Ромашкин Тарас Бекарович

Сборник рассказов #1

Грустная история о звезде

***

Поговаривают, что давным-давно, в ночь первой сказки в лес упала звезда. Она была не столь большой в размерах, но и маленькой её никто бы не назвал. Эта звезда поссорилась с луной и была сильно на неё обижена. Настолько, что вся раскраснелась когда убегала куда глаза глядят. Вот только она не смотрела под ноги. Поэтому, убегая по небу от луны подальше и сталкиваясь со своими сёстрами, случайно поскользнулась и полетела лицом вниз, на землю. Никто даже не заметил что она упала, кроме луны.

Луна стала долго и внимательно смотреть на лес, куда падала звезда, однако всё было тщетно. Лишь коснувшись земли звезда стала остывать, а потому, когда луна смотрела на звезду – та уже была похожа на обычный валун.

Долгое время, почти две ночи звезда плакала из-за того, что больше не сможет смотреть на мир с высоты неба. Из-за её слёз вдоль леса появился маленький ручей чистой воды, отделяющий его жителей на до и после звезды. Луна долгое время искала её, но так и не нашла, поэтому каждую ночь луна останавливалась у леса и внимательно прислушивалась к нему, чтобы понять где звезда. Её свет как раз указывал на тот самый валун, бывший звездой, однако она всё равно проходила мимо.

Со стороны, падшая звезда образовывала собой некую возвышенность, что благодаря лунному свету помогало многим жителям и туристам леса. Заблудившиеся могли построить нужный маршрут, хищники осмотреть свои владения, а травоядные увидеть куда бежать.

Только волки, каждый раз слушая как звезда тихо плачет в землю, по ночам воют на луну призывая посмотреть на них. Они звали луну, хотели, чтобы она увидела свою звёздочку.

У этой истории нет конца, есть лишь начало и надежда на то, что однажды луна всё же заметит звезду и поднимет её обратно на небо. А если нет, то звезда больше никогда не увидит своих сестёр, никогда не полюбуется видом с неба, ей придется всю оставшуюся жизнь помогать таким же как она путникам, что заблудились в этом лесу.

Деревья, дома, снег, глаза.

Зимняя ночь в маленькой отдалённой деревне завершается таинственным спокойствием и окутана атмосферой волшебства. Вечер сменяется ночной тьмой, и всё вокруг обретает загадочность и особую, непередаваемую тишину.

Резкое похолодание словно замораживает время. Всё вокруг завешено кристально белым снежным покрывалом. Каждый снежный кристалл переливается в свете полной луны, играя всеми оттенками серебристого. Звёзды искрят на безоблачном небе, добавляя этому миру нотку магии и спокойствия.

Малочисленные дома затаились, утопая в пушистых сугробах. Из старых, но крепких труб поднимаются тонкие струйки дыма, который растворяется в чистом звёздном небе. Тусклый свет из окон, едва пробиваясь сквозь морозные узоры, наполняет окружающее пространство уютом. Он словно приглашает провести вечер у печи, попивая травяной чай с медом. Внутри, в полутёмных комнатах, пахнет топливом и сандалом, казалось бы, прогревшимся от жаркой печи, которая то и дело потрескивает асинхронным ритмом, создавая неповторимую деревенскую симфонию.

Медленное течение времени раскинулось над этими сельскими домами. Хозяйки на кухне заботливо накрывают ужин: соленья, замасленные огурцы, квашеная капуста да кусочки сушеного мяса – всё приготовлено летом, чтобы согреть и насытить холодной зимой. За еду принимаются неторопливо, смакуя каждый кусочек. В такие вечера прошлое и настоящее сплетаются в разговоры, воспоминания о лете согревают сердца.

А за пределами уютных стен, величественные деревья, как стражи, обрамляют территорию деревни. Они тихонько шепчут, погрязая под тяжестью снега, пока лёгкий ветерок раскачивает их ветви. Лес, окружающий деревню, кажется, дремлет, охраняя ночной покой и наслаждаясь величием зимы.

На ночь природа одевается в главный наряд – полное спокойствие и умиротворение, духовный отдых от будничных забот. Время кажется невесомым, каждый момент затянут сладким медленним темпом. Вдалеке, где огни от города уже не видны, деревня живёт своим умиротворённым ритмом, пока не заиграет новая симфония зимнего рассвета.

Из теней вышла фигура, чьи очертания окутывала древняя сила, словно сама ночь вылепила её из своей сердцевины. Хищник двигался неспешно, словно ступал не по территории, а по зернистой черте между реальностью и сном. Глаза зверя пылали оранжевым светом, гипнотически притягивая взгляд, открывая тот магнетический вопрос, на который даже сама природа не знала ответа. Его шаги были беззвучны, оставляя в снегу величественные отпечатки лап, но в прохладном воздухе не дрогнуло ни единого крика или рычания. Только их молчание, будто слова были излишни.

Маленькая девочка, с громадным любопытством и детской наивностью, выбежала в морозную ночную тьму. Она вдохнула зимний воздух, чистый и прохладный, словно шипучий напиток, который прошёл сквозь лёгкие, заполняя всё её существо ощущением свободы. Каждое движение под звёздным небом было похоже на танец вихрей снежинок, игривых и беспечных.

И тут, среди безмолвного спокойствия, внимание девочки привлекли два ярких светящихся глаза. Эти глаза, как две загадочные жемчужины, сияли в ночи, замещая собой все блёстки и звёзды. Они находились прямо на уровне её глаз, зовущие и интригующие, словно самые таинственные звёздочки на небе, которые вдруг решили спуститься на землю.

Эти глаза были настойчивыми, но не навязчивыми, словно ясные зеркала бездны, которые влекли маленькую девочку вперёд, обещая раскрыть некие секреты ночи. Манящие, они завораживали своим мистическим светом. Девочка, безотчётно зачарованная, увидела в них отражение таинственного мира, давно забытого, но невероятно близкого. Каждый шаг, казался ей преодолением обыденности, погружением в новый, незнакомый мир, полный открытий.

Тем не менее, в глубине души жила лёгкая тревога, знакомый до остроты инстинкт подсказывал, что в этой притягательной игре есть что-то, чего она ещё не понимала. Неизвестность обладателя этих глаз, казалось, шептала, что за их светом кроется нечто большее, чем просто красивая игра света и теней. Но это чувство лишь придавало событиям скупо-горький вкус, пробуждая внутренний голос, подсказывавший ей быть осторожной.

И всё это вместе создавало в ней вихрь неповторимых ощущений, рождённых в уникальной ночи – времени, когда сама природа, казалось, открывает своё мистическое сердце, приглашая маленькую девочку в танец сердец и теней.

Девочка, зачарованная блеском светящихся глаз, медленно сделала несколько шагов вперёд. С каждым шагом тьма слегка отпускала её, позволяя ей разглядеть очертания существа. Проливающийся лунный свет нежно касался земли, словно обнажая тайну ночи.

Когда девочка подошла ближе, её взору открылось зрелище, которое она никогда не видела до этого момента. Разрисованное рыжими полосами тело обретало форму: перед ней стоял огромный, величественный рыжий кот. Его шерсть переливалась всеми оттенками рыжего, что делало его внешность ещё более завораживающей. Полосы на теле смутно напоминали древние письмена, словно каждый изгиб и переход цвета содержал скрытый смысл и историю.

Кот был гораздо больше обычной домашней кошки — его сильное и мощное тело выдавало истинную природу хищника. Большая морда с выразительными чертами подчёркивала его величественность. А глаза… Эти яркие оранжевые глаза казались порталами в иной мир, в котором скрывались древние загадки и тайны.

Не издавая привычного для кошек мурлыкания, этот кот излучал низкое и грозное бурчание, от которого по коже девочки прошёлся лёгкий холодок страха. Это мурчание напоминало рык отдалённых гроз, эхом отражаясь в её сердце. В этом звуке звучала предупреждающая нота, как если бы кот хотел напомнить ей о своём величии и силе, несмотря на своё обманчиво-притягательное чарование. Девочка не могла оторвать глаз от этой величественной фигуры. Её руки, обострённые жаждой исследования, тянулись погладить кота, ощутить гладкость его шерсти. Её детское любопытство и отсутствие страха перед неизвестным возобладали над разумом. Она медленно протянула руку вперёд, всё ещё не понимая, что стоит перед опасным хищником. Животное её завораживало, манило, но оставаясь чуждым её восприятию.

Так девочка стояла на пороге открытия, между страхом и желанием, между жизнью и мечтой, окружённая магией ночи и волшебством этих незабываемых оранжевых глаз.

Ночь разворачивалась, словно полотно, над которым трудилась сама природа. С неба падал мягкий снег, бесконечно кружась в свете луны, как будто неспешно тянул время, затягивал паузу. Всё вокруг было погружено в мечтательную тишину, лишь ветер осторожно шептал свои зимние секреты. Снежинки касались земли, деревьев и её волос, оставляя тончайшие переливающиеся нити, как будто старались укрыть мир от всего постороннего.

Она шла, бесстрашная и внимательная, будто ничего вокруг них уже не существовало. Лицо девочки было спокойно, но взгляд — полон решимости и какого-то детского понимания. Медленно её рука поднималась вперёд, навстречу его огромной, словно выточенной из камня, морде. Хищник застыл, его массивная фигура словно сливалась с лесом, который окружал поле. И вот-вот это мгновение должно было скрепиться: рука — и его осязаемое дыхание, парившее между ними. Но вместо встречи произошла…

Резкий окрик разорвал эту хрупкую нить вне реальности. Звук был чужим этому месту, громким, тревожным. Девочка вздрогнула, её взгляд сорвался, и она повернула голову в сторону деревни, из которой донеслись голоса. Но реальность уже изменилась. Когда она вновь бросила взгляд в сторону, в ту самую точку, где ещё мгновение назад стоял древний силуэт зверя, его уже не было. Вместо фигуры остался только снежный наст — нарушенный, и следы. Но не простые следы. Затем, она видела небо. Звёзды и луна были так прекрасны, что она не могла закрыть глаза.

Под ногами на белоснежной земле тянулись алые пятна, разбросанные, словно следы призрачных капель. Они уходили в темноту леса, бесшумно оставляя за собой таинственную историю. Среди пятен прочитывалась полоса, странная, извилистая, словно что-то тяжелое волокли по снегу. Она была похожа на след старых ржавых саней, не вмещающихся по ширине в детское воображение. А рядом не проступало иного — ни криков, ни борьбы, ни тени рычащего зверя — сама тишина была ужасающей.

Когда из деревни до конца ночи начались поиски девочки, вопли окликов разрезали ночь, заполняя все вокруг тревогой. Но не было ответов. Лишь глубоко в снегу остался этот зигзаг полосы, уходящий в лес — туда, где свет луны уж больше не падал.

Ничего

Я расскажу очень странную, но занимательную историю. Она поможет вам сойти с ума, или же вернет вас в ум. Смотря, какой вы человек… Итак, в одной очень и очень черной комнате, назовём её кромешной комнатой, кусочком мрака, объектом «Я», дном души, как хочется назовём, там появился силуэт. Но он там был не один. Их двое, белый силуэт и черный. Так вот, для ясности назовём их Первый и Второй, по времени появления в черной комнате. В данной истории их имена не столь важны, так как главное – это то, что произошло. Отличительной чертой первого было отсутствие рук, в то время как второй был абсолютно черным, сама тень, если бы она могла подниматься выше земли и отлипать от стен. Однако это не мешало им вести диалог. - Что ты здесь делаешь? Тебе это не нужно. – сказал первый, стоя так, чтобы его было видно перед вторым. – Уходи. Второй молчал. Черная комната позволяла ему полностью с ней слиться, однако он этого не сделал. Его молчание складывалось вместе с общей тишиной в комнате, тем самым, в ней стало напряжённо. Тишина может волновать, пугать. - Чего ты ждёшь? Это конец, здесь ничего и никогда не случается. Это место просто черная точка мира. Сколько себя помню, здесь со мной ничего не произошло. – тон Первого был ровным, словно он говорит это не в первый раз, и даже не во второй. – Неужели ты хочешь остаться? Даже после того, что я тебе говорю? В словах Первого была маленькая доля смысла. Однако, не смотря на неё, Второй продолжал молчать. - Тебе нужна дверь, не так ли? Вот она, - с этими словами первый подошёл к какой-то белой рамке на стене и слегка прикоснулся к ней и та отворилась. В комнату по полу до самой стены мгновенно вбежал белый свет, что на этот самый миг развеял Первого, но спустя столько же времени тот появился перед глазами Второго вновь. – Ступай. Оставь меня здесь, одного. Второй молчал, но ощущалось будто он размышляет о чем-то важном. Вероятно, он не хотел оставлять Первого, не хотел бросать нового знакомого. Тот тоже замолчал. Тишина в комнате стала ещё более нагнетающей. Ощущался некий тяжёлый взгляд кого-то третьего, того, кто здесь не находится. Словно за ними наблюдают. Тишина стала походить на какой-то приглушённый звук, его не разобрать. Словно за стеной, над потолком или под полом кто-то переговаривается шёпотом. В комнате не было ветра, не было тех самых старых часов, что встречаются в других темных помещениях подобных историй. Не было ковра из шкуры хищника или камина, не было ни стульев, ни кресел, ни табуретов и их маленьких копий. Ни даже картин на стенах, кроме одной вещи. Ничего, кроме неё, тьмы, и двух силуэтов. Помимо голых стен, пола и потолка, а также недавно образовавшегося дверного косяка, была ещё одна вещь, она была на стене. Да, из-за её присутствия на стенах, их уже нельзя считать абсолютно голыми, однако эта вещь имела такие свойства, благодаря которым Первый, всё ещё находится в комнате. Столь необычная и незначительная для Второго, и имеющая большое значение для Первого вещь висит на стене. На вопрос: «Что это?» ответ будет получен лишь в самом конце истории. - Ну, почему ты не уходишь? – Первый немного наклонился вперёд словно не только словом, но и телом спрашивает об этом, - Хочешь, чтобы я тебя проводил? Ладно. – не дожидаясь ответа Первый зашагал к выходу и встал прямо возле двери так, чтобы его всё ещё было видно. Второй вопросительно молчал. Его внимание привлек ещё один момент. Момент, который наверняка взволновал и вас. Но он не стал спрашивать. Он подошёл к двери и высунул голову. В его глаза ударил резкий яркий свет, затем его зрение немного поплыло, но потом стало проясняться. Перед ним был белый мир. Небо белое, без солнца. Земля белая, но с четкой границей между ней и небом, это были черные линии, которые словно нарисованы карандашом. Оглядываясь, он стал видеть и другие вещи, помимо неба и земли. Это были ёлки, камни, дороги, тропы, и все они были черного цвета. Немного погодя он развернулся и закрыл за собой дверь наружу. В комнате снова оказалось два силуэта. - Почему же ты не ушёл? – Первый не понимал этого, однако он заметил просьбу на лице Второго. То что он был абсолютно такого же цвета, что и комната, никак не мешало Первому его видеть и обращаться к нему смотря прямо в лицо, - Хочешь знать, почему я не выхожу? – Первый немного изменился в лице, а после сам ответил на свой же вопрос, - Я боюсь. Мне страшно. Я не такой как ты, ты ведь не знаешь, что там находится. Здесь ничего нет, ничего не происходило и не происходит до сих пор. Здесь буквально ''Ничего''. Но что может быть прямо противоположно этому ''Ничего''? То, что находится снаружи. Это ''Существо'' живёт именно там. Ты не знаешь о нём, не знаешь где именно оно, да и я не могу уже наверняка сказать где конкретно оно находится. Мне страшно, понимаешь? Я был там и видел всё то же что и ты, но ближе. Оставь меня здесь, пожалуйста. Где-то глубоко внутри у Второго, один за одним возникали вопросы с каждым новым словом Первого. Он не знал, желает ли тот добра или хочет как можно быстрее избавиться от собеседника. Может ли он считать своего нового знакомого другом? Почему тот хочет, чтобы Второй ушёл? С чем это связано? - Я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? Зачем? Мне же и так было больно, там. Просто… если ты собирался уходить, то зачем пришёл сюда? – на лице Первого появилась грустная гримаса, он словно хотел плакать. – Пожалуйста, оставь меня. Я хочу быть здесь, понимаешь? – в этот момент у него на лице появились слёзы. Как только Первый это осознал, он сел на пол и стал вытирать глаза, двигая лицом у колен. – Нет, это не то, что ты подумал. Я не плачу, это… другое. Просто, Я был один, знаешь ведь как оно бывает? Не думай, что плачу. Нет, это не так. Всё это время Второй задумчиво смотрел на своего знакомого. Он понял, того всё же можно считать за друга. Ему хотелось помочь, Второй хотел утешить, посочувствовать своему уже другу в горе. Второй сделал пару шагов по комнате и положил руку на плечо Первому. Тот поднял голову и спросил: - Ты не хочешь уходить без меня? Поверь, я совсем не против, если ты уйдешь. Я хочу этого. Или… ты хочешь, чтобы я вышел? Но, ''Оно'' ведь всё ещё там! Что мы будем делать? – заметив немой ответ на лице Второго, тот тут же ответил вслух, - Думаешь, вдвоём легче, чем по одному? – но немного подумав, сам себя исправил – А знаешь, может ты и прав. Может мне действительно стоит попробовать это сделать. – и перестал плакать. Второй поднял Первого на ноги и они зашагали к выходу из помещения. - Ты иди вперёд, мне наверное нужно побыть ещё немного с этим местом. Попрощаться с ним. Давай. Он не знал, что и думать. Мысли об уловке по типу выпровождения Первым а затем закрытием двери так и посещали его голову. Но он всё же решился довериться. - Возможно, я не утверждаю что это так, но возможно ты прав. Мне как и тебе, нам обоим необходима помощь всякий раз когда приключается какая-нибудь беда. До того как ты появился в комнате, она была мне той самой помощью. Видимо, ничто не вечно. И его друг не подвёл, белый силуэт вышел вслед за ним. Как только он вышел, то стал рассеиваться, однако его голос продолжал звучать вокруг: - А всё таки, иногда, нам не помешает заходить в неё, да? – Второй обернулся и увидел, как дверь в черную комнату закрылась, а его недавно обретенный друг исчез. Но знаете что? В черной комнате прямо сейчас никого нет. Никого и ничего, кроме той самой вещи висящей, как бы это странно не прозвучало, прямо напротив входа в черную комнату. Только оно там и осталось. Так, наверное, и закончится эта история. Первый исчез неизвестно куда, а Второй остался снаружи наедине с самим собой. Он может делать всё что угодно, и даже попытаться найти дверь в черную комнату, хоть та и была одного с небом и землёй цвета. Однако, он решил больше не вспоминать о ней. Всё что его с ней связывало, это дружба с белым безруким силуэтом, которого мы называем Первый. А раз тот исчез у него за спиной, то он решил забыть о черной комнате. Но самый главный вопрос, тот, который и вы наверняка задали себе буквально только что, всё ещё будет висеть здесь: ''А надолго ли?''. И этот вопрос будет висеть до тех пор, пока на него хоть кто-нибудь не ответит: ''Уже всё ''.

Дьявол и семья

Я сижу здесь, в этом кресле, которое давно потеряло форму под моим весом, и чувствую, как её когти впиваются мне в плечи. Она сидит у меня на спине, как всегда, — моя жена, моя вторая половина, мой вечный груз. Её хвост обвивает мою шею, не слишком туго, но достаточно, чтобы напомнить: я её собственность. Она держит поднос, наш семейный алтарь, с которого кормит наших детей. Они уже устроились у неё на коленях, эти маленькие чертенята, с их острыми зубами и горящими глазами. Они тянут свои лапки к еде, шипят и толкаются, но она не позволяет им устраивать беспорядок. Она кормит их аккуратно, с той же холодной точностью, с которой когда-то соблазнила меня.

Я чувствую, как её дыхание обжигает мне затылок. Она смеётся, её смех — это звук ломающихся костей. «Кушайте, детки, кушайте, — говорит она, — папа ведь так старался, чтобы у нас всё было». И я знаю, что она права. Я старался. Я всегда старался. Для неё, для них, для этого ада, который мы называем семьёй.

Она сидит у меня на спине, как всегда. Её день начинается с того, что она будит меня, её когти впиваются мне в плечи, её хвост обвивает мою шею. Она не просто сидит на мне — она часть меня. Мы идём на кухню, где наши дети уже ждут, устроившись на полу. Она кормит их с подноса, аккуратно, с той же холодной точностью, с которой когда-то соблазнила меня.

Мой день начинается, как и всегда, с её голоса. Она будит меня, не словами, а тем, как её когти впиваются мне в плечи, будто напоминая: «Проснись, дорогой. Ты нам нужен.» Я открываю глаза, поворачиваю голову и вижу её в полглаза — мою жену, мою королеву, мой вечный груз. Она уже сидит у меня на спине, её хвост обвивает мою шею, а в руках она держит поднос, наш семейный алтарь. На нём уже лежит еда — что-то тёплое, дымящееся, с запахом серы и пепла. Завтрак.

Я встаю с кровати, чувствуя, как её вес давит на меня, но это привычное давление, почти утешительное. Она не просто сидит на мне — она часть меня. Мы идём на кухню, где наши дети уже ждут, устроившись на полу. Они маленькие, но уже такие же, как мы: острые зубы, горящие глаза, хвосты, которые нервно подёргиваются в ожидании еды. Они шипят и толкаются, но она не позволяет им устраивать беспорядок. Она кормит их с подноса, аккуратно, с той же холодной точностью, с которой когда-то соблазнила меня.

После завтрака я отправляюсь на работу. Да, у дьявола тоже есть работа, хоть и неподалеку от дома. Моя жена легко достает до наших детей в доме сидя на моей спине, пока я руковожу небольшим отделом в аду. Она сидит у меня на спине и её дыхание обжигает мне затылок, её смех — это звук ломающихся костей. Она не просто сидит на мне — она руководит мной. Шепчет мне на ухо, даёт советы, подсказывает, как лучше справиться с тем или иным заданием. Она знает всё о моей работе, о моих подчинённых, о моих задачах. Она — мой вдохновитель, мой советник, мой вечный груз.

Пока я на работе, наши дети остаются дома с ней. Они не ходят в школу — зачем? Они учатся другому. Их день начинается с игры, но это не та игра, которую знают человеческие дети. Их игры — это тренировка, подготовка к тому, что ждёт их в будущем. Они играют в «искушение», где один из них становится грешником, а другие — соблазнителями. Они учатся находить слабости, использовать их, заставлять других делать то, что они хотят. Их смех — это звук трескающегося льда, их глаза горят, как угли.

Потом они помогают ей по хозяйству. Да, даже в аду есть хозяйство. Они подметают пол, используя свои хвосты, как метёлки, они моют посуду, их маленькие когти скребут по тарелкам, оставляя царапины. Они готовят обед, их острые зубы легко справляются с нарезкой, их горящие глаза следят за тем, чтобы ничего не подгорело. Она сидит у меня на спине, её когти впиваются мне в плечи, её хвост обвивает мою шею, и она руководит ими, как дирижёр оркестром.

После обеда они отдыхают. Они укладываются на полу, их хвосты сплетаются в узлы, их горящие глаза закрываются. Они спят, но их сон — это не тот сон, который знают человеческие дети. Их сон — это тренировка, подготовка к тому, что ждёт их в будущем. Они видят сны, где они искушают, соблазняют, заставляют других делать то, что они хотят. Их смех — это звук трескающегося льда, их глаза горят, как угли.

Пока я работаю, она не просто сидит на мне — она работает вместе со мной. Она следит за тем, чтобы всё было сделано правильно, чтобы ни одна деталь не ускользнула от нашего внимания. Она шепчет мне на ухо, её когти впиваются мне в плечи, её хвост обвивает мою шею. Она не просто сидит на мне — она часть меня.

Мы занимаемся искушениями, соблазнами, мелкими пакостями, которые делают жизнь людей чуть более невыносимой. Это не самая престижная должность, но она приносит доход. А доход — это еда на столе, одежда для детей, новые игрушки для наших маленьких чертенят. Я сижу за своим столом, заполняю отчёты, провожу совещания с подчинёнными, и всё это время она сидит у меня на спине, её дыхание обжигает мне затылок, её смех — это звук ломающихся костей.

Перед моим возвращением они просыпаются и начинают готовиться к ужину. Они накрывают на стол, их маленькие когти аккуратно раскладывают приборы, их горящие глаза следят за тем, чтобы всё было на своих местах. Они ждут меня, их хвосты нервно подёргиваются в ожидании, их смех — это звук трескающегося льда.

И вот я возвращаюсь домой. Она сидит у меня на спине, её дыхание обжигает мне затылок, её смех — это звук ломающихся костей. Мы идём на кухню, где наши дети уже ждут, они играют в углу, их хвосты сплетаются в узлы, их смех — это звук трескающегося льда. Они бросаются ко мне и в этот момент их хвосты обвиваются вокруг моих ног, их горящие глаза смотрят на меня с любовью и ожиданием. Они знают, что я принёс им что-то — новую игрушку, новую книгу, новую идею для игры. Они знают, что я их отец, их защитник, их вечный трон. Она готовит ужин, всё так же сидя у меня на спине, её когти впиваются мне в плечи, её хвост обвивает мою шею. Она кормит их с подноса, аккуратно, с той же холодной точностью, с которой когда-то соблазнила меня. Мы едим вместе, она кормит детей с подноса, а я чувствую, как её вес давит на меня, но это привычное давление, почти утешительное. Мы едим вместе, их смех — это звук трескающегося льда, их глаза горят, как угли.

Перед сном мы укладываем детей. Они засыпают быстро, их горящие глаза закрываются, их хвосты перестают дёргаться. Она сидит у меня на спине, её дыхание обжигает мне затылок, её смех — это звук ломающихся костей.

Иногда я думаю: а что, если бы я сказал «нет»? Что, если бы я не поддался её чарам, не позволил бы ей усесться мне на спину, не стал бы этим вечным троном для своей королевы? Но тогда я слышу, как она шепчет мне на ухо: «Ты ведь любишь нас, правда?» — шепчет она мне на ухо. И я знаю, что выбора у меня никогда и не было. Любовь — это не то, что ты выбираешь. Это то, что выбирает тебя. И она выбрала меня. Они выбрали меня.

Я сижу перед сном на нашей кровати, она на моей спине, а наши дети спят на её коленях, и во сне чавкают и рычат, а жена тихо поёт им колыбельную. Когда она поёт колыбельную, — это нечто завораживающее и пугающее одновременно. Её голос. Он низкий, глубокий, словно доносящийся из самых глубин преисподней, но при этом в нём есть странная, почти гипнотическая мелодичность. Её голос звучит, как шёпот ветра, пробирающегося сквозь трещины в камнях, как гул далёкого вулкана, как тихое потрескивание пламени. Он обволакивает, убаюкивает, но в то же время в нём слышится лёгкий металлический отзвук, будто где-то вдали звенят цепи. Когда она поёт, её слова обретают вес, словно каждое из них — это заклинание, которое она вплетает в воздух. Её колыбельная — это не просто песня, это ритуал. Она поёт о вечной тьме, о звёздах, которые никогда не светят, о реках, что текут в обратную сторону. Её голос звучит так, будто он проникает прямо в душу, оставляя после себя лёгкий ожог, как от прикосновения раскалённого металла. Дети окончательно засыпают под её пение, их горящие глаза медленно затухают, их хвосты перестают дёргаться. Они видят сны, которые она им нашептывает, — сны о вечной ночи, о бесконечных лабиринтах, о тенях, что шепчут им на ухо. Её голос — это их проводник в мир грёз, где они учатся быть такими, какими им суждено стать. И даже я, сидя под её весом, чувствую, как её голос проникает в меня, успокаивая, но одновременно напоминая: я её собственность.

И вот я сижу здесь, сгорбленный под её весом, слушая её колыбельную и думаю: может, это и есть счастье? Может, это и есть рай? Потому что, если это ад, то почему мне так… спокойно.?

Счастье

Его звали Уитт. Просто Уитт. Ни фамилии, ни семьи, ни какого-либо адреса, который можно было бы назвать домом — ничего, что могло бы его связать с другими или с этим миром. Уитт был одинок настолько, что даже одиночество, казалось, его не замечало. Его дни текли медленно, без цели, словно он был увядающим цветком посреди зияющего болота. Никаких друзей, никаких подруг. Работы у него не было, как и смысла двигаться дальше. Уитт даже не знал, какой день недели, какой месяц, какая эпоха. Его существование казалось вне времени, как будто жизнь забыла про его крохотную частицу, оставив одну лишь тень.

Город Зэт, в котором он бродил, был точно таким же призрачным, как и его жизнь. Он скрывался за серыми фасадами, выцветшими вывесками и бесцельными перекрёстками. Вечера здесь были длинными и вязкими. Под фонарями, едва трепещущими своим тусклым светом, звуки города были приглушены, точно их задушили чьи-то невидимые руки.

И вот в один из таких вечеров, когда в воздухе уже давно застыла тишина, Уитт заметил её. Куртку. Она лежала на краю тротуара, мокрая от утреннего дождя, изношенная и насквозь пропитанная запахом этого обречённого города. Зелёная. Она была насыщенного зелёного цвета, который всё ещё вырывался из грязных пятен и потертостей, словно прошлый хозяин пытался спрятать в этой ткани последние осколки надежды. Уитт замер. Были ли в его жизни такие моменты, когда что-то могло остановить его на беглом пути? Сейчас это было именно таким. Куртка будто звала его.

Её вид казался ему почти символичным. Потрёпанная, одинокая, забытая на чужой дороге. Она была как он. Или… может быть, даже больше, чем он? Уитт потянулся вперёд, осторожно коснувшись её холодной ткани, дрожа, как будто боялся, что она растворится, став очередной иллюзией его беспамятства. Зелёный цвет резанул его глаза. Было в нём что-то неуместное, слишком живое для таких мест.

Радость. Это чувство было чужим Уитту так давно, что, казалось, его тело совсем забыло, как его испытывать. Но вот она, эта потрёпанная зелёная куртка, всё изменила. Она не была новой или блестящей, она не была теплой и даже не обещала укрытия от дождя, но для Уитта она стала сокровищем. Его пальцы медленно провели по грубой ткани, он прижал её к груди, и это движение, столь простое, будто переносило его из города Зэт куда-то за его тусклые горизонты — туда, где ещё возможно что-то настоящее.

Он спешно надел её. Куртка висела мешком на его тощих плечах, рукава были чуть длиннее, чем нужно, но Уитт не замечал этого. Ему вдруг показалось, будто этот кусок зелёной ткани оживил что-то, что уже много лет было похоронено. Он не был уверен, что именно. Надежду? Воодушевление? Нет, это было просто… тепло. Внутри, где раньше застыло одно лишь болото.

И тут его накрыла совсем детская, почти щенячья радость — простая, неосознанная. Он приподнялся на носках, как будто какая-то невидимая сила заставила его почувствовать лёгкость. В этот момент Уитт решил сделать то, чего не делал уже несколько лет: побаловать себя. Да, он бездомный. Да, он без работы, без друзей и вообще без чего-либо. Но разве это имеет значение? Сейчас он был с этой курткой. А это уже казалось целым богатством. Разве он не заслуживает чего-то большего хотя бы на этот миг?

Его решение пришло быстро. Он купит чизбургер. Настоящий, горячий чизбургер — символ чего-то нормального, чего-то, что едят люди, когда они живут. Этот жест казался ему роскошью, почти безумием… но это было безумием с улыбкой. Он порылся в карманах своих потертых коричневых брюк. Пальцы нащупали старую, уже выцветшую купюру и несколько мелких монет. Уитт пересчитал их. Два доллара и три цента. Он выдохнул громко, почти смеясь. Это была именно та сумма, которая требовалась. В городе Зэт чизбургеры стоили ровно два доллара и три цента.

«Ну конечно же! — прошептал он про себя, обращаясь к самому городу. — Это был знак, не правда ли?»

И хотя, казалось бы, город молчал, где-то в его сердце отозвалось что-то едва уловимое — лёгкий трепет. Возможно, это был лишь шум ветра. А может быть, Зэт действительно специально оставил эти два доллара и три цента у него в кармане, чтобы тот смог почувствовать себя живым хотя бы на один вечер.

По пути к знаменитому на районе грузовичку с быстрой едой, Уитт не торопился. Ведь этот вечер уже был особенным, каждое мгновение которому он придавал значение. Под свет фонарей, воюющих с тьмой прохладного осеннего вечера, он шел вдоль аллеи, когда вдалеке завыли сирены машин. В этом мире, казалось, был целый оркестр звуков, и сирены добавляли этому оркестру нарастающее напряжение.

Странно, но в городе Зэт такие звуки не вызывали тревоги. Они были привычны, как тикание старого уличного часовщика. Уитт оглядывался по сторонам, чтобы понять, что происходит на этот раз. Далеко впереди, под освещением неонового уличного знака, он увидел движущиеся силуэты. Пятеро, нет, может семеро человек сцепились в подворотне. Вскоре скандирование криков и возгласов стало слышно четко. Это были молодые люди, видимо, отпрыски тех, кто шёл по жизни без нужды в дешёвых куртках или чизбургерах из ведёрка. Их слова были наполнены яростью, а действия — сиюминутной ненавистью.

Настоящая, жестокая драка развернулась на его глазах. Уитт задержал шаг. Он наблюдал, как один из юношей, что был явно сильнее остальных, нанёс удар другого прямо в висок. Раздался глухой звук, когда тот упал на землю, его тело почти мгновенно обездвижилось. Это был момент, который вскоре стал тишиной. Уитту показалось, будто весь мир замер, словно на старом, шатком видео, когда кадры застывают на миг.

Он стоял в стороне, его обычные движения затихли в свете происходящего. Он не вмешивался. Уитт, переживший многое, понимал, что его место здесь — не среди них, как бы он ни обоснованно не чувствовал свою симпатию или жалость. Эти молодые головы были мелкими надломами общества большого города Зэт. Он как-то подумал о тонкой грани, лежащей между жизнью и смертью, о её суровой простоте. В один миг человек есть — и вот, он уже в отсутствии, в неизвестности.

Убедившись, что драка закончилась, и убийца, не чувствуя и тени сомнения, спокойно двигался прочь, Уитт позволил себе еще раз усомниться в справедливости самой жизни. Казалось, мир всегда был суров тем, кто всё видел, но не мог сказать. Он взглянул на измятую купюру, торчащую из его собственного кармана, как на доказательство того, что жизнь шла дальше, мимо него и даже мимо этой ночи.

Он позволил своему сердцу сжаться и разжаться, как будто это было воспоминанием того момента, когда жизнь имела смысл, и продолжил свой путь по аллее, к заветному грузовичку.

Уитт стоял, будто приклеенный к месту, наблюдая за тем, как тёмная фигура убийцы растворяется в тенях запутанных городских улочек. Он ничего не делал. Не бежал за ним, не пытался поднять тревогу — кому, в конце концов, интересен человек без дома и имени? Кто бы ему поверил? Его слова с лёгкостью утонули бы где-нибудь в коридорах полицейского участка, не оставив и следа, как капля в океане равнодушия. Да и вряд ли это что-нибудь изменило бы.

На мгновение его взгляд опустился к телу молодого человека, оставленному на кровавой сцене. Ничто больше не могло помочь тому парню, а вокруг стояла зловещая тишина, будто город не заметил случившегося. И вдруг взгляд Уитта зацепился за нечто простое, совершенно не уместное посреди этого мрачного зрелища: банка газировки. Небрежно отброшенная или, наоборот, оставленная с какой-то абсурдной нарочитостью, она стояла рядом с телом.

Он на секунду замер, будто обдумывая, что делает. Затем легко нагнулся, поднял напиток и снова выпрямился, не глядя больше на труп. Шелест лёгкой алюминиевой банки в руке был почти утешительным. Уитт сделал первый глоток тут же, ещё стоя на месте преступления, и прохладная сладость разлилась у него во рту. Он почувствовал лёгкий щелчок пузырьков, как будто эта газировка была маленьким мостиком к некоему моменту покоя.

Он уходил медленно, оставляя позади иллюзии того, что в этом городе кто-то способен что-то изменить. Спустя несколько минут, бродя по узким улочкам, он почти допил свою добычу, наблюдая за светящимися вывесками и мерцающими крышами, освещёнными звёздами. Город Зэт в такие часы был хмурым, загадочным, но прекрасным.

Его ноги привели его туда, куда каждый вечер их тянул безошибочный инстинкт, — к старику в небольшом фургоне, жарящему самый обычный чизбургер. Уитт достал смятый купонок из кармана и, не произнося лишнего, обменял его на кусочек несложного счастья — жирное, горячее, с расплавленным сыром и едва приметной кислинкой соуса.

Он снова отошёл на несколько шагов, находя укромный уголок, откуда можно было видеть ночное небо. Там, под тусклыми звёздами, он ел свой чизбургер и наблюдал за замершим городом. Кажется, больше ничего нельзя было желать: газировка сделала его вечер чуть легче, чизбургер согрел, а ночь молчаливо приняла его в свои объятия.

Этого было достаточно, чтобы Уитт мог назвать себя счастливым. Да, счастье это чизбургер.

Уитт заканчивал свой ужин, вытирая пальцы о клочок бумажной салфетки — жалкие попытки победить прилипший соус и жир, которые, казалось, намеренно пытались остаться с ним надолго. Чизбургер был съеден, газировка допита. Остатки еды перекочевали в ближайшую урну — привычка, почти священная для него. В этом городе слишком много мусора, чтобы ещё и те, кто оказался за его пределами, добавляли к общей куче.

Он брёл домой — или так можно было назвать то место, к которому он движется каждую ночь. Под мостом, на окраине города, где река медленно точила каменные сваи, он устроил своё убежище. С первого взгляда место казалось унылым, невзрачным: кусок тряпичного покрывала на холодной земле, несколько старых картонных коробок, с которых давно слезли буквы и краска. Это было проще простого — укромное место, почти невидимое для постороннего, обнесённое удачно найденным грузовым ящиком. В своём примитивном виде оно было для Уитта символом уюта. Перекрытая пролётами моста крыша спасала от дождя, а вечный грохот машин наверху по-своему усыплял.

Но сегодняшняя ночь должна была стать другой.

Прежде чем подойти ближе, он услышал звук, изначально настолько чужеродный, что он остановился, замерев между решением идти дальше или развернуться. Это был плач. Не капризы взрослого, не жалобное бормотание кого-то из “соседей” или крик шатанья — это был тонкий, захлёбывающийся плач ребёнка.

Уитт инстинктивно бросился в освещённую тусклой луной тропу, ведущую к его пристанищу. Сердце колотилось чаще, хотя он сам не понимал, от чего. И когда он добежал до края импровизированного жилища, то увидел… корзину. Сначала он даже не поверил своему зрению — плетёная, поконтовая, нестабильно покачивающаяся на невысокой волне реки корзина величественно плыла, направляясь — и это было видно сразу — к небольшой скале, обрывистому порогу, куда внизу вода падала с силой.

Больше не раздумывал. Это был не тот случай, когда можно было остаться в стороне. Он сорвал с себя то что люди зовут обувью и прыгнул с берега в воду — она захлестнула его ледяной хваткой, выдернув из тёплой дремоты города. Несколько сильных гребков, шум реки, мокрая одежда, цепляющаяся за плечи. Корзина покачивалась всё сильнее, почти не успевая за ним, он обхватил её, когда та уже почти начала переворачиваться.

Выбираясь из воды с тяжёлыми, хлюпающими ногами, он поднял корзину повыше, чтобы она не касалась пола реки. Остатки воды капали, а изнутри плач становился только громче. Уже на берегу, задыхаясь, он прокашлялся и с трепетом глянул вниз… Ребёнок. Совсем крохотный, мальчонка, завернутый в старое одеяльце и слегка мокрый. Но что-то в нём… может, его надрывный крик, казалось, выл не мальчишеским, а звонким девчоночьим голоском.

“Что ж, парень,” — пробормотал Уитт, стряхнув остатки воды с корзины и осматривая младенца. Ребёнок не переставал громко плакать, но Уитт знал, что молчание приходит не сразу. Его пальцы, всё ещё дрожащие от внезапного приключения, аккуратно поправили край покрывала, чтобы тот не сползал.

Мост нависал над ними, будто защищая от мира. Лунный свет падал сквозь просветы каменной кладки, освещая их странную пару. Уитт метнулся к своему пристанищу, установил корзину на свои тряпки, чтобы поднять её выше от прохладной земли, и, усевшись рядом, приник к корзине, пытаясь услышать главное над криком. Сердечный клокот, дыхание — всё это было.

И, несмотря на яркий крик, в этот момент Уитт испытал странную, почти шокирующую волну облегчения. Он был жив. Ребёнок был жив. А остальное… разберётся потом. Или, сегодня?

Уитт облокотился на холодное каменное основание моста, стараясь унять дрожь, которая пробегала по его телу вслед за адреналином. Обстоятельства сложились так, что он оказался здесь с ребёнком в руках, далёким от своей обычной отчуждённой жизни. Река шептала свою бесконечную песню, и, бросив быстрый взгляд на спящий город, Уитт с удивлением заметил, как что-то внутри него изменилось.

Откинувшись назад, он поймал себя на мысли о собственном счастье. Оно всегда казалось чем-то абстрактным, трудноуловимым. Но сегодня в воздухе было нечто иное. Может, это всё же была удача — мимолётное ощущение, приносящее лёгкость до исступления. Он машинально коснулся зелёной куртки, которая, казалось, всегда была его слабым местом — единственной вещью, что связывала его с прошлым. Куртка из плотной ткани, оберегающая от ветра, дрожащих струй дождя, мокрых бодрых капель. Её выцветший цвет никогда не терял своего оттенка воспоминаний. Она была талисманом, единственным напоминанием о другой жизни.

Теперь, глядя на малыша, который всё ещё невнятно посапывал и тихонько подрагивал губами от пережитых невзгод, Уитт не мог избавиться от неприятного чувства ответственности. Каждый человек заслуживает право на счастье, и этот ребёнок — не исключение. Эмоции переполняли его, заставляя сердце сжаться и затрепетать одновременно.

Решимость формировалась медленно, оплетая его сознание, словно стальные нити. Он принял решение: несмотря на всё, он должен был сделать то, что в его силах, чтобы у этого малыша была возможность что-то изменить в своей судьбе. Воспоминание о детском доме промелькнуло, как спасительная идея. Место, где можно было начать с чистого листа, как он надеялся, было должно дать ребёнку шанс вырасти в безопасной обстановке.

Ближайший детский дом находился в другом конце города. Задача казалась ему не из лёгких, и всё же он был готов пережить всё, что придётся — ведь это была ночь, не такая, как другие. Ночной город Зэт, весь в тумане и мигах неоновых огней, по которому он собрался идти, чтобы отнести ребёнка в навязчивую, но до конца не сформировавшуюся идею о новой жизни.

Как только он принял это решение, что-то внутри него изменилось вновь, на этот раз ещё глубже. Льдистый холод ветра, робко пробивающийся сквозь зелёную ткань, казалось, стереть невозможно, но теперь, шагнув по мокрому асфальту и обхватив корзину крепче, он знал: это должно произойти, и он готов был стать частью этой перемены. Оглянувшись по сторонам, он медленно, но уверенно, пошёл в ночь, оставляя за собой шум реки и каменные подножия моста. Незаметный для всех и даже для самого себя, он шагал к переменам, которые приносила эта бесконечно долгая ночь.

Ночь в Зэт была густой, холодной и воняла дымом. Улицы, скользкие от дождя, цеплялись за ботинки, которые он вновь надел, и которые очень давно превратились в истёртые тряпки. Уитт, грязный, измотанный, мешком воняя потом и безысходностью, спешил куда-то вперёд, перестав уже чувствовать голод и усталость. В хрупких руках, укрытый в забытой кем-то корзинке, лежал ребёнок.

Он не знал, зачем взял его с собой. Почему эта маленькая, беспомощная плоть не осталась там, где лежала. Почему его руки сделали выбор, на который он не был готов. Он был бездомным. Без денег. Без будущего. Никто не стал бы доверять ему заботу о ребёнке, и уж тем более он сам не доверил бы себя. Но что-то внутри, что он не мог объяснить, заставило его всё-таки поднять эту махонькую жизнь.

Вначале было тихо. Только его шаги, монотонный звук капель с карнизов, и где-то вдали завывания сирены. Но вскоре ребёнок проснулся. Сначала — крохотное движение, шорох ткани. Затем звук, которого Уитт не слышал уже много лет, — смех. Он прозвучал неуместно, неожиданно и болезненно тепло. За пару часов Уитт привык остерегаться мира, видеть за каждым углом угрозу, но этот звук будто выбивал почву из-под ног. Он остановился, бросив взгляд на ребёнка — крохотное лицо блестело от невидимого ещё ему света, безмятежно улыбаясь.

Но смех быстро сменился другим звуком. Плач. Он подумал, что потерпит. Продержится пару минут. Потом ещё немного. Потом он понял, что ребёнок не остановится. Плач поднялся в ноты, которых он не знал даже в самых кошмарных своих воспоминаниях. Постепенно дрожь этого бесконечного завывания начала сливать его с железным звоном трамваев, с шипением шин по мостовой, с гулом города. Всё стало одной волной.

И тут запах. Вонь, отвратительная и резкая, такая же достоверная, как избитое лицо человека в зеркале. Ребёнок сморщился, потянул ножками. Уитт закрыл глаза. Нет, только не это. Он не знал, что делать, не хотел знать. Но ребёнок не оставлял ему выбора. Потерявшийся за домами, он нашёл узкий проход между стенами, где в спешке разорвал старую рубаху из своей сумки, пытаясь хоть как-то справиться. Воздух был пропитан ужасом, унижением и грязью. Это было выше его сил. Но он сделал это. Неловко, коряво. Не для того чтобы быть героем, а для того чтобы просто дышать.

Он поднялся и продолжил идти, качая корзинку, уговаривая себя, что детский дом — вот он, за поворотом. Или через два. Может, дальше, за мостом. Но на самом деле он не знал, далеко это или близко, будет ли кто-то вообще рад их видеть. Глядя на сухие губы ребёнка, Уитт ощутил, что его голова плывёт. В лавке, мимо которой он проходил, Уитт украл бутылочку смеси. Было стыдно, но глухая злость пересилила. Никто не видел, как он сунул её в карман, никто, кроме, пожалуй, пустого взгляда кассира, который всё понял, но ничего не сказал.

И так продолжалось всю дорогу. Ему казалось, что один, никому не нужен, не замечен. Но каждый шаг был доказательством обратного. Взгляды били по нему, как острые камни. Из темноты выныривали лица. Сквозь окна машин, из-за занавесок домов, из хлопающих дверей ларьков. Кто-то смотрел на него — на грязного, оборванного, несущего плачущего младенца, и весь город словно спрашивал его: «Зачем ты это делаешь?». Что он хотел от ребенка? Украл ли он его и для чего? Продать? Утопить по чьей-то указке из тех, что носят костюмы, пальто или красивые платья, или же вовсе съесть?Голоса их не звучали, но он чувствовал их — языки осуждения и непонимания.

Когда ноги перестали его слушаться, он остановился под мостом. Хотел бросить всё. Корзинку, эту ночь и этого ребёнка. Хотел дать этому миру решить за него. Но ребёнок снова крепко сжал пальчиками его одежду. Этот маленький жест слабого существа внёс в сердце Уитта почти неразличимое тепло. Почти. Как свет далёкой звезды, которой никогда не стать солнцем, но которая всё же говорит, что где-то, в глухой бесконечности мира, есть место, где ещё не настала тьма.

Он вздохнул и снова пошёл вперёд. Детский дом был где-то там. Наверное. Или его не было вовсе.

Улицы сплетались в лабиринт угасающих огней и вопросов без ответов, и каждый шаг Уитта казался неуверенным, но неизменно ведущим его дальше. Тучи над городом нависали, как старые воспоминания, тяжелыми и мутными, готовыми обрушиться в любой момент.

На тротуаре мелькнула фигура — мужчина прикрытый затрёпанным пальто, выжженный временем и холодом. Он остановился, пристально глядя в глаза Уитту, и внутренняя смута поползла по коже. «Что это у тебя?» — бросил мужчина, не перекинув взгляд даже на малыша в корзине, но настойчиво цепляясь за чужое, воткнувшись в его зелёную куртку, ту, что он когда-то знал, как знал Уитта давно, но всё уже забыто. Вопрос повис в воздухе как отголосок недосказанных мыслей об опасности. Уитт молчал, уходя дальше, спотыкаяс

Проходя мимо небольших закоулков, где камни скрывали тени неясных формаций, он услышал, как два человека переговаривались друг с другом, полушепотом упоминая что-то о «похищении» и «надругательстве». Слова извергались с хрипом, срываясь в мраке. Уитт проскочил мимо, ускоряя шаг, чувствуя на себе тяжесть осуждения, как если бы его осудили за преступление, которого он не совершал.

Вещи становились ещё более нестерпимыми, когда к нему приблизились два человека, помнящие его лицо больше, чем он сам. Они были, как и он, частью прошлого, которое давно утонуло в грязи. Такой чужой и знакомой. Их глаза скользнули через него с равнодушием, но заметив зелёную куртку — единственное напоминание о тех днях — остановились. «Это ты…» — слова прозвучали как затухающая мелодия, беззвучная и унылая. В этих словах был отклик чего-то потерянного, звучащего как бесцельный шёпот в пространстве их общего забвения.

Те, кому удавалось забыться в лицах, когда-то виденных, теперь просто кивали — не в осуждающем, но в каком-то ненавязчиво-согласном жесте. Они не могли помочь, да и не хотели — но, увидев его, почувствовали признание за курткой, больше не знав, ни что сказать, ни что сделать. Уитт лишь кивнул в ответ. Это был краткий миг тишины, в котором только стук сердца и уже младенческий храп мелодично били в унисон.

Он сошёл с мостовой и уплыл туда, где обещания ночи всё ещё сияли как миражи. В его руках, беспокойно ворочаясь, ребёнок потянулся ручками к свету, недоступному для их глаз, но жившему в какой-то далёкой возможности надежды, о которой Уитт только мог мечтать. Каждая потерянная капля времени становилась для него каплей света в их сознательно заблудших душах.

К утру мятежная ночь уступила место хрустальному утру, где аромат дождевой свежести смешивался с первой солнечной дымкой. Уитт шагал вперед — где надежда вновь обретала форму. Каждое его движение было словно шёпотом вчерашнего счастья, ухватившего мимолетное мгновение между мечтой и страхами. Детский дом, наконец, возник перед глазами, как остров обещания, как та самая газировка выпитая не такой уж и далёкой ночью. Он оставил ребенка около двери, а вышедший мужчина огляделся по сторонам, не увидев никого, даже слегка притаившегося Уитта за лестницей. Дверь приютски защёлкнулась, защищая оставленное дитя, будто скрывая его от бурь внешнего мира.

На мгновение, пока шаги замерли, Уитт позволил себе мысль, что ночь унесла счастье, а утро обернуло его героем. Это была тонкая линия, разделяющая два мироздания — миг радости и миг ответственности, но теперь он был готов шагнуть в новый день, очищенный от мук.

Он осторожно пересекал большущую мокрую дорогу, когда с дальнего конца медленно приближался автобус. Полоска асфальта блестела от утренней росы, слепя серые глаза, как старая бледная лента, не прощавшая невнимательности.

Мир вокруг заиграл в преломлённых лучах, и в этот короткий миг, пока время застыло, автобус вырвался из-за поворота, обманчиво безмолвно и безжалостно. Стук и шепот толпы, оглушительно прорвавшись сквозь утренний бриз, провалились в тишину.

Уитт, падая, внутри видел, как ночь растворяется вместе с последним отголоском его надежд, украденных светом, который столь же стремительно унес его прочь. Дождь и роса, омывающие асфальт, быстро унесли его, кутая в пряную сладость утра, обволакивая светлой неуязвимостью. Шум толпы затихал, словно мир замер, признавая его жертву в потоке несбывшегося времени. Так он остался — героем невидимого, утратив мир, но даровав частицу счастья в будущем, где свет для кого-то хоть ненадолго задержался.

«А прав ли я, если скажу, что счастье – Чизбургер, или оно в куртке? Да. Счастье это много чего, и куртка, и чизбургер».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге