут, земля с небом местами меняются. Свищет ветер в ушах, пришептывает нечистая сила: – лови, держи, хватай служку божьего! Тащи во тьму, тяни в нору, пускай кровинушку…

Крестится свободной рукой Василий, псалмы распевать пытается. Да только сбивается голос, зуб на зуб не попадает, сердце ухает в груди будто неясыть, мурашки по телу так и скачут вприпрыжку.

Вдруг, чувствует батюшка – кто-то за полы тулупа уцепился, крякнул и вверх подтянулся. Костлявые руки его плечи приобняли, пальцы холодные под рясу скользнули, грудь царапнули. И голос омертвелый в ушко шепнул:

– Гони к четырем дубам, служка божий… а пока скачем, отдавай награбленное, паскудник. Возвращай дочкино приданое!

Взвизгнул Василий от страха, сунул руки в карман тулупа – а там монет золотых, камней-самоцветных – видимо не видимо! Нагреб батюшка сокровищ в обе горсти и давай метать их через левое плечо, приговаривая:

– На! Выкуси! Подавись, нечистый! Изыди, бес проклятый! Убирайтесь обратно в пекло, Прохор Велимирович!

А тот кудахчет самодовольно, к Василию жмется и приговаривает:

– Э нет, братка… плохо ваши меня отпели, а значит вместе к отцу-сатане на поклон пойдем!

Взвился тут конь на дыбы, засвистел ветер в ушах батюшки. И расслышал он испуганный голосок откуда-то снизу:

– Гляньте, миряне! Гляньте на небо! Черт попа украл! Вот они – на черном козле летят!

Совсем худо сделалось Василию. Глянул он – и в правду козел под ним блеет, а батюшка его за рога держит. Тут козел как морду развернет, как раззявит рот во всю ширь, как не бывает на самом деле – а там зубы-иглы ходуном будто пилы в три ряда ходят! Всхрапнул зверь, изрыгнул облачко серы, да как выстрелит языком в лицо Василию…

– А-а-а! – раздирая глотку закричал Василий…

И проснулся.

Пегая лошадка испуганно отшатнулась от его лица, озадаченно облизала нос и тут же ухватила зубами сочный пучок травы. По небу плыла луна, стрекотали цикады, а где-то за распадком призывно ухала выпь…

Замороченный поп вытащил из-под головы мятый тулуп и закинул его в телегу. Потом поднялся, громко икнул и погрозил лунному диску кулаком:

– У-у-у, проклятая!

Ночное светило неожиданно сдвинулось с места, увеличиваясь в размерах полетело вниз и со всего маху впечатала попа в пряную землю…

– А-а-а! – раздирая глотку закричал Прохор Велимирович…

И проснулся.

Нашарив на столе огниво, трактирщик подпалил свечу, и огляделся крестясь. Его спальня над питейным залом выглядела абсолютно целой – ни сажи, ни обугленных досок, ни даже малейшего запаха дыма.

– Однако… – задумчиво пробормотал старик. – Неужто чужой сон увидел?.. Не добрый то знак…

На табурете близ изголовья стоял кувшин с остатками вина. Скривившись, будто от зубной боли, Прохор брезгливо подцепил его мизинцем и швырнул в стену.

– Захар! Захар! – закричал он. – Поди сюда!

В соседней комнате скрипнули половицы и в дверной проем просунулась заспанная харя.

– Ну? Звали, чо-ли? Наливочки принести?..

– Экий ты дурак, Захар! А ну-ка скажи, какой сегодня день?

– Дак это… мясное воскресенье миновало, узкая масленица с сего дня начинается.

Прохор Велимирович ненадолго о чем-то задумался, позагибал волосатые пальцы, потом перевел взгляд на стоящие в углу образы и отчего-то сразу понял – с шельмовать не получится.

– Стало быть, седмица мне осталась… Захар!

– Ну?

– В коромысло согну! Дурак! Увижу, что пьешь еще ­– до смерти измордую, а коли трактир мой сожжешь – пеняй на себя, в аду тебя найду… Ладно, не бойся. Ну-ка поди сюда! Садись, – трактирщик дождался, когда слуга робко присел на краешке кровати. – С утра поедешь в деревню и пригласишь к нам старого кузнеца, Олега Силыча. Да знаешь ты его, сын у него еще есть, кровь с молоком, Глебом кличут…

– Ну.

– Дурак ты, Захар, – махнул рукой старый Прохор. – Ладно, сам съезжу к свату… А ты тогда поедешь в село и привезешь священника. И чтоб непременно отца Василия, смел он зело, духом и верою тверд. Скажешь, исповедаться хочу, – осекшись, трактирщик добавил. – При жизни… Все понял?

– Ну!

– В землю воткну! Дурак! А сейчас иди одевайся, тащи лопаты, фонари и в сани все складывай. Да потише там, дочку не разбуди…

– Дык ночь на дворе, хозяин… куда поедем-то?!

– «Куда-куда», – передразнил слугу Прохор. – Сначала к дому старосты, а как заберем нашего старого дружка – к четырем дубам. Счастье для вековуши откапывать…