Самый бравый подвиг

I

Славное место княжество Русское – привольное да спокойное. Солнце ярко освещает все поля и леса, каждую избу и каждого человека, а коль высоко в небо посмотреть, то можно и привольно скользящих меж облаков орлов да соколов увидеть.

Финист едва заметно улыбнулся, закончив протирать свой шлем резной – теперь в нём всё княжество отражалось, как на ладони. Как и следует шлему самого сильного и смелого богатыря русского, о котором целые легенды слагают да слагать ещё долгие лета будут.

Вот и сейчас, идя по ярмарке, богатырь ощущал на себе восторженные взгляды со всех сторон: молодые девицы, да и их матушки с восхищением вздыхали, рассматривая его статность, красу и живость; мужики с уважением кивали, а мальчишки с юношеской горячностью представляли, что через год-другой тоже смогут тяжеленный меч поднять да и пойти на подвиг великий. Какой-нибудь. Дело всегда найдется.

Финист любил всеобщее восхищение, сердце его в лучах славы согревалось – приятно и отрадно, когда каждый в округе, да и далеко, за тридевять лесов, слыхал о твоих великих подвигах. Эти восторженные взгляды буквально ласкали, грели, а цветы, брошенные иль украдкой, иль намеренно красиво, всегда ложились впереди, у его ног. И любой цветок мог получить он, как самый смелый богатырь. Почти любой…

Но вот Финист доходит до маленького скромного шатра, что, тем не менее, стоит прямо посреди площади центральной. Здесь, в ярмарочные дни, живет и трудится нездешняя мастерица-кудесница Ольга Микулишна. Краски и уголь так и тают в её руках, послушно и искусно ложась на бересту в самые яркие и живые портреты. Сюда, к Ольге, съезжаются со всей округи, чтобы попросить запечатлеть родных и близких: дети приводят своих дедушек и бабушек, родителей, родители – детей, молодые парни – своих невесток, пожилые – внучаток, а бравые богатыри да мастера – своих жен ненаглядных.

Из маленького шатра выбегает девочка осьми лет. В руках – большой берестяной лист, а на листе – она. Девчушка с восторгом смотрит, словно в зеркальную гладь воды, и возбужденно спрашивает поспешающих за ней родителей:

– Да неужто я такая красивая! – смеётся она, и родители смеются, ей вторя. Отец её осторожно на руки поднимает да на спину сажает. Мать берёт в руки бересту, разглядывая навеки запечатлённое.

В проходе льняного шатра появляется улыбающаяся мастерица. Ольга, оперевшись плечом на балку, вытирает пятна на правой руке от черной сажи и, смеясь, кликает девчушку:

– Краса ты, Варвара, даруй Бог тебе счастье! – девочка радостно смеётся в ответ, а мастерица, ещё раз улыбнувшись, уходит в свой шатёр.

Финист вдруг останавливается. Что-то словно заставляет его замереть. Рука неосознанно опирается на меч, что в ножнах подвязан к поясу, а сердце богатыря, горячась, всё быстрее и взволнованнее бьётся – аж через кольчугу чувствуется.

Ольга красива, в том спору нет. Когда она месяца три тому назад впервые пришла на ярмарку, первые ходить к ней юноши повадились. Глумливые да сальные, словно блины на масленицу. Только мастерица их всех выгоняла – скоро и глазом моргнуть не успеешь.

Одного особо наглого – Петрушу Свистного, что без сватанья задумал её выкрасть да в избу свою снести – она сурово наказала, и Петрушка с месяц дома прятался, синяк водой да подорожником залечивал, стыдливо задергивая шторы.

Ольга была красива. Это признавали и мужчины, и женщины – тонкая фигура под цветным сарафаном и рубахой, длинная русая коса, ровный нос и вкрадчивые, задумчивые ореховые глаза под тёмными густыми ресницами – одно слово – краса.

И сейчас, раскрасневшаяся от долгой кропотливой работы, с чуть растрепанными волосами, она была красива, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Красота та чистая – неподдельная, не напускная, столь естественная, аки самый пригожий день. Да однако ж, хоть вообразить то трудно, душа её ещё красивее была – то Финист не понаслышке знавал. Боязно ему отчего-то было решиться подойти к шатру мастерицы, хотя все богатыри из дружины уж не раз к ней свататься хаживали, а после, потерпев неудачу, с грустной улыбкой ударяли Финиста Ясного Сокола по плечу, говоря: ”Стало быть тебя ждет, Сокол” . Однако ж всё же Финист знаком с мастерицей был.

Впервые встретил её он у колодца, когда с речки с товарищами-богатырями возвращался. Тогда их представил друг Финиста, Никола, славный малый да словоохотливый больно – разговорить он кого угодно умеет, даже пенёк лесной, коли время дашь. Затем судьба их, словно нарочно, часто сводить принялась: то с первыми лучами ранними Финист коня своего в поле выведет, чтоб тому отдых от стойла дать, рысью да галопом пуститься, а в поле Ольга цветы собирает; то в иной раз богатырь упражняться молодцев ведёт – на тропе они с мастерицей сталкиваются; а по дням воскресным с утренним колокольным звоном, что после службы на всё княжество разлетается привольно, Финист с Ольгой в арке церковной встречается…

И всякий раз, что жизнь их по своему разумению да вышей указке сталкивает, говорят они друг с другом подолгу – поначалу едва-едва, а опосля, слово за слово, много да и обо всём. От того Финист душу её красивую знает – и красота та безмерна.

Но сейчас, в этот миг славного дня, богатырь вдруг решается зайти в шатёр мастерицы.

Чуть помедлив в “дверях”, где смыкаются два льняных отымалка, Финист вежливо постучал по балке, снимая начищенный шлем:

– Доброго вам здравия и долгих лет, мастерица, и мир дому вашему, можно ли войти? – Ольга оборачивается на него и едва заметно, но приветливо улыбается. В руках – несколько берестяных исписанных листков. Свежий румянец так и не сходит со щёк.

– Ну проходи, богатырь, коль пришёл, гостем дорогим будешь, Финист Ясный Сокол. – Девушка раскладывает бересту на столе, пока богатырь, оглядевшись в её скромной, но педантично прибранной лачужке, садится на табурет, на который садится всякий, с кого пишется портрет.

– Слава о таланте твоём, Ольга, далеко за наши земли уходит, – улыбнулся богатырь. – Всяк рад к тебе с поклоном явится да об услуге этой попросить. Дорого ли?..

– Много не беру. Бог талантом наградил, так не в праве я на том наживы искать. Кому сколько совесть позволит – пусть столько и платит. Люди ко мне разные ходят: иным и гора золотых – не потеря, а другому детю, что свою бабушку на портрет приведёт, дороже всего лист осиновый. – Словно в доказательство сказанного Ольга с улыбкой указала на табурет в углу, где лежала охапка листков. – На жизнь хватает, так и славно, – заключила девушка.

Финист рассмеялся, смотря на листья.

– А коль я попрошу, удостоишь портретом бравого богатыря, мастерица?

Ольга медленно взглянула на него, чуть прищурившись, а затем едва улыбнулась, мягко проговаривая:

– Отчего же нет, нарисую. Но обожди, не сейчас. Вот тебе моё условие: нарисую, когда совершишь самый главный подвиг в своей жизни, когда победишь самое сильное да самое грозное чудовище на земле-матушке.

Богатырь недоумённо качнул головой, золотисто-льняные кудри рассыпались, обрамляя его лицо:

– Той весной победили мы дружиной зло древнее, облачившееся в Лихо одноглазое, да несметное полчище вурдалаков осилили, что насланы были ведьмой тёмной. Что ж, за подвиг бравый не считаешь? Али чудище какое нечистое тебе повадилось докучать?

Ольга покачала головой, задумчиво рассматривая потерявшегося в раздумьях богатыря.

– Так скажи же мне, мастерица прекрасная, что за чудище самое сильное да грозное на земле-матушке я победить должен? Удали и отваги я бравой, силы во мне немерено, лишь назови, и я мигом…

– Знаешь ты это чудище, Финист, очень хорошо знаешь, Сокол Ясный, – медленно проговорила она. – Портрет ты свой хочешь не по той причине, что другие, кто по чистой любви дорогих себе людей приводят, нет. Ты портрет жаждешь, чтобы себя потешить, себялюбие свое ненасытное да алчное утолить на короткий миг… Говоришь ныне, “дружиной” Лихо одноглазое победили, однако у костра ввечеру всем ты иную историю сказывал, силой да подвигом своим хвастая. Что не весть о беде в окрестностях – второпях про себя стих будущный слагаешь да бормочешь самозабвенно. Жаден ты до баллад и легенд в свою честь. Нарисую я тебе портрет, когда величайший подвиг совершишь – себя одолеешь, себялюбие свое подавишь, с корнем из себя вырвешь, вот тогда я нарисую твой портрет, хоть углём, хоть красками нарисую…

Финист сидел насуплено, смотря на Ольгу словно и не мигаючи. Дума тяжёлая ему на сердце в сей миг легла да давила вместе с совестью встрепенувшейся горько. Вдруг взыграло внутри что-то яркое, и, сжав руку правую в кулак, твёрдо встал он, после долгого молчания, что вдруг туманным облаком шатёр окутало.

– Слово богатыря Финиста Ясного Сокола даю тебе, мастерица Ольга Микулишна, – проговорил он стальным, словно лязг меча, голосом. – Свершу сей подвиг великий, одолею чудище самое сильное да грозное, что внутри меня самого прячется. Не легенды и не баллады ради, а только ради взгляда твоего благосклонного, что мою душу оголённую в тот день согреет. Знаю – вмиг самым счастливым человеком стану, радость великую обрету…

Ольга проводила его неотрывным взглядом, чувствуя в сердце странную, неумолимую дрожь. Её губы едва заметно прошептали вслед наступившей пустоте:

– Я буду ждать…

II

Долго ли, коротко ли, но дума великая в уме Финиста Ясного Сокола поселилась, словно аист, что на крыше гнездо совьет и прогнать его трудно, да люди и не берутся – добрым предзнаменованием сей знак считается по поверью старинному: там, где аисты, воцарится мир, спокойствие и счастье…

Много он и доселе слышал подобное в свой адрес – что и своенравен он, и себялюбив до жути, и мнителен чрезмерно, и на пьедесталы неимоверные любой свой подвиг али просто поступок добрый превозносит – но именно слова Ольгины отчего-то слишком больно по сердцу задели. Резко правду он в них чистую увидел, коею совесть сама ему тихим шёпотом многие года говорила.

Нет ничего доброго в поступке, что намеренно славе предан и ради неё же сделан.

Так ли его отец названный жить учил?

Финист с горечью вздохнул, поднимая глаза к небу, перед тем как войти в избу свою. Белый аист старательно заплетал тонкие сучья своим морковно-красным клювом, подтыкая вниз солому.

“Аист…” – Богатырь даже улыбнулся, с минуту понаблюдав за трудящейся птицей. На душе вдруг стало спокойнее, теплее. – “Стало быть, счастье моё близко, коль ты сюда, родимый, прилетел…”

Но покой и теплота вдруг разом сменяются холодом, когда Финист ложится спать уже за полночь. Дал он обещание, дал своё честное слово богатыря, но он ровным счётом не знает, как исполнить посулённое.

“Победить я себя должен…” – в полудрёме размышляет он. – “Но не кулаком же по голове стучать, право слово, чтобы дурь из неё вышла. Тут, верно, наука какая есть, мудрость вековая… Совет нужен, да утро вечера мудренее… ”

С этой думой заснул богатырь. Ночь была тиха, полная бледная Луна щедро освещала всё княжество, ветер мягко волновал по-летнему зеленеющую листву деревьев, создавая сладкую музыку, баюкающую всё живое. Но сон Финиста от внутренней бури и вновь оживших попрёков совести был неспокоен, и ворочался он до самых петухов.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

С ранними утренними лучами, что, перевалив через горизонт, осветили верхушки деревьев, Финист уже на ногах был, да по городу шёл.

Лишь проснувшись, решил он твёрдо совета идти просить – совета у человека знающего да умеющего, что отца ему на долгие лета заменил.

Жил Василь Петрович, как говорили да лукавили, в тихом уединении на окраине, почти у кромки леса, да вот только тишь в его дом лишь изредка спускалась. Всегда во дворе резвились дети: удалые мальчишки да девчонки на деревянных мечах и щитах сражения устраивали, со смехом из лука стреляли, в прятки играли да старость Василя скрашивали. Дети ему и воду из колодца с радостью носили, бегали с корзиной на ярмарку, в огороде помогали, а Василь Петрович – или как все его все уважительно кликали дедушка Василь – им за то былины да сказы дарил, на гуслях ловко играл и угощения сладкие устраивал.

Но сейчас, спозаранку, когда лёгкий витиеватый туман лежал над полями в низинах, когда небо только-только облачалось в светло-синее одеяние, Василь сидел на ступеньках своей невысокой деревянной избы в тишине, прерываемой лишь короткими нотами струн гуслей, которые он починял.

Завидев издали Финиста, гостя в его доме дорогого и всегда желанного, старик вмиг отложил инструмент, оправляя свою длинную белую, как снег, бороду. Богатырь, с почтением поклонившись Василю в ноги, как отцу своему названному, сел также на ступеньку, чуть ниже. Помолчали какое-то время.

Василь всё в глаза воспитанника вглядывался и в голубо-серых омутах печаль и думу тяжкую примечал, что безмятежность Сокола вмиг в натянутую струну превратила. Горько оттого и самому старику становилось, но по неведанной причине сердце, мудростью вековой полнившееся, спокойно билось – благость будущную от сей тревоги юношеской предрекая.

Долго ли, коротко ли, но как лучи солнечные коснулись верха флюгера, что над избушкой затих безмятежно, начал свой сказ Финист. Всё как на духу выложил, ничего не утаив, сердце своё Василю, как отцу родному открыл, а потом, щурясь от уже поднявшегося солнца, замер. Сердце его тихо-тихо, крадучись, билось, удары пропуская, с надеждой ожидая совета желанного.

– Однако история, Соколик… – после продолжительного молчания мягко проговорил Василь, рукой по бороде задумчиво поглаживая. – Подвиг тебе мастерица-умница воистину великий загадала, с таким не всяк богатырь справлялся… Да и силушка богатырская в таком деле не всегда помощницей бывает. Коль сдюжишь – человеком истинным станешь, счастье чистое обретёшь, а проиграешь, так все мы братья-человеки, не каждому великий путь открывается, осуждать никто не станет – не посмеет... – старичок затих и вдруг усмехнулся. – Знали бы Микула да Марфа, упокой Господь их души по великой милости Твоей, какая умница дочь у них выросла…

– Ты знал её родителей, отче? – Запальчиво спросил Финист, чувствуя странное волнение.

Василий улыбнулся, зелёные глаза его под густыми седыми бровями словно загорелись воспоминаниями:

– Как не знать, знал. Мальцом когда был – я его мечом управляться да на лошади как держаться учил. Микулу Селяниновича в той дружине, где я службу служил, каждый знал. Славный был человек, только горе у них с женой было – изба хороша, закрома велики да добротны, а деток нету вот уж с два десятка лет. Долго и слёзно молились они с Марфой, женщиной славной и мудрой, красоты неписанной, Микула на подвиги великие ходил, добрые дела свершал… Славный и храбрый был он воин – кажись силы такой, будто всю тягость земную мог запросто рукой одной поднять…

Над избой со звонким пением пролетела горлица. Старец проводил её долгим взглядом и кротко вздохнул, продолжая свой сказ:

– Счастье наконец случилось. Родился у них ребёнок желанный – дочка, Ольгой её назвали. Радость эта, правда, вскоре омрачилась скорбью: на следующий день Марфа слегла, да душа её к Господу отправилась. Горько Микуле было, но силы жить он в себе отыскал. Жене крест искусный, резной, из дерева кедрового на высоком южном холме воздвиг и в простую жизнь ушёл, дочь воспитывать. Однако если беда какая случалась – страшный змей из царства мертвых али ещё какая нечисть, то Микула подсобить никогда нам не отказывал… Тебе известно: Ольга нездешняя, пришла к нам с Южных лесов, что у реки Измолодь. А пришла только сейчас и одна, ибо почил отец её, то она мне сама сказывала. Микула ей так завещал, сюда явиться и жизнью честной жить, ибо “счастье там своё обретёшь, милая”… Вот оно как выходит…

– Вот оно как выходит... – с грустью эхом повторил Финист и замолчал, потупив взгляд. Шершавая летняя пыль легко искрилась под лучами солнца, часть соринок осела на его красном сапоге. Горько богатырю от рассказа заветного на душе было. А отчего-то, всё же, в сердце странное волнение пребывало, и Финист будто физически ощущал тонкую ниточку, что его с Ольгой связывала – судьба их чем-то да похожа была… Оба матери не видели, оба и без отцов остались.

Василий, с наблюдательностью ему присущей, уловил тонкую перемену в лице сыновьем:

– Знаю, по глазам вижу, Соколик, ты совета просить у меня пришёл, как поступить... – Василь мягко положил свою руку сухую, но ещё сохранившую силу богатырскую, на плечо воспитанника. – Вестового я сегодня спозаранку видел, как только гусли сел починять. Быстро, шально проскакал, пыли столб поднял – аж дышать трудно стало. В терем громко вошёл с докладом, а, стало быть, объявят вам скоро о беде страшной, какая приключилась в краях окрестных: в ином бы случае вестовой так лихо не разъезжал, голову рискуя сложить. Знаю я тебя, Соколик, с малых лет знаю. Ты и так, без слова моего, в поход этот ринешься. Так что вот мой тебе совет: бравым будь, как и прежде. Да не дрогнет рука твоя в бою, а помыслы честны останутся. Но коль минутку выгадаешь меж битв – корень зла в себе этот ищи, да самое сокровенное, дорогое, что сердцу твоему любо, в мыслях держи. Любовь, как вода живая, во всяком деле помощница незаменимая... Душа работу любит, когда дело в руках спорится, а в отдыхе чрезмерном она чахнет да гибнет...

Вдалеке, у центральной площади, послышался нарастающей шум и говор. Старик, оперевшись на свою тросточку витиеватую из дуба, с дрожью встал на ноги. Поднялся и Финист, возвышаясь теперь над Василием, словно гора огромная с обрывом над речушкой в поле.

– Хороший ты человек, Финист, – с долей отеческой теплоты проговорил старик. – Сердце у тебя золотое, да обёртка твоя, хоть и блестит тоже в лучах славы, а не золото всё ж. Так – лукавство сплошное. Сорока-воровка какая, быть может, и обманется, а до сути добравшись – бросит. Но верится мне, сдюжишь ты, Соколик, здесь ведь главное не столь сила, сколь воля, а её в тебе немерено...

Финист поклонился в пояс, улыбнулся, как ребёнок, искренне, поблагодарил, попрощался и в сторону площади пошёл. На душе его легко вдруг сделалось. А Василь с интересом в голосе вдруг вслед прибавил:

– Сдаётся мне, Соколик, к Ольге ты за портретом пришёл, да однако не за ним воротишься...

Богатырь замер на витой тропинке, что к избе Василия вела, повернулся и вдруг рассмеялся, как смеяться только он умел – чисто, звонко, словно звон золотых монеток.

– Может и так, отче, волю Божью не ведаю.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

На площади творилось большое оживление: все деревенские собрались новость тревожную услышать, что гонец спозаранку из княжества соседнего принёс. Шум стоял невыносимый: каждый слово молвил, дети устраивали шум, а гам заполнял всё. Но как только появился сильнейший богатырь Илья Муромец на центральном крыльце со свитком в руках своих могучих – стих даже ветер вольный.

Оказалось, что гонец, Елисей Силович, весть взаправду недобрую принёс. Сказ его с того исходил: началось всё в краях соседних с появления птицы Гамаюн, коя с восходом солнца да ветром холодным явилась. Пролетела птица яркая по небосводу, огненными перьями землю освещая, скрылась в лесах высоких, а за ней пришла буря страшная, из которой Аспид с легионом воинства тёмного вышел. И богатыри тамошние бессильны оказались: стрелы да мечи воинов тёмных пропитаны все ядом змея ужасного и, коснувшись любого, обращают их в служителей тьмы. Князь Нарций скрепя сердце лишь на третий день сражений решил за помощью гонца послать, да Елисей со вздохом заключил, что поздно сие свершилось, ведь к тому моменту почти всё войско Нарция полегло в битве страшной, а сам князь с женой и дочерями-красавицами спрятался в страхе в горных лесах.

– Братья, – обратился Илья Муромец к собравшимся, оперевшись о перила витиеватые да расписные крыльца дома своего. – Князь Нарций помощи нашей просит в битве страшной с Аспидом-змеем. Принуждать в поход сей я не намерен – права на то не имею, ибо битва сия не на жизнь, а на смерть будет. Но коль останемся, братцы, ведь землю русскую змея поганить будет и княжеством Нарция не ограничится – растечётся по земле-матушке, истребляя всё славное. Сдюжим? Придём брату-земляку нашему на выручку?

– Отчего ж не прийти! Пойдём! Все как один пойдём! – послышались возгласы дружинников со всех сторон площади.

Дети радостно прыгали, не совсем понимая, да и не задумываясь сейчас о том, что отцы их да братья старшие, быть может, на смерть верную идут; девушки вдохновлённо улыбались, увлечённые торжественностью момента, но слёзы горючие по щекам их лились; а матери все лишь безмолвно младших детишек к себе прижимали, слёзы свои украдкой вытирая.

А Финист, который как один из лучших богатырей на лестнице крыльца стоял, сосредоточенно на облака смотрел – думу свою думал.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Начались сборы – взволновался весь город. Седлали лошадей, одевая на них свои самые ладные да красивые сбруи, седла пригожие, проверяли подковы помощников своих четвероногих. В кузницах мечи, стрелы, топоры, копья затачивали, булавы и кистень поувесистей делали, латы да щиты укрепляли. И из кузниц шум на всю округу разносился. Всё в движение пришло.

Особенно оживились девушки. Молодые сердца их, следуя зову потаённому, бились быстро-быстро. Ходили они на поля, собирая цветы свои любимые, а букетик свой дарили тому, кто приглянулся им более всех из воинов бравых. Повелось так в княжестве родном уж с незапамятных времен, потому никто и не воспрепятствовал. Душу воина цветок пробуждал, как обещание любви, силы большей из закромов богатырских придавал, воодушевляя.

Финист, на коне гарцуя, по краю ярмарки ехал и не знал уже, куда новые букеты цветов ему деть. Аграфена колокольчиков цветы и пастушью сумку ему преподнесла, Марья багульника цветы нарвала, смешав с валерианой; Дуняшка – девочка ещё маленькая, во всём своей сестрице старшей, Тате, подражавшая – васильки ему принесла с глазами горящими, что богатырю и отказать совестно стало; Тата живокость полевую со зверобоем и иван-чаем осокой замотала, Глаша – клевер разноцветный снесла ему и далее, и далее, да так, что руки богатыря уж полны букетами были. Запах вокруг стоял сладостный, необыкновенный. Дружинники над ним подтрунивали легонько, несильно, в душе завидуя, а Финисту Соколу Ясному вдруг враз досадно очень стало на все цветы полученные.

Спешился он и другу своему Николе все букеты в миг отдал, по плечу того хлопнув.

– Что ж ты, Финист, делаешь-то, строиться будем – а ты и без букета, засмеют же ж! – крикнул Никола, но Финиста след в толпе ярморочной уж постыл.

Шатёр маленький, что в центре ярмарки стоял да портретами славился, с утра уж полон был: жёны вели мужей своих, чтоб запечатлеть тех на бересте и к сердцу в миг разлуки прикладывать, боль унимать. Финист без стука туда пробрался, меж людей петляя. Отчего он туда пришёл, когда сам в кузницу ехал, дать ответа себе он не мог – вело его сердце, у разума совета не выспрашивая.

Ольга сидела сосредоточенная да на диво красивая. Для скорости все портреты сегодня рисовала она углём, а не красками. В шатре было душно и жарко, оттого ланиты девичьи, чуть сажей испачканные, румянцем горели, но взгляд её сосредоточен и твёрд был; рука словно над берестой порхала, движимая чем-то высшим, невидимым. Портреты скоро получались. Денег сегодня она ни с кого не спрашивала, а того, кто медяк али золотой ей пытался в рукав при пожатии руки сунуть, раздосадовано укоряла.

И не заметил Финист, как прошло с полчаса, многие гости вышли, и остался он с мастерицей один в шатре. Ольга, складывая угольки, обернулась на него с улыбкой доброй.

– Работа славно сегодня спорится, – улыбнулся в ответ ей богатырь. – Непочатый край…

– Всяк родного своего на бересту перенести хочет. Да только не всяк понимает, что истинно любящее сердце образ любимого и так в себе хранит. – Ольга продолжила наводить порядок, возмущенный сегодня толпою людей доныне невиданной. – Храбр взгляд твой, Финист, Сокол Ясный, да вот только взглядом нечистую силу побороть трудно будет. Кузьма Савич тебя уж с полчаса кличет – в кузнеце давно ожидает, – скоро проговорила она, убирая бересту на угол стола.

Богатырь улыбнулся, чуть щурясь и шаг вперёд делая:

– В страшный бой отправляемся к вечеру. Не одаришь цветком хоть маленьким, мастерица-кудесница?

– На что ж тебе один цветок маленький, – беззлобно усмехнулась Ольга. – Не довольно ль букетов тех пышных, что почти все девицы снесли тебе?

– Мне, быть может, один цвет подороже всех тех будет.

Рассмеялась на это Ольга смехом серебряным, подивилась в душе своей, горько головой покачала. Глаза её ореховые грустью какою-то веяли.

– Цвет сорванный в день один завянет, – медленно проговорила мастерица, в лицо собеседника вглядываясь. – Памяти никакой не оставит, а завянет – тяготить своим видом станет и выкинешь ты его, как вещь отжитую и ненужную, как забытое-позабытое. Нет. – Ольга быстро прошла в другой угол шатра, полки свои ровные цепким взглядом рассматривая. – Цвета ты из рук моих не получишь, более не говори. Но, а коли вещь ты на память ищешь… – Осторожно с полки верхней достав шкатулочку, усыпанную камнями драгоценными, мастерица благоговейно открыла её и маленький предмет оттуда достала да к богатырю ближе подошла. – Коли вправду вещицу памятную желаешь, Сокол Ясный, то дарю тебе сей крест в Константинополе освященный, прадеду моему принадлежавший.

Распутав длинную цепочку серебряную, Ольга привстала на носочки и осторожно надела крест на богатыря. Финист чуть наклонился вперёд, так как выше девушки много был. Мастерица ладонью коснулась креста на кольчуге, в глаза воину заглядывая. Улыбнулась она искренне, непроизвольно и от того нежно необычайно. Сердце её вдруг ещё сильнее забилось, больно близко они стояли.

– Пусть хранит тебя Господь Всемогущий, Финист, Сокол Ясный, и вернешься ты в край родной живым и невредимым.

Богатырь в пояс ей поклонился, с тёплой улыбкой руку её тонкую целуя:

– Спасибо тебе, Ольга, мастерица-кудесница. Дороже всякого цвета подарок мне твой, сохраню я его как зеницу ока и об уговоре нашем вовек не забуду.

Сказал он это и, коснувшись бегло вновь губами руки её, испачкавшись углём, что на коже Ольгиной был, вышел из шатра Финист скоро, десницу свою держа на кресте, под кольчугу спрятанный.

На душе ему было радостно и отрадно, а солнце яро светило, даруя княжеству тепло, что могло великое зло забрать. Освещало оно и дорогу витую, по которой ввечеру дружина с песней звонкой да живой на битву в сторону княжества Нарция отправилась.

Освещало оно и русу девушку, что дыша тяжело вдаль уходящим воинам смотрела и едва слышно молитву Богу шептала.

III

Мягкий ветер волнует деревья, всякий листик шелестит да на солнце, что меж туч мелькает, переливается. Облака с каждым днём всё темнее, будто бурю, грозу предвещая. Ольга хмурится, перемену в течении рек примечая – если дело так и останется, то в колодце, даже лесном – дальнем, вода вскоре истощаться станет.

Чуть поправив гнутое разрезное коромысло из дуба, Ольга в дорогу витую вглядывается – неровная та, вся поросшая, да и в час утренний от росы скользкая. Ручки вёдер, что воды полны, чуть поскрипывают. Ольга мягко ступать старается, коромыслом на плече балансируя, только думы её не прогулкой лесной заняты. Мчится мысль свободная, как птица в небе летит привольно, без преграды, к Финисту Ясному Соколу. Отчего-то сердце её девичье с замиранием думу эту сопровождает. Неспокойно Ольге: вестей уж с неделю не было с того вечера, что дружина на выручку князю Нарцию отправилась. Да и мелочи примечала она – погода менялась, птицы да животные лесные всё более кочевать с северных земель стали – то знак плохой был, настораживающий.

Повернув уже на тропку, к выходу из леса на поляну ведущую, что поровнее была да попригоже, Ольгу от мыслей её отвлек тонкий жалобный писк. Вздрогнула она, оборотившись на звук. У края тропинки, по которой мастерица уже прошла, в высокой ярко-зелёной траве, бился и плакался чёрненький птенчик с золотистым контуром перьев.

Девушка жалобно поджала губы, быстро снимая с плеча коромысло и осторожно ставя вёдра. Подошла она к птенцу торопливо, опускаясь на колени рядом и краем фартука своего пытаясь взять маленькое чёрненькое создание на льняную ткань поднять.

– Тише, маленький, тише, родненький, – вполголоса проговорила она, рассматривая пичугу, что едва била своими крохотными крыльями уж более для вида – чуть успокаиваясь. Подняв голову, девушка стала рассматривать деревья, ища приметы гнезда возможные. В том, что птенчик малиновкой был или, как любили здесь сказывать – зорянкой, зорюшкой-певчей – Ольга уже не сомневалась, слишком характерно оперение было крашено. Наконец, она приметила невысокую, но плотную липку, ствол которой надтреснут был и из просвета тёмного кусочки мха виднелись. – Как же ты, родимый, из гнезда-то своего выпал?

– Ветер нынче разгулялся больно. – Ольга, успевшая уже подняться на ноги, резко повернулась в сторону, откуда голос неожиданно раздался, но испуг её быстро улыбкой сменился. Перед мастерицей, оперевшись на витиеватую трость, стоял Василь Петрович. Даже густая борода его белая не могла скрыть улыбки широкой.

– Дедушка Василь! – укоризненно покачала головой она, впрочем, звонко рассмеявшись. – Негоже так делать – вы меня напугали ужасно, отчего ж подкрадываетесь так неслышно?

Старичок и сам рассмеялся, зелёными глазами своими проницательными следя, как Ольга птенца обратно в гнездо клала, а после привычно фартук свой вышитый оправила.

– Не взыщи за глупость детскую, Оленька, виноват пред тобой. – Мастерица с улыбкой покачала головой – мол, и говорить не стоит, забыто всё, зла не держит – и к коромыслу вернулась. Василь, медленно палочку свою переставляя, вслед за девушкой пошёл. – Солнце проснуться не успело, ты уж к колодцу пошла, дело ли…

– Кто рано встаёт – тому Бог подаёт, так, кажется, говорится, – с улыбкой отвечала девушка, чуть обернувшись к собеседнику. – Отчего вот только вы так рано да сюда?..

Глаза зелёные Василия вдруг вмиг серьёзными стали. Глубоко вздохнул он, бороду левой рукой разглаживая:

– Лукавить с тобой не стану, Ольга, зная тебя и характер твой. Скажу напрямик: разговор у меня к тебе важный есть, мастерица-кудесница.

Что-то особенное послышалось в его голосе, некая твердость необычайная, что привычна была устам его богатырским лет двадцать тому назад. Ольга вновь вёдра на траву поставила, стараясь не расплескать водицы колодезной, обернулась лицом к Василию.

– Что же за разговор такой, дедушка? – вопрошает она, руки в рубахе свободной на груди складывая. Взгляд её цепкий думу будущую из глаз зеленеющих под седыми бровями густыми выискать пытается.

– Вся дружина, все мужчины, окромя меня, старого, на выручку князю Нарцию отправились. Стало быть, город наш, без защиты остался вовсе. – Василь поднял и указал своей витой палкой на земли, что за лесом к востоку лежали. – А враги, земле нашей зла алчущие, спать да ждать возвращения их, богатырей славных, не будут, помяни моё слово. Защитить нам город нужно. – Взгляд его отчего-то Ольге вдруг тяжёлым показался. – Окромя меня да тебя никто меча в руке не держал-то как следует… Ведь учил тебя отец, как с оружием обращаться?

Девушка немного помолчала, глаза на вёдра опустив. В глади водной небо и деревья славно отражались, видно было даже как облака тёмные, клубясь, плывут в вышине, мирно, неспешно.

– Учил, – со вздохом проговорила она, наконец, словно камень с души уронив. – Учил и мечу, и луку, и палицей с булавой, и копьём, топором да ножом. Всему, что сам знал – всему научил. Да вот только уж год как я меча в руке не держала, дедушка Василь. – Ольга непроизвольно поджала губы. – Да и к тому же, почему ж вы уверены, будто непременно найдутся люди подлые да злые, что не усовестятся на женщин и детей напасть…

– Оттого, Оленька, что в жизни я многое повидал, – покачал головой Василий и, чуть шаркая, прошёл вперёд. – Люди разные есть. И такие плохие – тоже. И количество их, бесстыдников, как ни жаль мне, не так уж мало. А получившееся полотно им ох как любо да по нраву придётся, в том мне на слово поверь. – Старик остановился, в глаза мастерицы прямо смотря. – Сам бы я желал думать, будто всё славно да ладно обойдётся, однако вот только жизнь свою канву плетёт… По глазам твоим вижу теперь, ты и сама это понимаешь, хоть и не любо тебе о людях так думать. Выгадай время ныне – обдумай здраво. Верю я в ум твой светлый да ладный – иной загадку такую, какой ты Финиста наградила, не выдумал бы…

Василий, не дожидаясь её ответа, развернулся и неспешно по тропке к избам пошёл.

Ольга, губы поджав, тяжело вздохнула, оглянулась на лес высокий, в свете мелькающего солнца зеленеющего. Вдруг быстро, с тонкой трелью переливающейся, словно зерно в руках, пролетела к гнезду тому самому малиновка. Птица взрослая лёгкой песней залилась, дом свой прихорашивая, и сердце Ольги в том вдруг усладу да спокойствие нашло.

“Птичка милая, малиновка певчая, вернулась в домик свой маленький…” – девушка улыбнулась мягко, вновь коромысло на плечо своё поднимая.

Не люба была ей дума о возможном нападении: не желала душа её, отторгала столь низменное. Однако разум свою пряжу прял, оттого-то, придя в избёнку, жилище маленькое да складное, скрепя сердце подошла Ольга к сундуку своему дальнему увесистому и достала из него ножны добротные с мечом, что отцом ей подарены были. Со дня того много воды утекло.

Потянула осторожно она за рукоять, чтобы в свете на клинок посмотреть, убедиться в его состоянии.

Металл славный на сей меч был использован: холодил не то, что от прикосновения – от взгляда, славно свет отражал, переливаясь весь гранённый. Дол, что посередине клинка был, узором замысловатым шел, шершавым наощупь, каждый завиток – целое искусство. Ни камней дорогих, ни золочения на мече не было – но сделан он был столь добротно и красиво, будто красками писан – одно загляденье.

Ольга рукой по острию слегка провела, почти не касаясь, всматриваясь в оружие да детство свое вспоминая. Сердце памятью полнилось – светлой, как первый лучик солнечный по утру в день ясный, ибо боль, что в ней от потери отца клокотала, сердце тисками сжимала, уже улеглась.

Отпустила вдруг Ольга черенок – хлёстко меч в ножны вошел обратно, будто в масло податливое. Стук этот тишину разом развеял, бодрости и смелости прибавляя.

Застегнув перевязь на поясе и подумав сызнова, девушка ещё в сундук крепкий заглянула, доставая маленький ножичек засопожный – не длиннее длани, тонкий, плоский да гнутый. В голенище сапога своего короткого приладила, вновь раз, губы сжав, думу передумала да вышла из своей избы, в кузнецу опустевшую направляясь.

Напряжённо сердце её билось, билось сильно, с тревогою новой, и как ни пыталась Ольга смирить его, новый стук был сильнее прежнего.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

А тем временем воины бравые, через три реки переправившись да через три леса перешедши, по дороге витой к княжеству Нарция двигались.

С каждым днём всё сильнее в мареве свет солнечный пёк, жарче шлемы да кольчуги нагревая, копья да щиты распаляя. Ветер свежий, могучий, будто бы силе злой повинуясь, совсем попрятался, а ежели и являлся, то жарким да пыльным богатырям представлялся. Кони, что доселе прытью немереной скакать желали, ныне тихо шли по освещённым землям, тени да воды прохладной неустанно жаждя – оттого двигалась дружина медленнее положенного.

Хмурится на всё это Илья Муромец, на горе стоя да в дальние земли вглядываясь во время привала. Воины, походом изнурённые, в низине покатой, в тени, отдыхают. Примечает богатырь, сын Иванов, что облака день ото дня темнее становятся, а земли – шаг от шага всё пустынней, будто бы мёртвенный дух какой-то среди деревьев зачахленных да тёмных незримо витает.

И не спокойно от этого на душе что у Ильи, что у Финиста, кой подле предводителя на горе стоит, руку на эфес меча своего положа, да на полотно земли тоже смотрит.

Вглядывается он в леса зáмершие, а сердце Сокола бьётся напущено-размерено, хоть внутри душа неспокойна – думой хмурой занята. И с каждым днём похода, с каждой переправой бравой легче ему не становится. А мыслит он всё об одном да важном: о правде жгучей, что в словах дорогих Ольгиных кроется. Корень зла раскопать в себе пытается, а перед глазами образ мягкий, светлый мастерицы-кудесницы держит, взгляд её ореховый, ласковый да искренний, что в момент подарка её увидел он. Укрепляет его эта грёза, силой невидимой, душу мягко ободряет, и усталость Финиста стороной боязливо обходит, на других, волей слабже, нападает.

Улыбнулся Финист думе своей, образу светлому, да на голос Ильи Муромца оглянулся.

– Как до речки Гремучей дойдём, лагерь там разобьём, где дружина станется, – заговаривает богатырь старший задумчиво-твёрдо. – Ты, Финист, да ещё трое молодцев, что похрабрей, со мной на восток направятся, в замок скалистый, где Кощей живёт-поживает. Думается мне, только ему, бессмертному, знается, как змея-Аспида побороть можно да Нариция и народ княжества спасти.

– Кощею многое ведомо, – кивает Финист, шлем свой на голову надевая. – Стало быть, засветло ещё доберёмся…

Кивнул ему Илья Муромец на соображение это, меч в ножнах оправил да вниз, к дружине направился. А Финист, Сокол Ясный, ненадолго задержался, за игрой лучей солнечных в тучах тёмных проследил задумчиво. Дорога к дому Бессмертного по слухам полнилась множеством страшных пытливых образов, а сговорить Кощеюшку – то наука целая, витиеватая да хитрая, к коей не всяк способен.

Но коснулся воин креста, что на шею его мастерица-кудесница возложила, вспомнил руки её тонкие, будто из древа воздушного выточенные, вспомнил взгляд мягкий ореховый, что в душу его навсегда запечатлён был, и отчего-то легче ему на сердце стало, отраднее.

Будто голос тихий ему на ухо шепнул, что сдюжит он…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Разрезая воздух, ударяется меч о камень. Сталь сказочная да с силой приложенной часть скалы колет. С треском отломанный кусок глухо ударяется о землю, тяготимый своим же весом.

Не без усилия – с непривычки – Ольга бьёт вновь, чувствуя, как металл поёт со звоном – музыка будоражащая да храбрая. Дыхание быстро сбивается, что волей-неволей, девушка останавливается, замечая себе силу удара уменьшить да скорости прибавить, как отец всегда ей в детстве сказывал.

Воспоминаниями сердце полнится. Оттого, стараясь правильно держать стойку, она невольно припоминает, как учил сызмала её отец этому искусству. И как неуклюже она, будучи пяти лет, впервые взяв не деревянный меч, а из стали сделанный, замахивалась нескладно и нелепо, силясь тем одолеть богатыря смеющегося. Тогда это была для неё простая забава – так же как и ярмарка, и катание в санях, как рисунки на бересте, как прятки да загадки. Но прошло немного времени и пришло понимание – владение мечом способно спасти жизнь – как свою, так и чужую. То ответственность да наука большая.

Мысль Василия Петровича, оброненная ей вчерашним днём, плотно засела в уме пытком. Передумав и обдумав, она вдруг ясно поняла, что ей следует делать и с твёрдым намерением поутру рано встала.

На рассвете туман в низинах клубится, больно воздух прохладен, но Ольга, занятием с мечом разгорячённая, того вовсе не замечает. Удары о скалу скорые, частые эхом разносятся по пустеющему лесу, где-то неподалёку при очередном ударе перепугано взлетает маленькая стайка птиц, хлопая крыльями. Ольга устало испарину со лба рукавом рубахи вытирает, стараясь сердце стучащее да дыхание скорое унять, мерным сделать. Руки от каждого удара гудят, но девушка, запретив себе сдаться, ловко кисти разминает, ударяет вновь с силой новой.

Сказочная сталь вновь край скалы срубает, невредимой и целой при том оставаясь. Позади шелест девушке слышится, но, не успев обернутся, уже голос друга доброго раздаётся:

– Чем скала-то помешала, мастерица-кудесница? – Василий с улыбкой ей приветственно кивает, на палку привычно опираясь.

Ольга, отдышавшись, улыбается:

– Да мечом управлять вспоминаю, дедушка Василь, в руку ровно лёг – для меня выкован был, но вот припомнить всё – то задача трудная…

– Стало быть, всё обдумала? – девушка, чуть на ногу упор делая, силу всю в удар переводит. Лучи солнечные ярко от граненого клинка отражаются, что старец глаза ещё боле щурит. Очередной звон металла о камень разносится в округе и край скалы, тихо шурша, скользит и глухо ударяется о землю.

– Обдумала, – кивнула Ольга, клинок на свету осматривая – ни царапины. Чудо-сталь. – Верно вы всё растолковали: коли зло явится, ждать защитников наших не сговорятся. Кузнецу вчерашнего дня оглядела, много стрел нам оставили, пара мечей добротных есть. Ежели кто согласится – научить было бы славно, всяко легче, а один в поле… – мастерица, после очередного рубящего удара по скале, почувствовала, как дыхание её прервалось – долгая выдержка от занятий мечом знать о себе давала.

– Не воин, – медленно продолжил за неё Василь, всё так же улыбаясь – в Ольгиных движениях ладных видится ему уроки отца её, Микулы, которого он ещё мальцом к этой науке приобщал. – Славно говоришь. Научить кого дело доброе, из меня всё равно помощник выйдет прескудный – силушка моя богатырская уже не та, что три десятка годин тому назад была, разве что одним словом да советом пособить… Луку обучить – задача несложная, а вот с мечами придётся туго…

– Окромя того, дозор распорядить надо бы, да и славно было б, ежели все девицы – и замужние, и нет – головы платками покрыли. Мало ли, чего доброго… – не договорив, она вложила меч в ножны, кивнула на согласие Василия Петровича, отдышавшись. Они помолчали. Тишину утреннюю славную, лесную только редкие трели птиц прерывали. Ольга вдруг задумчиво медленно глаза от земли подняла. – Одно меня страшит, коли правда беда к нам нагрянет и большое полчище, что, ежели не согласятся они на поединок честный – воин на воина, один на один. Что, ежели без разбору порубят, а тех немногих, кто в живых останется, несчастных, в плен уведут да в рабство оборотят…

– Честность не всегда вездесущее свойство… – с нотой горькой, испробованной, ответствовал ей Василий, бороду свою длинную в думе тяжёлой оглаживая. – Будем на Господа уповать, чтоб не испить сей чаши страшной…

Ольга устало вздохнула, кивнув. Немного от камня отошла, к речушке малой, что здесь в лесу текла скоро. С усладой особенной девушка воды прохладной руками зачерпнула да лицо умыла, стужу горную ощущая. В глади водной, каплями с рук да лица её стекающими волнуемой, отразилась неровно стайка птичек, что над лесом по воздуху привольно скользили. Ольга глаза ввысь подняла, за пролетающими наблюдая задумчиво.

– Вижу в глазах твоих, мастерица-кудесница, мысль давнишнюю да сердцу близкую – тревожишься ты да не токмо о городишке нашем, – откашлявшись старчески, проговорил Василий. – Одним обнадёжить могу, что дружине сейчас нашего не слаще…

Мастерица горько головой покачала, в сердце волнение чувствуя:

– Не радует меня эта мысль, дедушка…

– Что поделать – удел таков… – Оперевшись на палку дубовую, старичок по тропинке вверх поднимается, да вдруг прибавляет чуть тише, – Но поверь слову старого, жизнь поведавшего – сдюжит он, Олюшка, сдюжит…

– Он? – Оборотилась Ольга, в глазах зеленых желая ответ прочитать, да как взглядом весь лес окинула – нет уж Василия.

“Он…” – тихо сердце её повторило, образ дорогой перед глазами вызывая, душу тем необычайно волнуя. Не могла ответить себе она, отчего ж, так нежданно-негаданно, столь близок, столь дорог он стал ей, будто знали они друг друга уже бессчётное множество лет…

Чувствуя слёзы горькие, бессильные, чувственные, Ольга вновь в небо облачное смотрит, утешение в том лёгкое находя – одно солнце ясное и ей, и ему светит…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Уже вечереет знатно, когда пять путников, дорогой дальней измотанные, к уступам скалистым добираются. Ворон над ними кружит, каркая изредка, да иной раз вниз пикирует, в глаза кому из богатырей заглядывая. Мрачный лес, силу земли изживший, гору высокую окружает, а в горе той замок высокий высечен. Башен множество, с фасадом чернеющим высоким, да на глаза тяжёлым.

Спешились путники, за поводья коней ведя, к замку ближе подошли они.

Финист, жаждой мучимый, из-за пояса флягу с водой достаёт, отпивает. Долго они до замка Кощеева добирались, хоть и засветло выдвинулись. Ехали и под лучами прямыми, палящими да жарящими, и проходили грот снежный, где ни на секунду остановиться нельзя – заледенеешь весь в статую – и через Угрюм реку переправлялись, что течением своим сильным славится да водою непростой – солёной. Измотала дорога путников изрядно.

Краем глаза богатырь, Сокол Ясный, примечает, что Никола, друг его, свою флягу лишь встряхнул уныло, будто бы и не надеясь на чудо, да вздохнул едва. Осторожно по плечу Сокол его ударил, жестом водицы своей предлагая.

– Да что с тобой, Финист? – полушёпотом подивился Никола, на Илью Муромца искоса глядя, так как последний путь зареклись они молча ехать, внимания излишнего со стороны жителей леса не привлекая. – Вчера нож Савичу одолжил, сегодня – флягу мне, али подменил кто тебя загодя?..

– Тише будь, – усмехнулся тихо Финист, в замок высокий всматриваясь. Не до шуток сейчас дружеских было – сердце да глаз намётанный чуяли, что нет у места этого спокойствия, хоть и казалось оно застывшим, замершим.

И взаправду, как только подошли путники чуть ближе, вмиг вспыхнули огни у ворот высоких гранитных, аки по волшебству чудному, а сверху, с балкона скалистого, с перилами резными, голос Кощея разнесся, эхом вокруг ударяясь:

– Долгий путь вы проделали, богатыри княжества Русского, знаю… – Появился меж скалы монолитной бледный образ Кощея в короне разрезной, витиеватой да острой. Голос его холоден был, твёрд и неумолим, что и не скажет человек незнающий, будто бы Кощею почти шесть сотен лет. – И ловушку в гроте заснеженном обошли, и Угрюм-реку обхитрили – знатно всё, ворон видел да мне сказывал. – Вытянул Кощей руку свою, мантией покрытой, на неё тут же птица села, что доселе над богатырями от самого лагеря дружинного летела. – За стойкость да путь долгий, гостеприимство моё опробуете. – Взмахнул Бессмертный перстом, и по волшебству врата замка его распахнулись, путников войти приглашая. – Проходите, гостями будете, в баньке отпарите косточки замерзшие, блюд заморских отведаете да перинки пуховой…

Заслышав о баньке да перинке, тела путников будто бы разморились ещё боле прежнего. Финист, за собой это примечая, на себя рассердился за слабость этакую, выпрямляясь резко да руку на меч свой стальной крепко кладя, что десница его вмиг побледнела аки снег первый.

Выступил Илья Муромец вперёд да проговорил громко:

– Благодарствуем тебе, Кощей Бессмертный, за доброту да гостеприимство твоё знатное, да токмо некогда нам в баньке париться, кушанья пробовать да на перинке пуховой возлежать. Али не ведаешь, всезнающий, что на земли князя Нарция Аспид, змей окаянный, напал?

Рассмеялся Кощей, будто лёд загремел:

– Ведаю, сын Иванов, отчего ж нет. Ведаю даже и более, что вы, богатыри смелые, знать не знаете – как змея того сгубить. – Взмахнул рукою Бессмертный, ворон чёрный ввысь поднялся, каркнув надрывно, закружил да на шпиль самый высокий скалистый уселся. – Оттого-то и в земли мои дальние да хладные наведались. Аль ошибся я, Муромец Илья?

– Верно слово молвишь, – усмехнулся в ответ богатырь, на товарищей оборачиваясь. – Явились мы действительно у тебя совета спросить. Совета заместо баньки, снеди да перины. Окажешь ли услугу нам этакую?

Кощей назад, в замок свой ступил, в темноте того скрываясь. Ледяной смех его рассыпался, из замка слышась, путников колко холодя. Никола с Финистом переглянулись, Сокол головой покачал да на Муромца глазами указывал, словно зарок давая, меч только вместе со старшим воеводой обнажить.

Вдруг из ворот к богатырям навстречу вышел Кощей с хитрою улыбкой тонкой.

– Подивился я на вас, молодцы русские… Так и быть, видя отвагу вашу да труд сердца некоторых тяжкий, открою вам тайну, что давным-давно мне учитель мой сказывал. Аспид – змей чудный, непростой, ибо нет меча такого, чтоб даже на чешуйке одной его чёрной хоть маленькую царапинку оставить, нет металла такого, чтоб стрелам наконечники разящие сделать. Даже меч-Кладенец, на который в душе ты своей, Муромец Илья, полагаешься, здесь бессилен аки палка простая с сучками. Но на радость всеобщую, на мою даже, можно Змея по науке сложной победить – боится он гласа трубного, что по долине разнесется, горы сотрясая. Как заслышит, то всяк разум до капли последней потеряет, биться по земле да метаться по воздуху станет, трубача слепо ища, истребить его нещадно желая. Уязвим в миг сей он окажется, коль сдюжите силой богатырской да щипцами с цепями его словите, то второй секрет мой вам поможет. Умертвить его можно токмо путём одним – сжечь дотла, а пепел над лесом, где окаянный живал, пустить, чтоб зелень ожила, а мать-земля силой вновь наполнилась, а живые, ядом Аспида отравленные, от власти тёмной избавились…

Нахмурился Илья, сын Иванов, на Кощея смотря из-под бровей косматых, хитрецу в словах его выискивая, да не находя. Заговорил тогда богатырь Муромский:

– Как же трубы такие особые сделать, чтоб их гласом змея спугнуть да врасплох застать?

Покачал головой Кощей, криво усмехнувшись:

– В корень зришь, княже. Тот, кто трубы такие ковал, в земле сырой, лет сто как почил… Да не злися, не злись. – Поднял руки Бессмертный, смотря с улыбкою хладной на озлобленного богатыря, Тихона Степановича, что за Финистом стоял да глядел зло, разъярённо на Кощея. – Знаю я место одно, куда мастер этот трубы сготовленные схоронил – место это возле Грота заснеженного… – усмехнулся Кощей, плечами своими под мантией поведя. – Не просите вы, да с вами я отправлюсь. Засиделся на месте одном, скука до костей пробрала… Покажу, где трубы прячутся, да научу, как их достать вам, молодцам…

– А не обманешь ли, случаем? – всё так же злобно смотря в упор, грозно, по младости, спросил Тихон, будто жар изо рта его с минуты на минуту вырвется да сожжёт всё вокруг.

Ледяной ухмылкой остудил его Кощей, насмешливо прищурившись, да говоря спокойственно:

– Коли погибели вашей желал, сто раз мог на поляне этой сгубить – сила моя в доме моём самая полная и немереная. А ты стоишь, Тихон, сын Степана, цел да невредим, стало быть незачем мне сиё…

– Довольно лясы точить, добры молодцы, – бодро вскинул десницы Муромец. – Веди, Кощеюшка, путь указывай к трубам, что змея сгубить помогут…

Двинулись в путь всадники, не столь скоро, как того хотели – кони устали да и Кощей к скачке хладно относился – только кости зря тревожить.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Скалы высокие в земле, что Кощею подвластна была, бесчисленно простирались вдаль. Много гротов да ходов потаённых за века образовывали, вились да ввысь росли. Разобраться во всех этих горных закоулках да пещерах с гротами – наука. Мириады молодцев бравых сюда ходили, карты желая составить да сокровище какое подспудно найти, однако все иль убегали восвояси, изнурённые, иль в закоулках каменных оставались, в скелет обращаясь.

Но Кощей по ходам извилистым скоро шёл – знаючи. От грота заснеженного двинулся Бессмертный на север, вход тайный быстро нашёл, что под тремя валунами запрятан от глаз чужих был. Дорожки в скалах потаённые богатырей в скором времени к гроту широкому да высокому вывели.

Слово здесь любое, даже шёпотом произнесенное, эхом дивно да славно расходилось, громче становясь. Посреди грота – вода была искрящаяся, голубая аки небо в самый пригожий день летний. Переливалась она, блестела, волнами мелкими, тихими, скалистую породу век из века точа лаской. Вода прозрачная да гладь спокойная дно глубокое песочное разглядеть давали да трубы, что будто бы комком маленьким на дне том покоились.

Встал Кощей на край скалы, в воду заглядывая, да, оборотившись к богатырям с ухмылкой своею, сказывать начал:

– Хоть и много уж воды с того времени утекло, как мастер в местах этих трубы волшебные, Аспида оглушающие, попрятал, да память моя свежее подснежника первого будет…

– Стало быть, – перебил его гулко Тихон Степанович, богатырь ещё младой да на словцо быстрый. – Просто нырнуть да достать трубы-то эти колдовские со дна надобно?

Рассмеялся Кощей, руки потирая да разминая, от края водного отошёл, на Тихона смотря с прищуром:

– Коли легко всё так было, стал бы я вам сказы зачинать? – усмехнулся он тихо, перстом тонким, костлявым покачав, будто дитё отчитывая. – Не стал бы. Хоть я и зовусь Бессмертным, да времени цену знаю, впустую его, родимое, не трачу и вам не советую. А сказ начал, ибо секрет здесь кроется – вода эта, голубая да искрящаяся, что живою да привольную кажется, заговорена магией древней, сильной. Войти в воду да невредимым при том остаться может далеко-о не всякий – знал мастер, трубы из сплава сказочного, дивного, делая, что работу его могут и во вред великий использовать. В воду войти без вреда сможет лишь тот, чьё сердце надвое разделено, да цельным осталось – человек, кто любит кого-то сильнее себя, и тот, кого любят также искренно да сильно, что любовь эта может саму смерть перебороть. Только такой человек невредимым в воду нырнет, до дна достанет, к трубам прикоснётся да наверх всплывёт привольно, и ни водяницы, ни кикиморы, что в песке до поры до времени таятся, его тронуть не посмеют…

Замолчал Кощей, богатырей взглядом цепким окинул. Тишина в гроте на короткий миг воцарилась, только мягкий плеск водный её нарушал.

Первым, шею свою потерев смущенно, заговорил вновь Тихон Степанович, сапогом своим песок на камне рассыпанный ковыряя:

– А коль нырнёт человек, а под сказ заговоренный не подойдёт? Коли он любит, а его – нет?

– Много судьба уловок тому бедолаге сготовила, – спокойно ответствовал Кощеюшка, мантию чёрную оправив. – Может статься, только воды коснётся, а изжарится весь – в пену водную обратится, коль нырнёт и целым останется – достать дна не сможет. Плыть усердно будет, а дно песчаное с каждым рывком его всё ниже, всё дальше будет, а как воздух закончится да всплыть он захочет – гладь его водная заговоренная остановит и удушится он под водою. А ежели дна и достанет, труб коснётся, то водяницы да кикиморы из-под песка, безлюбовного карасика учуяв, на него набросятся и… – Бессмертный присвистнул, будто говоря, мол, сам понимаешь.

Тихон пугливо назад отступил на шаг, руки вверх поднял.

– Илья Иванович, ради Бога, кто угодно, но не я! – вскричал юноша. Голос звонкий его от слёз дрожью пробился. – Кто угодно, но не я!

– Тише, тише, успокойся, Тихон. Молод ты ещё, огоди, не твоё время, тише… – Илья Муромец на оставшихся богатырей глянул, думу скоро думая. Жалостью сердце его сжималось от мысли одной, что ежели мальчишки его сердца свои не тем девицам отдали загодя, то погибнут сейчас неминуемо. Жестоко выходило, да нужны были трубы – князя Нарция да народ его спасти, Русь защитить. Не могло иначе быть – должны были они попытаться. – Ну что, соколики, есть из вас по воле доброй, своей, желающий?

Молчали все четверо. Сосредоточенно брови у каждого из богатырей сведены были. Никола о Зойке своей думу думал: сердцу его люба она была сильно, да вот только не глядела на него девица, каждый цвет али вещицу, что он ей в подарок приносил, смехом покрывала, головку свою миленькую воротила, ручкой дары отталкивала. Михаил Василич, мужчина крепкий, уже в боях всяких бывалый, вспоминал ссоры, что в избе ему женушка каждый день закатывала, брань поднимала, тарелки била. Любила ли она его столь же сильно, чтоб смерть побороть можно было? Не знал он ответа, а узнать – больно боязно было.

Финист шлем свой резной снял, кудри его светлые растрепались от того, но от мыслей не отвлекли волосы, на лоб упавшие. Вспомнился ему образ Ольгин, что так ярко да светло в памяти его явился сам собою, вспомнился ему мягкий взгляд её глаз ореховых, запах волос её русых, что полем да красками пахнут, голову кружа. Мягкие руки её вспомнил богатырь, что крест ему на грудь поверх кольчуги возложили, и улыбку искреннюю, лучистую, что в душе его береглась особо.

Поднял Сокол взгляд свой на товарищей вдруг резко – мысль ясная ему явилась – много лет на себя да на силу свою он полагался, тем стараясь славы немерено заслужить, подвиги представлял да балладами грезил, а это ли самое главное ли в жизни его было? Будь он хоть в шестистах стихах легенд восславлен, не помогло бы ему это в сей миг, ибо самая честная монета жизни – только любовь истинная.

Улыбнулся богатырь мыслям своим. Коли Ольга, мастерица с проницательными глазами ореховыми, с умом ясным, с сердцем златым да с душой чистой, ему не суженая, коль не полюбила его, пусть хоть благосклонно слезу утрет на весть о гибели его – не славы ради, а людям во благо, коль сдюжить он в момент сей не сможет.

Сердце его пело радостно, привольно, тайну великую о жизни разгадав, да в себе тайный замок отперев, что доселе от себя самого прятал – полюбил он мастерицу-кудесницу, полюбил искренне, на ответ даже не надеясь.

“Будь что будет…” – улыбнулся сам себе Финист, на Илью Муромца глядя да вслух говоря:

– Я пойду, Илья Иванович. Тиша – млад слишком, Никола – славный, ему жить да жить еще долгие лета, а у Михаила Василича четверо детишек – ему рисковать собой самой природой запрет положен… Да и вы ещё со своим сыном не нанянчились. А я – холостой да простой, – бросил скоро Финист шлем свой в песок, пояс с мечом отстегнул, латы сбросил и кольчугу через голову снял, чтоб отговорить его не вздумали – Николай уж и начал говорить про девиц хоровод да любовь с оборот, но богатырь его и не слушал. Сапоги свои наскоро сбросил да на товарищей ещё раз глянул.

Каждый его подошёл да обнял молча, по плечу хлопнув, будто силы так богатырской передать пытаясь. Один Илья Муромец, обняв Сокола, дружинника своего, которого он ещё мальчишкой знавал, горько проговорил тихо:

– Спасибо тебе, Финист. Пущай Бог Всемогущий тебе пособит, Соколик храбрый…

– Вы меня извините, коли что не так сделал когда… – только и ответил ему Финист с улыбкою своею привычной да как солнце яркой.

Кощей только в плечо богатыря толкнул, к воде ближе, на Муромца оборачиваясь да говоря тому вполголоса своего ледяного:

– Хорошо ты сделал, что троих с собою взял – один не сдюжит, ещё останется…

Горько на душе у Ильи стало, досадливо на Кощея он зыркнул, умолкнуть его заставляя вмиг:

– Ты не смей говорить так легко о том, чего сам не ведаешь, Бессмертный!

Финист к обрыву скалистому подошёл, в водную гладь голубую, лазурную да светлую заглянул. Легкость, что на сердце его в миг тайны открывшейся появилась, всё ещё была с ним. Душа его, будто наперёд зная, волнения все сгладила, хотя всё это время с момента в шатре, вплоть до минуты этой, только бурей и занята была.

Вздохнул Финист глубоко, перекрестился да крест поцеловал, проговорив тихо:

– Оленька, лада моя, только твоею любовью выживу да только тебе любовь свою дарю вовек…

И в воду вмиг со скалы прыгнул, дыхание намного задержав.

Пузыри воздуха всё тело щекотят, холодит водица прозрачная его всего. Открывает глаза Финист, тепло на шее от цепочки серебряной с крестом ощущая…

Жив – видит, руками да ногами шевелит.

“Жив!” – Сердце его не нарадуется, мыслям вторя, счастьем его всего охватывая аки плат нерушимый.

Скоро Финист оглядывается, дно примечая. Быстро руками своими, силушку в них богатырскую вкладывая, гребки делает. Диву даётся: с каждым гребком новым, дно песчаное всё ближе становится, в три маха доплывает он до труб громоздких, что тиною легкой от бездвижности долгой покрыты.

Ухватился легко он за них, силу свою, что ему Мать-Сыра Земля с рождения подарила, ощущает он ярко, как никогда прежде.

В одно движение в охапку огромные инструменты музыкальные сбирает, да от дна мягкого, песчаного, отталкивается. Легко всё делается, мягко да плавно, что Финисту даже кажется, будто бы вода сама его вытолкнуть поскорее старается.

Легко его гладь водная выпускает, товарищи трубы с радостными криками перенимают, сами его за руки хватают да на берег скоро вытаскивают.

Финист и сам, им вторя, улыбается – сердцем счастливый, душу поющую ощущая. Лицо от капель мокрых вытирает, воздухом быстро грудь его наполняется.

Илья Муромец, на колено с ним рядом присев, обнимает Сокола родимого, по плечу задорно ударяя, счастливо:

– Ох, Финист, Сокол Ясный, стало быть, счастье тебе большое поведалось в день сей – любит тебя суженая да любит так сильно, что смерть в воде заколдованной побороть сумела…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Звонкий гул тревоги раздался поутру, когда небо едва розоветь на востоке начало, а в городу ещё многие почивали да сон девятый доглядывали.

Ольга сна отчего-то в день тот не ведала: доселе ткани на столе своём раскладывала. Быстро платок на голову повязав, из шатра своего опрометью выбежала к воротам скоро направляясь. В дозор на ночь выходило по двое человек: на северные и южные ворота. Гул страшный, о беде надвигающейся извещающий, с южный врат грозно шёл, воздух утренний сумеречный будоража.

Добежав до ограды высокой, Ольга многих уж здесь повстречала – лица всех женщин да девиц бледны от страха были. Один дедушка Василь смотрел хмуро да здраво на башенке караульной на дальние просторы. Поднялась к нему Ольга скоро, боязливо в сумерки вглядываясь:

– Откуда ль беда?

Старичок лишь перстом к юго-западу указал, головой качая:

– Стало быть, кочевники прознали о беде в краях соседствующих, коль такое время для похода своего алчного выбрали. Что ж, слухами земля наша полнится…

Вгляделась девушка в указанное, да так и замерла напряжённо: войско пусть и не столь огромное, да сильное по поляне к вратам направлялось. Смело, никого не боясь, барабан их ударный звучал. Впереди всех, на коне чернеющем, возвышался известный разбойник – Лиходей Федька, как его во всех кругах кликали да знали. Сказывали, будто бы от одного горяченного удара его меча и деревья вкось разом падают и металл звонко ломится да и будто бы род его с Рогатым Соловьем да Соловьем-разбойником родственен.

Много сил богатыри русские тратили изловить его, прыткого, лихого, пытаясь, да впустую всё было, напрасно: и из клетки сбегал, из оков вырывался прямо перед судом честным, словно сквозь землю проваливался али ввысь облаком испарялся – всё хитростью брал. Разрушал да испепелял много земель западных, со своим войском кочуя да на месте одном далее недели не держась. Слыл он дюже хитрым, изворотливым, но человеком в кой-то мере слову своему верным, со своими понятиями, как у всех воровских водится – коль зарок даст какой – на княжество после поражения тяжкого не нападать али более леса северные не ломать – вовек того не будет.

Помнил всё это Василь Петрович, сведущий да здравый, оттого и мысль верная в душе его взыграла – ежели согласится Лиходей на поединок честный и проиграет, слово с него взять можно будет, чтоб Русь от нападков его спасти.

Оборотился старик к Ольге, что всё вдаль вглядывалась, хмурилась, план в уме прикидывая, да откашлявшись старчески, заговорил скоро-наскоро:

– Выслушай идею мою, мастерица-кудесница. Федька, лиходей он этакий, на слово хитер да изворотлив, но сговорить его – то моя задача будет. Славится он, окромя грабежей своих разбойных, сказом сделок твёрдым. Коль сдюжу, в поединке его честном поборю, так и славно нам будет – слово с Лиходея возьмем Русь нашу в покое оставить…

– Дедушка, не сочтите за дерзость, только как вы на него-то пойдёте! – всплеснула руками Ольга. – Вас беречь, родимого нашего, надобно! И думать о том забудьте… Я пойду…

Усмехнулся Василь в свою густую бороду, головой покачав:

– Больно ты на отца своего этим похожа, что не слово, то гранит нерушимый. Сдюжишь ли?

Взгляд ореховый силою полнится, страх дрожащий тем вытесняя:

– Коль надобно, так сдюжу.

Сердце её, что доселе билось сильно-пресильно, в миг, как заговорил с Лиходеем Василий, вдруг замерло. Жар по телу дрожью разлился – от макушки до пят пробирая. Резко всё во взгляде Ольгином до одного разбойника сузилось. Глаз мудрый, оружие да людей знавший, лазейку али слабость какую искал.

Силён был на вид разбойник: сложения крепкого, могучего. Ольга, на башенке караульной стоя, даже сверху вниз его рассматривая, прикинула, что, поди, на две головы он её выше будет, как скала могучая, невзирая на то, что и она сама девица была не низкая. Латы на нём славные, прочные да искрящиеся – огонь на караульных башнях на ночь зажжённый отражали, с узором заморским были, всего Федора крепко покрывали, почти что без зазоров – что скверно было, коль в поединке сойтись придётся. Меч разбойничий, к поясу прилаженный, в ножнах широких покоился, золотом да серебром расшитым. Яблоко, что верхушку черенка украшало, алым камнем в оправе заменено было.

Голоса Василия и Фёдора доносились до неё будто бы из-под водной глади, тонули в шелесте тетивы и стрел – четыре девушки, луки взяв, на башнях оборонные позиции заняли. Приметив это, Ольга словно очнулась, само собой руку на рукоять меча своего кладя. Холодил металл кожу приятно.

В разговор пропущенный девушка тотчас вслушалась, за противником внимательно следя, за глазами его черными, блестящими, из-под шлема резного виднеющимися.

– Ты смеёшься надо мной поди, Василь Петрович! – басом расхохотался Лиходей Федька, поводья коня крепкого натягивая и гарцевать его по кругу около башенки караульной пуская. – Мне сорока говорливая на хвосте принесла: ваши все к трусу-Нарцию несчастному отправились на выручку. А ты сказку про поединок мне сказываешь. Кто ж воином твоим будет? Али мальчишку каково шустрого меч держать научил и хвастаешь?

Весь отряд разбойников разошелся в многоголосом хохоте. Федька на это не улыбнулся, скорее оскалился, ряд зубов своих острых, кровожадных свету показывая. Вновь коня круг топтать по дороге пыльной перед вратами пустил он:

– Ты смотри, Василь Петрович, знаешь – я на бой всегда согласен, но токмо на бой хороший да чтоб не на жизнь, а на смерть идущий. А коли смеха ради, то не надо, избавь. Прикажу тогда своим орлам – снесут они ваш городишко, глаза мозолящий, с землицей поравняют. – Остановил разбойник лихой коня своего, на дыбы пустив, и голову набок наклонил, ухмыляясь, на Василия будто с превосходством заведомым смотря. – Кого ж ты мне на съедение дашь?

Ольга на старца оглянулась, рукоять меча сильнее сжимая. Глаза зелёные Василия сердились – видно то было, да голос его твёрдо и холодно воздух разрезал:

– На съедение тебе никого я не дам – сговорились мы на поединок, честный да бравый, а не на жертвоприношение, как ты сказываешь. Коль проиграешь, Фёдор, так заречешься оставить в покое русские земли вовек, коль выиграешь…

– Выиграю, выиграю, то труда не составит большого, – прогремел с хохотом ратным Фёдор. Василий прищурился, в оскал разбойничий вглядываясь. – А коль выиграю, то и данью вас славной обложу, в город войду за сокровищами блестящими да живыми. Все обчищу, сам озолочусь. – Поймав взгляд одной из лучниц – Марфы, жены кузнеца, Кузьмы Савича – подмигнул ей задорно. – Где же воин твой? Али спрятался?

Напряжённо сжала руку свою в кулак Ольга, не могла стерпеть то, как разбойник над старцем глумился, что ни слово – то яд али желчь. Хлестко развернулась она к лестнице, да Василий Ольгу легонько за рукав рубахи тронул, наклониться к нему принуждая:

– Помни, чему отец тебя учил, поляница, за глазами следи, да себя сбереги, Олюшка, нет сокровища человеческой жизни дороже… – шёпотом скоро промолвил он ей.

Девушка, нервно сглотнув, выпрямилась, кивнула да с башенки караульной к воротам скоро сошла, голос Василия Петровича сверху доносящийся слыша:

– Коль припомнишь богатыря Микулу Селяновича, то и выбору моему не удивишься, дочь его, Ольга Микулишна, тебя в поединке поборет, – голос Василия стих, ворота скрипнули, Ольга, платок с головы сняв и кому-то его в толпе бывшему сунув, перед разбойниками вышла, скрип затвора деревянного от ворот слыша. Заперлись – нет пути отступления. Холодный воздух заутренний ей ещё ледяней вмиг показался, хотя ланиты огнем от волнения горели.

Фёдор с коня соскочил, из-под подошвы сапог его высоких красных пыль дорожная клубами лёгкими вверх разлетелась. Присвистнул он, шлем резной свой снимая, на седло то прилаживая да на девицу посматривая.

Ольга старательно выпрямилась, подбородок гордо приподнимая. Стойко в глаза его черные посмотрела, словно страха и боязни в сердце её ни капельки не было. Напряженно рука её рукоять меча сильнее сжала, во рту металлический привкус сам собою явился. Тревога, по телу её мечущаяся, вдруг разом внутри живота узлом завязалась, заклокотала. Сердце сильнее забилось, что показалось Ольге вмиг, будто это на всю округу слышится, а не только ушам её.

– Удивил ты меня, старый! – хохотнул Фёдор, коня хлёстко в бок тыкая, чтоб тот к отряду его отбежал да сражению мешать не стал. – Ох, удивил, – ухмыльнулся он, поиграв плечами. Да вдруг меч из ножен со скрежетом достал. – Ну, коль зареклись мы на битву, то не будем тянуть. А ежели выиграю, поляница, быть может, и милость свою тебе отведать дам, пощажу – ты мне женой третьей станешь – мне по нраву такие…

Ольга, губы плотно сжав, чтоб слов неосторожных попусту не сказать, свой меч обнажила. Звон металла родной, будто музыка боевая, её ободрила. Медленно на пыльную поляну, что около ворот была, вышла она.

Позабавила её самоуверенность немереная разбойника, ловко меч она покрутила, затекшую от напряжения кисть разминая:

– Говоришь ты смело, будто загодя исход знаешь. А исход одному Богу известен. – Фёдор хохотнул басом, также в глаза ей смотря да с ухмылкой по кругу идя.

– Коль кого из моих орлов спросишь, то узнаешь – я для них бог! – оскал его, что из-за усов да бороды чёрной косматой проглядывался, вблизи Ольге зубами волчьими вдруг показался. Звон самодовольный в голосе его заслыша, перехватила она меч свой удобнее, будто продолжением руки его ощущая, в сердце её трепетно пустота сосредоточенная разлилась. В миг сей, не убирая “улыбки” с лица обозлённого, свёл брови свои чёрные Фёдор. – Но довольно зубы заговаривать, пора и мечу свободы дать…

Фёдор бросился вперёд, широко занося свой меч. Ольга, встав в стойку и замахнувшись, расположила клинок свой в той же плоскости, дабы удар нивелировать.

Первый звон разнёсся вокруг. Сила удара мужчины оказывается столь сильной, что даже несмотря на выгодную боевую позицию, мастерица отшатывается, чуть не падая.

Женщины да девушки, стоявшие на караульных башнях, ахнули – кто закрыл лицо руками, кто, наоборот, испуганно смотрел во все глаза, не в силах отвести взгляда. По компании разбойников пронеслась лишь серия усмешек да тихих коротких замечаний.

– Дивно, – Фёдор усмехнулся в свою бороду, жадно наблюдая за тем, как мастерица оправляет длинную косу за плечо. – Дивно для девицы, что впервые меч увидала. Но не столь дивно, чтобы одолеть меня, золотко.

Ольга щурится, в глаза тёмные оценивающе глядя. Дума скоро да, на зависть временам спокойным, чрезмерно ясно думается – осознаёт она прекрасно, что силой громадного соперника взять не сможет – так то и не нужно. Всему судей будет две – скорость да выносливость.

Губы сжав, быстро Ольга шаги вперёд делает, меч умело да скоро занося. Разбойник отбивает, вкладывая в каждый новый удар силы немерено, клинки так и скрещиваются, сталь в воздухе гулко поёт. Бьёт Ольга скоро, стараясь вблизи всяк удар ослабить – два шага вперёд делает, нисходящими ударами рубящими меч Фёдора жалует. Но мужчина бьёт с силой новою, что Ольге меч приходится быстро перехватить удобнее и уже удары блокировать, три шага назад скорых девушка делает, пока Фёдор, будто медведь, что от огня через лес бежит – всё на своём пути сносит.

Идёт он напористо, дыша скоро, поверхностно. От ударов его, руки Ольгины гудят непомерно. Фёдор в бороду свою усмехается, рубит наверх, победы заветной ожидая. Да вот только, отбив очередной удар, девушка от последующего уклоняется, быстро вбок уходит и по незащищенной ноге противника выше сапога его расписного красного в бедро острием бьёт.

– Лиса! – с криком Фёдор на неё оборачивается, прихрамывая, за спину не давая уйти. Украдкой рану на ноге оглядывает, да ткань штанов порванную. Ободряясь деланно в душе, смеётся надрывно, раскатисто, чтоб девицам на башенках караульных больно радостно не было, мол, жив, гибнуть не собираюсь. На Ольгу зверем смотрит, щурится, примечает, что та дышит скоро да неровно. – Лиса изворотливая, лиса хитрая. Ничего, и не таких ловили и рубили…

С новой силой идёт он в атаку, с новым звоном мечи их, обменявшись ударами скорыми, скрещиваются. Давит Фёдор силой своею на клинок, меч его длинный по плоскости наклоняется, почти что у лица Ольгиного оказывается. Девушка руки свои до предела, до дрожи напрягает, невзирая на боль в них бушующую ещё с первых гудящих ударов. Упрямо ногами в землю-матушку упирается, тянет. В голове её быстро проносится, что сейчас, ежели силы не хватит, всё и закончится.

Дыхание её замирает на миг, тревога да страх с новой силой внутри узлом затягиваются. Резко вперёд она подается. Клинок разбойничий длинный скользит, щёку её задевая, но легко, едва полоснуть успев. Увернувшись от второго удара, на сей раз привольного, рубящего, Ольга, губы от боли сжав – пот солёный на щеке саднит сильно, в наступление идёт – удары в разных плоскостях нанося, изматывая.

Фёдор, каждый свой финт мечом словом каким бранным сопровождая, усмехается всяк раз, как Ольга его ударами бравыми потчует. Перехватив меч удобнее, удается девушке чуть задеть его в плечо незащищенное, однако тут же разбойник чуть её с ног своим ударом не сшибает.

Запоздало она, чуть пригнувшись, мечом защищается, тот скользит неудобно, что Фёдору труда не составляет придавить его резко к пыльной земле ногой.

Не давая девушке опомниться, быстро он её хватает за длинную косу русую, тяня вверх, меч к груди её прижимая, вынуждая или клинок придавленный выпустить и в живых остаться, или потягаться на смерть.

– Ошиблась ты, дѐвица, в миг, как со мною тягаться вздумала, – шипит он ей на ухо, желваками играя, губы в улыбку растягивая. Тянет косу выше, сильнее. Запрокинув голову, до боли зубы сжимая, Ольга отстранённо в небе первые лучи солнечные примечает, будто бы и не борется сейчас не на жизнь, а на смерть, шум в толпе слышит да гомон, на уши давящий. Что-то в небе несказанно родимым ей видится, до боли знакомым да близким.

Вдруг, меч из руки выпустив, резко вниз она подалась, из голенища сапога слепо нож свой изогнутый выхватив, да так и резанула по косе, меч мужчины заторможено от удивления занесенный тем же ножиком отбивая.

Меч свой оброненный подняв, ровно в стойку она становится, дыхание тяжёлое, сбитое унимая. Волосы ныне короткие, от природы да от косы волнистые, мягко лицо её завитками обрамляют, чело от пота усталого, измотанного блестит.

Фёдор, что немного обомлевший так и стоял на том месте, с секунду на косу в пыль упавшую смотрит, а затем усмехается громко:

– Стало быть всё – проиграла ты, девица. – Оборотившись на караульную башню, разбойник в лицо Василию сосредоточенному захохотал басом. – Отпирай врата, старик…

– Плохи дела у людей твоих, Фёдор, коли ты человека мёртвым считаешь токмо ежели ему волосы остригли, – серебряно рассмеялась Ольга, меч разгорячённый в битве удобнее рукой охватывая, слыша на слова свои смех девичий да смешки разбойничьи. Усталость её да боль от раны на щеке в утренней прохладе на второй план пятятся, сердце спокойнее биться начинает. – До смерти зарекся биться, а сам живого за мертвеца почитаешь – дело ли…

– Ты мне, лиса-плутовка, не указывай! – сердито голос повысил Лиходей, плечом раненым ведя и меч из руки в руку перехватывая. Да ближе к ней подходя, с каждым шагом быстрее. – Не смей!

Ольга от удара укорачивается, клинки со скрежетом друг о друга бьют.

Василий легко усмехается в бороду свою серую, замечая, что сила удара Фёдора уже не та, что в начале, а скорость та же, однако ж клинок Ольгин сверкает не хуже прежнего. Звон серии ударов будоражит стайку воронов на соседней опушке леса и взметаются птицы в воздух, убежища там ища.

Наконец Ольга момент выгадывает, когда грузно противник её идёт, когда повернуться он быстро точно не сдюжит, мечом ошалело размахивая, рубя. Увернувшись, она мечом своим по его клинку ударяет со всей оставшейся силы – крупица к крупице ту собрав тщательно. Отлетает сталь разбойничья, крутясь в пыль падает, а Фёдор, на ходу не удержавшись, силой удара колеблемый, на колено припадает.

Ольга меч к его шее подносит. Металл холодит даже на расстоянии перста. Фёдор, в бороду косматую рассмеявшись, глаза на девушку поднимает:

– Что ж застыла аки фигура из мрамора? Руби! – Крикнул он басом своим. – Али не знаешь как?

Ольга устало глаза прикрыла на мгновение, на шаг затем отступая, слыша, но стараясь не замечать, вдохи с башенок караульных доносящиеся. Рукавом рубахи, что пылью дорожной, в бою поднятой, испачкана, лицо от солёного пота да крови на щеке мокрое вытерев, жажду усталую всем телом чувствуя, проговорила она, силясь, стойко:

– Ведаю я, как голову с плеч рубить надобно – в том науки нет никакой. Только это вы к нам нагрянули, смерти да наживы ища. Вы к воротам города явились, открыть их для своих целей требуя. Вы грабежом, рабством да смертью угрожали. Вы… А мне твоя смерть без надобности – живи вдоволь, тем паче, может Бог на путь правильный наставит. – Хлёстко меч свой в ножны она убрала, в глаза тёмные вглядываясь. – Мой бой с тобою окончен. Ежели твой – нет, то сам руби. Меча я из ножен боле не достану, всё по совести было…

Ольга на шаг назад отступила, зарок себе дав – прямо держаться, хотя от усталости да измотанности ей рухнуть на землю желалось сильнее даже, чем глотка воды прохладной, живящей.

Слышались со стороны разбойников перешёптывания скорые, боязливые да ропотные, но как только поднялся с земли Фёдор, вмиг все замолчали. Все на башнях караульных бывшие на Василия повернулись, слова его ожидая.

– Что ж, коль слово дал, так сдержу, – устало да меж тем твёрдо басом сказывал Лиходей, то на Ольгу, то на старца смотря. – Стало быть живи, Русь, привольно. Ни я, ни люди мои в края ваши с целью превратной не ступятся. Слово моё в том порукой будет…

Ольга, выдохнула спокойно, коротко кивнув. Сердце её радовалось этим исходом, Бога счастливо благодаря. Позади неё раздался лёгкий лязг и глухой деревянный стук, не оборачиваясь, она улыбнулась, понимая – открылись ворота города. Она могла дойти до своей маленькой избы, глотнуть прохладной воды и лечь спать.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Любо Василию на город смотреть, что под солнцем ясным стоит крепостью бравой. Везде жизнь да радость пребывает – дети радостно в огороде капаются, играют мечами деревянными, на лошадках из дуба да липы скачут, конницей себя воображая.

Дивно – и не скажешь, будто в крае соседнем беда столь большая приключилась, что помощи гордый князь Нарций просить изволил.

Оперевшись на палочку свою витую, старичок, с каждым встречным человечком раскланявшись, медленно по голоду идёт, за порядком следя. И славно душе его – в той мере, что военным положением да охраной города может быть положена полководцам – счастье играет, да вот только дойдя до шатра мастерицы Ольги, примечает Василь странность.

Пуст шатёр, одинок – редкость для такой хозяйки, как Олюшка. Обернувшись, встречных девиц-красавиц старичок опрашивает, стараясь выведать, куда мастерица запропастилась, да только все девушки смеются звонко, невпопад украдкой, отвечают, будто бы портретница за водой минутки три назад отправилась – в колодце дальнем, лесном, ведёрком водицы черпнуть.

Важность да нескладность в том видя сердцем своим мудрым, идет Василь скоро, палочку свою быстренько переставляя, к тропке лесной, что в вечерок сей жаркий аки спасение является – тени в лесу всегда привольно.

Недолго старче идти пришлось, дойдя до липки надтреснутой, где свито гнездо у малиновки, слышит ухо старческое всхлип надрывный.

Обернулся вокруг Василь, в зелени русы волосы быстро примечая, сошёл с тропки, Ольгу увидав. Сидела девица, ноги к груди поджав, голову в ладонях спряча. Плечи её дрожали.

Василь ближе подошёл, по имени окликая. Подняла глаза на него Ольга, а лицо её от слёз всё мокрое, так и ахнул старичок раздосадовано, горько, от всего сердца:

– Неужели? – с состраданием покачал головой Василь. – Уж не слёзы ли это горючие? Олюшка, милая, выиграла ты сражение то страшное, всех нас защитила да себя в обиду не дала – отчего ж плачешь?

Девушка стыдливо слёзы рукавом рубахи вытирает, силясь улыбнутся, но вдруг вновь плечи её сотрясаются, воздуха спазмически легкие лишаются. Горько сердцу, и сжимается оно боязливо от этой горечи, прячась.

– Али волос утраченных жаль стало? – догадливо спрашивает старичок и, за глазами ореховыми внимательно наблюдая, понимает причину ясно. – Господь с тобой, Ольга, что за глупость такая…

– Да кому ж я такой нужна-то буду? – сквозь слёзы рассмеялась она тихо. – Без косы – девичьей красы… Все в деревушке улыбаются да кивают, мол, благодарствуем тебе за спасение, но коль только пройдёшь чуть поодаль – шепчутся да смеются… Душно оттого мне там… Но не думайте обо мне хорошо столь – не косы мне жаль, дедушка Василь…

Улыбнулась она горько, на собеседника смотря открыто. От лучей косых солнечных, вечерних, щёки её мокрые искрились да блестели.

– Сижу я здесь да по слабости своей себя жалею… Грешно, но никак не могу тоску эту в сердце унять. Что, коли вправду… – осеклась она, хмурясь, слёзы подступающие чувствуя. – Коли вправду, как девицы сказывают, без этой “красы девичьей” и не взглянет уж более…

– Глупости голову твою занимают, да судить тебя не смею – все мы люди, все слабости сей подвержены, – с грустью да твёрдостью Василь выговорил. – Сердце своё по пустяку сущему мучаешь да говору людскому важность чрезмерную придаешь, хотя загодя душой знаешь, что поступила правильно – сам то я видел, ни секунды не колебалась, ножом быстро по власам вмиг прошлась – всех нас удивила. Душой ведаешь, что кто люб искренне на то даже и не взглянет, а кто наживы да суеверной награды в том ищет, то отступится вмиг. Благость судьба тебе в том послала, а ты горюешь, слёзы жгучие понапрасну льешь, дело ли! – по-доброму рассмеялся он тихо, старчески, улыбку мягкую на лице её задумчивом замечая. – Веришь, мастерица-кудесница?

– Как вам не верить, вы старше да мудрее меня непомерно… – покачала головой Ольга, вновь слёзы остаточные рукавом вытирая, в сердце своём покой мягкий ощущая, теплом по телу разливающийся. Да вытерев, рассмеялась вдруг звонко, серебряно. – Шутка знатная ведь получается: загадала я Соколу от себялюбия избавиться, а в зеркало глянуть, в сердце своё, напрочь и позабыла. Славный урок вышел…

С улыбкой Ольга на небо безоблачное глаза подняла, холодок ветра вечернего ощущая. Солнце к горизонту уже клонилось, одаряя мир последними жаркими лучиками.

Василь сосредоточенно в глаза её вглядывался, перемену в них хорошую примечая. Взгляд ореховый сильным вновь сделался, будто огонь внутри, волю могучую отражая.

– Отец да мать гордились бы тобой, Ольга. Поляницей ты уродилась, да мастерицей-кудесницей живешь, – мягко заметил он ей, бороду седую рукой оправляя.

– Стало быть, Богу угодно это. – Улыбнулась она, на косой закат в облаках играющий вдалеке смотря.

Душа её вдруг запела песнею яркой да славной, добротой и счастьем наполнившись. Отчего вот только – Ольга не ведала, да и ведать никак не могла. А меж тем, в краях северных уж туман да тучи чёрные рассеялись, змей Аспид, трубным гласом оглушенный, испепелён был, в пыль обращён да развеян над землями, под игом его находившимися, и богатыри в княжество русское родное из земель Нарция дружно с песнею победителей собирались…

IV

Ясно да привольно светит солнце яркое на голубом безоблачном небосводе. Всё княжество русское щедро оно осыпает теплом да лаской.

Греет солнышко пригожее каждый камешек и каждую гору, каждую речушку и каждое море. Греет оно одинаково, различия не делая, и тружениц, что в полях уж спозаранку траву с песнею бойкой косят, и ребятишек, что, смеясь, шутки ради, сбегаются к главному колодцу, подражая взрослым.

Греет светило также и крылья голубя белого, что над колодцем кружит да на руки шершавые Василия Петровича садится, позволяя старику снять с лапки своей записку берестяную.

В миг, когда дедушка Василь печать сургучную княжескую ломает да разворачивает скрученную бересту, горожане все, собравшиеся поутру у колодца самим велением судьбы, замирают: перестают женщины переговариваться о своих заботах да о слухах новых, девушки, что украдкой, краснея, шептались друг с другом о тех, кто сердцу их люб был, вздрогнув, замирают бессловно. И даже ребятишки, поднимавшие шум и гам, благоговея, умолкают, с дрожью ожидая вестей.

Щурится Василь, в буквы вчитываясь, хмурятся брови седые его с каждым движением глаз. Читает он не спеша, вдумчиво, рукой бороду свою длинную оправляя да умом о новости помышляя. С момента, как дружина в княжество Нарция на выручку отправилась, много времени прошло – шутка ли, уж четыре Луны полных – а весточек никаких и не было. Оттого сейчас все жители на голубя белёсого насмотреться не могли, в душе своей хоть его появлению радуясь, да тревогу неотступную за судьбу неизвестную богатырей чувствуя.

С замиранием, неотрывно на голубя и дедушку Василя и Ольга смотрела. Стояла девушка прямо у самого каменного бортика колодца, только зачерпнув в нём водицы хладной во второе ведро. Десница её, краски, уголь да меч знавшая, крепко рукоятку ведра сжала, сердце выжидающе замерло, узлом волнение в груди заклокотало. Но от души в тот же миг тепло по всему телу разошлось – будто ветра дуновение шепнуло ей, будто солнца лучик ласково подсказал, будто плеск воды колодезной прошептал: “Жив, сдюжил, будь покойна…”

– Живы наши добры молодцы, без потерь, но с трудом победили Аспида и с песнею в края родные выдвигаются! – огласил наконец Василь, громко для голоса своего старческого, твёрдо, будто бы воля вся его в слова перешла. Радостно дети завизжали, женщины, счастливо улыбаясь, вновь начали переговариваться в голос, поздравляя да гадая, о ком и как былину сложат, а девушки быстрее ветра к дедушке Василию подбежали да лист выпросили, зоркий глаз видел, что там более трех строк на бересте есть. Василий передал им записку, смеясь тихо в свою густую бороду. – Много здесь ещё писано, чай то писаря нашего, Стасия, дело… читайте, глазки молодые…

Ольга радостно вздохнула глубоко, счастливо улыбаясь – душа её пела, будто бы физически восторженно ощущая, как счастливое упоение её нежно окутывает, теплом по всему телу разливаясь. От избытка чувств, на глазах мастерицы слёзы появились, переполнившись, по ланитам покатились, холодя, и Ольга, не стыдясь их вовсе, улыбаясь радостно, утёрла их. Встретилась взглядом в этот миг она с дедушкой Василем, что улыбнулся ей сердечно добро да кивнул коротко. Кивнула и мастерица ему в ответ.

Вокруг стоял шум и гам – каждый говорил с соседкой, а дети дергали своих сестриц юных за подол юбок, прося читать им берестяное послание громче – во всеуслышание. Девицы на это смехом заливались, береста ходила из рук в руки и каждая по строчке читала:

– Посмотри, посмотри,– Груня, румянясь, говорила звонко Тате: – Пишет, что тьма этого воинства тёмного была – целая тьма!..

– Ты лучше читай, где про трубный глас писано, – отзывалась ей Татьяна, перехватывая бересту. – “Страшен глас поднялся, будто бы горы да сама сыра земля сотряслись, что зверь окаянный словно уму-разуму лишился, загорелись его очи огнём, полыхнули, обжигая всяк…”

Лист передался дальше из рук девичьих. Глаша, глазами быстрыми дальше читая, руками всплеснула:

– Так Аспида победить Кощей помог! Вот дела, не думала, не гадала…

– Обожди ты! – рассмеялась ей другая красна девица, Маша, дочка купеческая. – Ты лучше читай здесь, где про возвращения князя Нарция говорится… “Как рассеялись тучи тёмные да над княжеством, как развеяли добры молодцы над землёю, ядом Аспида отравленными, пепел чудища – тайное явным вмиг сделалось, развеялись чары зверя и солнце яркое, тьму сгоняющее, воссияло стойко… С гор высоких, лесами богатыми славящимися, в терем свой вернулся князь Нарций с красой-женой да со своими тремя дочерьми…”

– А ведь дочери княжеские такой красы неписанной, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать! – замечает Глаша, по-девичьи томно вздыхая – сердце её будто бы чует, предрекает. В волнении она косу свою, как смоль чёрную, в руках сжимает да внимательнее к словам рассказа берестяного прислушивается.

– “С благодарностью князь Нарций к дружине обратился, дары богатые им за помощь посулил, ибо знал, что змея побороть – задача непосильно трудная да сложная была… Самого бравого богатыря, доблесть которого сравнима со светом солнечным, а удаль – с ветром ретивым, у князя Ильи Муромца спросил, да назвал тот самым бравым богатырём дружины своей Финиста, Сокола Ясного…”

– А я говорила! Говорила, когда цветы собирали! – разрумянилась окончательно Татьяна. – Самый храбрый он да пригожий!

– Да обожди голосить-то, Тата, дослушай! – в сердцах топнула ножкой в красном сапожке Маша, бересту ещё более разворачивая. – “Князь Нарций улыбнулся ему благосклонно да дарами его озолотил и в знак благодарности предложил выдать ему в жены одну из дочерей своих пригожих…”

– Как? – разом удивлённо вскричали девицы у колодца да так громко, что женщины на них шикнули.

– Как? – завторили ребятишки, что вокруг девушек бегали.

– Так писано… – растерянно пробормотала Маша, дочерь купеческая, потерянно по сторонам на лица, её окружавшие, печальные глядя, да вдруг сама собой приметила она Ольгу, что рядом совсем была, у колодца с Марфой стояла спокойно, воду той помогая зачерпнуть. Счастливо глаза девушки-мастерицы светились, улыбка милая, кроткая, неизменна была, что аж досадно Маше на неё стало – слышала мастерица слова её, а в лице не изменилась – и с досады дальше читать она начала. – “Но отвечал ему богатырь…”

– Что, что отвечал? – в нетерпении запрыгали дети, воспринимавшие бересту будто сказку. Вновь вокруг поднялся шум да гам. – Что отвечал?

Василий бороду свою огладил, на палочку опираясь, к колодцу ближе подошёл, на Ольгу смотря да с Марфой, женой кузнеца, здороваясь.

– Вижу по глазам твоим, Олюшка, что сердце твоё счастьем полнится, – осторожно приметил он ей, останавливаясь.

– Как не радоваться, ежели они Аспида побороть смогли? Счастье великое, что людям пособили да сами живы остались – вот и радостно на душе мне, – рассмеялась Ольга в ответ, прилаживая к полным вёдрам своим гнутое коромысло дубовое да поднимая его привольно. Волосы её короткие русые от дуновения ветерка всколыхнулись.

– Отчего ж ты с девушками бересту не читаешь? – вопросил старичок, с улыбкой спокойной, отческой.

Мастерица едва на девушек взглянула украдкой, что бересту из рук в руки передавали да пытались ребятишек галдящих успокоить:

– Написать многое дозволено, да правду лишь при встрече узнать можно – по глазам да по голосу, – улыбнулась она кротко.

– Любопытство порой тяготит силою темною – то верно, – откашлявшись старчески, заметил Василь. – А береста всякое стерпит – и ложь чёрную, и правду чистую…

Кивнула ему Ольга благодарно, напутствие в его словах чувствуя. Разминулись они – каждый поутру своей дорогой пошёл: мастерица – к избушке своей маленькой, чтобы воду снести, Василь – город проверить. И у каждого на душе спокойно было.

Но не успела мастерица и двух шагов от колодца сделать, как слух её невзначай уловил громкие выкрики девичьи:

– “Отвечал ему богатырь: благодарствую тебе, князь, за предложение твоё. Дочери твои взаправду красы неписанной, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать… Да сердце моё уж суженной отдано, ладе моей, что сердцу моему люба…”

Замерла Ольга, слыша, как от этого вода в ведрах хладная всплеснулась да чуть за край ведер не перелилась. Вздохнула она глубоко, глаза прикрыла на миг короткий, да в то же время нескончаемый, сладостно длинный. Нечто глубоко в душе её затрепетало счастливо от слов этих, подсказывая: правда в словах сих, на бересте писаных, заключена.

Улыбнулась девушка радостно, искренне, да перехватив коромысло удобнее по пыльной тропке дальше пошла, на мир сущий взирая. Солнце ввысь поднималось с каждой минутой, по-утреннему со стуком звонким отворяли окна во всех избах, птицы, перекликаясь, по небу летели – благодатно да счастливо на душе Ольге от этого сделалось, но чего-то всё же чувствовалась нехватка – будто картина полная, да без одной детали малой.

Примечает мастерица, ближе к избе своей уж подходя в небесах светлых сокола летящего – птицу свободную да бравую. Болью колкой, короткой в сердце это отдаётся, и осознаёт Ольга явственно эту “малую деталь недостающую” – мысли её вмиг к образу любому взметнулись аки птица увиденная, к Финисту, Соколу Ясному.

Улыбнулась она чувству своему, что в сердце мягко покоится полно, любовно, всепоглощающе сглаживая волнение, с тропки в траву по-утреннему росистую сошла, чтоб соседок своих пропустить. Кивнули они друг другу – Настасья да Дарья спокойно, дружелюбно, Ольга привольно да счастливо, искренне, коромысло держа ровно, чтоб водицы колодезной не расплескать даром на траву и без того мокрую.

И Дарья Филипповна, и Настасья Демидова с месяц назад к ней в шатёр-мастерскую хаживали, портреты деток своих заказывали – помнила это Ольга ясно, ибо каждого, с кого картину писала – в сердце свое помещала, не чужими уже считала.

Улыбнулись да и разминулись они на тропке. Ольга к избе своей уж почти подошла, да вдруг слух её, хоть и от природы не самый острый, будто нарочно, фразу позади небрежно вслед оброненную заслышал:

– Была краса, а ныне – позорница, одна стыдоба…

– Ох, Дарьюшка, и не говори. Что гутарить – теперича всё, до старых лет ей с кошкой да у окошка сидеть, милости судьбы ждать, что сжалится кто…

Оглянулась мастерица резко на два силуэта, что по тропке шли спокойно. Горько сердце её сжалось, словно ударили её, а не слово простое сказали. Больно было ей даже не столь от слов, сколько от того, что сказаны были они в спину, а не в глаза, сказаны вполголоса, но не тихо, сказаны резко да обыденно и вдобавок ещё и людьми не чужими.

Плотно губы сжала Ольга, боль в душе унимая, в избу зашла да вёдра с коромыслом по местам сложила. Вздохнула она глубоко, зарок себе давая – по мелочам не обижаться – всяк человек слабости подвержен, нельзя его за то судить.

У окошек открытых – чему честным людям, за богатствами не гонящимся, боятся – шорох застенчивый послышался, детские голоски друг на друга зашептались вполшепота.

– Тише, не шуми, Ярка!

– Сам ты шумишь, я не шумлю… – обидчиво прошептал в ответ голосок девчачий. – И сам ты тише, а то ходишь как медведь!

Ольга рассмеялась серебряно, к окну подходя да вниз выглядывая.

– Отчего крадётесь, люди добрые? – с улыбкой мягко спросила она, видя двух соседских ребятишек: Ярославу, девочку-озорницу, младшую дочь купеческую, да её соратника и спутника верного Алёшу. Обоим им минуло седьмое лето отроду, славились они всем любознательностью безмерной и энергией неиссякаемой, словно родник в лесу.

На голос Ольгин они воровато вздрогнули, на неё глаза поднимая робко, но от улыбки мягкой, спокойнее им стало. И Ярослава и Алёшка выпрямились, что по росту почти до края окошка доставали, и тоже улыбнулись в ответ.

– Мы не крадёмся, мы тренируемся, – осмелев, деловито уточнила девочка, оправляя свою ярко-красную юбку.

– Да, – вторит ей Алёша, руки на груди сложив. – Подрастём – в дружину пойдём…

– Ну, тогда я спокойна, раз у нас такие защитники будут, – улыбнулась им Ольга, опираясь на подоконник. – Не зайдёте в гости? Я могу самовар затопить, леденцы вам дать…

Мальчик с девочкой переглянулись, смущенные. Алёша носком сапожка чуть землю ковырнул, головой мотнув:

– Спасибо Вам, за доброту да гостеприимство, но токмо мы это… не на чай пришли…

– Мы вопрос задать хотели! – радостно продолжила Ярка, смущение свое вмиг забывая и снова смеясь вольно.

Ольга поощряющее улыбнулась: любопытство праздное до добра не доводит, а вот любознательность – всегда в почёте, оттого дети, что знания приобрести всяк стараются, добрые чувства в ней вызывали:

– Что ж, коль вопрос – так задавайте.

Воцарилось молчание – доселе бойкие, Ярка да Алеша, замялись. Дети поочерёдно толкнули друг друга, сердито хмуря бровки. Наконец Ярослава, вздохнула, заговорив:

– Мы это вчера услышали, да прийти побоялись – поздно. Услышали, а сами-то не знаем. Вот отчего… – она запнулась, смущенно опуская взгляд с Ольги на траву у избушки, – Отчего ткачиха, что с земель западных вчерашнего дня явилась, Мира, кажется? – Ярослава обернулась на друга, но тут же махнула рукой. – Пустое, как её зовут, она мне не нравится…

– Ярка, ты словно не говоришь, а рубишь: не серчай на людей понапрасну, всяк ещё исправиться может, – осторожно заметила ей мастерица, поудобнее на подоконник опираясь. Волосы ныне короткие да волнистые вперёд, ланиты приятно щекотя, спадают, Ольга прядку за ухо заправляет.

Ярослава тем временем, ножкой топнув сердито, продолжает:

– Всё равно мне она не по нраву… Но дело в другом – вчерашнего дня, вечером, мы с Алёшкой слышали, Мира эта взяла да спросила у Антонины Саввишны: “Верно ль я слышала, будто мастерица эта, что портретами славилась, опростоволосилась да позором себя покрыла…”

Ольга внутренне вздрогнула, дыхание задержав. Ожидала она вопроса простого, как раньше – куда птицы по небу летят, отчего дождь на землю капает, а не наоборот… Сердце её снова тиски боли да горечи сжали сильно, глубоко её себя заставить вздохнуть вынуждая.

– …Я у кого не спрошу, почему она так грубо говорит да что это означает, отчего это – все молчат аки рыбы да смеются, Алёшка спрашивать пробовал – его гонят… Вот мы и надумали, Вас спросить, ежели за большую дерзость не сочтёте…

Девочка умолкла, стыдливо румянясь да в глаза погрустневшие ореховые смотря. Больно Ольге было осознавать, что всяк теперь на её волосы обрезанные смотрел да грех в том и позор подмечал, будто судья самый высший. Дума эта сердце её захватила. Молчание короткое вокруг неё да детишек повисло, будто туман густой, в который войти легко, а вот выйти – задача сложная, почти нерешимая. Как только вопрос свой Ярослава задала, невмоготу девушке стало в глаза ей смотреть, оттого смотрела Ольга на траву ярко вокруг избушки её маленькой зеленеющую, к солнцу ввысь тянущуюся день ото дня, смотрела да сердце свое вновь бушующее унимала.

Силы в себе нашла – кроха к крохе волю собрав – подняла дружелюбно глаза она на детей, улыбнувшись им мягко, как каждый день делала, в голос нежность и понимание вкладывая, заговорила:

– Это означает, что часто люди поверьям больше души своей верят и оттого страдают, в лабиринт ветвистый заблуждения входя да в ловушку его попадая…

– Значит… – медленно проговорил Алёша, почесав задумчиво затылок. – Так говорят только от того, что Вы волосы тогда остригли? – на кивок Ольги, он даже подпрыгнул от негодования. Ярослава сердито свела бровки, глаза её янтарные блеснули в лучах солнечных, будто бы огонь. – Но ведь это глупо!

– Не сердитесь вы на тех, кто в ловушке заблуждения страдает. – Спохватившись, Ольга наклонилась ниже, мягко касаясь Яркиных волос пшеничных и каштановых, коротко остриженных волос Алеши. – Пожалейте вы людей таких, ведь не ведают, что душа им сказывает, а только говором чужим да мыслями не своими слова заветные заглушают… – она улыбнулась детям, с радостью замечая, что выражения лиц их смягчались, хоть искры негодования ещё и виднелись в глазах. – Огодите момент…

Быстро к столу она метнулась – благо избушка маленькая, шага три сделать и всё – достала из коробочки два леденца-петушка да к окну вернулась, к детям наклонившись.

– Вот, возьмите, соловушки, да добрее к людям впредь будьте…

Ярка досадливо заслезилась, хотела было что-то сказать, да леденец молча взяла, лишь кивком поблагодарив. Алешка улыбнулся с грустью малой, да всё же голос его бодрей звучал, чем с минуту назад.

– Спасибо Вам, Ольга Микулишна. – Мальчик легонько толкнул локтём Ярославу, и та едва слышно проговорила то же самое. – Вы только на нас не серчайте, мы не знали, не хотели…

– Алёша, пустое, не беспокойтесь и не грустите. – Улыбнулась она, ещё раз наклоняясь и легко, заботливо ероша им волосы. – Ступайте, пусть день ваш будет счастливым да пригожим…

Дети кивнули, тепло улыбнувшись ей в ответ и побежали вниз по пыльной дорожке. Сначала бежали просто, потом – Ярка, кажется, задумала догонялки, и они пустились во всю прыть вниз, к колодцу, что стоял посреди городка.

Ольга улыбнулась, смотря им вслед. Но сердце её, как она ни старалась, бушевало горестью. День ото дня всё сложнее ей оставаться меж людей было, что вслед ей шептали суждения свои.

Всё также стоя у окна, оперевшись на деревянный подоконник, мастерица глаза прикрыла. Не могла она так более – значит, настало время перемену устроить какую. Быстро обернувшись, избушку свою знающим взглядом окинув, подошла она к сундуку да достала суму льняную. Сложила в ту немного бересты да угольков, в листья кленовые большие завернутые да осокой перетянутые, да и вылетела быстрее ветра на улицу, по тропке к лесу направляясь, лучам утренним, ласковым, теплым радуясь.

Лес прохладой Ольгу встретил, лучами изредка на тропке играющими. Звонко птицы, на ветвях сидящие, меж собой перекликивались на одном им известном языке, славно листья шелестели от ветра утреннего, да спокойно на душе вдруг девушке здесь сделалось.

Вдохнула она полной грудью воздух бодрящий да пошла неспешно по тропке витой, полузаросшей, к месту, что не каждому ведомо, о котором ей отец в детстве сказывал – озеро Затишья. По преданиям, из поколения в поколение сказывающимся, озеро это название своё получило, оттого, что все звуки около него стихают, едва слышными становятся; благодатно на берегу его сидеть, в тихий звон да птиц пения вслушиваясь.

Отец ей сказывал, что сам часто к озеро тому ходил после кончины матушки её, Марфы Святославовны. Сядет на береге да глядит на гладь затихшую, коей конца и края нет – глаз человеческий не свидит; сядет да думу свою передумает: прошлое вспомнит, сердце тем успокоит, о настоящем задумается – как ему теперь одному дочку воспитывать, да будущее прикинет – легко, будто на песке палочкой выведя, ибо наперёд загадать означает прогадать, истина одному Богу известна.

Поплутав меж берёзок пригожих, пушистых, да сосен высоких, вышла Ольга наконец к большой водной глади. Душа её в миг этот замерла, а опосля – затрепетала, благоговением наполняясь. Всё здесь было, как отец ей сказывал: деревья почти к самому краю берега подходили, у иных берёзок ветви в воду уходили, маленькая-премаленькая полянка зелёная перед гладью водной была, а вглубь, над самой водой, шёл помост коротенький, дубовый.

Ясно было глазу даже не знающему, что место это людей мало видало в года последние – бортик, что помост с одной стороны украшал, весь витиеватыми растениями порос, что не видно бортик сам было, только одно очертание его и осталось. Но дивно плющ да виноград дикий его обвили – любо взглянуть, на сказку похоже. Озеро, людьми долго не тревожимое, застывшее, всё ж живо было, не зарастало, не заболачивалось.

Вздохнула Ольга глубоко, скинула сапожки свои маленькие с ног, босыми стопами по траве колкой ступая к помосту, рукой, едва касаясь, по лозе провела. Пригоже, тихо было. Дошла она до самого края, тут и села, ноги свесив – кончиками пальцев почти воды касаясь.

На небе солнце ясно светило, пригревая. Спокойно сердце её улеглось, Ольга бересту достала да начала углем на ней узоры выводить, только в мыслях её не движения рукой с угольком были, мысли её вдалеке находились.

По совету отца, думу здесь она свою вновь передумала: об односельчанах, что почти что все разом её в распутницы записали, о мастерской своей – сколько портретов ещё нужно доделать, о родителях, светлую память о которых в душе её теплилась… Перекрестилась она, за души их вдумчиво помолилась. А следом мысли сами собой к Финисту метнулись.

Однако к её же удивлению, спокойно сердце её было, чуть дрожало от общей неизвестности да ожидания тяжкого, долгого, но не бушевало вовсе, билось скорее, но тихо, словно пело оно, а не металось. Ольге странным то показалось – будто и не взволновало её письмо берестяное, что недавно она слышала. Вновь к думе она обратилась, в сердце ответ найти пытаясь, все уголки светом освещая, тайное открывая.

Замерла рука её в миг этот над берестой, когда все тени души своей на свет она подняла. Ольга вдруг улыбнулась, ответ столь простым ей показался, да таким верным. Подняла она глаза на гладь водную, что до самого горизонта простиралась, и не видно было берега дальнего, словно не озеро это было, а целое море, океан. Вода была кристально чистая, что аж силуэты рыб при желании на глубине большой можно было разглядеть, а на мелководье песчаном мальки привольно стайками плавали.

Не волновалось сердце её в миг, когда предложения князя Нарция читали, потому как смерилось оно в любви своей – Ольга вдруг явственно поняла, что любя, желала Финисту только счастья и была бы рада, даже если бы он обрел его с кем-то другим. Дивно это ей показалось, но мысль верная была. Оттого слова, что на бересте писарем за Финистом были записаны, о том, что сердце его уже ладе, суженой принадлежит, особым счастьем в ней отозвались.

Ольга радостно рассмеялась звонко, чисто, бересту с коленей отложив, да голову к небу подняла, за игрой облаков наблюдая. Дивен ещё более мир этот необъятный ей показался от радости безмерной. Прикрыв глаза, в звуки она вслушалась, что тихо её окружали.

Вот шелест листвы – будто шепот деревьев, едва различить можно, что где-то на береге один сук при сильном порыве ветерка постукивает глухо о соседнюю ветку. Шелестит и лоза, покрывающая щедро помост, тонко скользит ветер по глади водной, беззвучно. Изредка слышится всплеск водицы – рыбка какая играется, али, наоборот, птица к воде подлетит.

Всплеск повторился, на этот раз громче да звонче, близко к помосту. Странным это Ольге показалось, открыла она глаза, да оглядеться ещё не успела – голос её опередил, голос тихий, оттого, что озеро Затишья здесь всем управляло, голос тягучий да низкий, будто глубины водные:

– Что сидишь, дева, грустна да невесела – думу думаешь али по сердцу чужому тоскуешь? – На расстоянии в один сажень от помоста из водной глади появлялся Водяной. Гладкая его кожа чешуёй изредка, крапинами покрытая на солнце блестела, глаза как у рыбы, да длинна борода, что по воде тиной рядом плывёт.

Ольга улыбнулась, не испугавшись того нисколько:

– И вам дня доброго, Водяной…

– Правильнее не Водяной, девушка-краса, а Водяной, хозяин всех вод, великий повелитель рек, озер да морей, всяких – широких да узких, глубоких да мелких… – Водяной запнулся, так как рядом с ним из воды речной, следом, как и он явился, вынырнули три русалки.

Выглядели они почти как люди, только кожа была их непомерно бледна, призрачно светилась в лучах падающих, волосы искрились сказочно, чешуйки тело их вкраплениями мелкими покрывали, уши да руки с перепонками мерцающими были да глаза больно на глаза Водяного походили, что спутать с людьми их можно было лишь издалека. Рассмеялись они тихо, на девушку смотря, голос их музыкален был, будто струны играли.

– Сказывал вам, плотва непослушная, на дне ждать! – раздосадовано глаза Водяной к облакам возносит, на русалок серчая.

– Не сердись ты на нас, не ругайся почём зря – давно у озера этого людей живых мы не видовали… – мелодично пропела тихо русалка с пшенично-зеленоватыми волосами, со смехом и плеском подплывая к помосту. Улыбнулась она белозубо. – Да к тому же людей, что водных созданий не боятся…

– Забывает род людской об озере Затишья, всё боле им шум да гам по нраву становится… – раздосадовано вторила русалка с волосами цвета ночи тёмной. Меж прядок её покоилась лилия белая, бледная, что придавало водной обитательнице ещё боле вид неземной. – Забывают да нам покой здеся со скукою напополам даруют…

– Отчего ж ты нас не боишься? – ближе всех к помосту подплыла русалка с огненно-красными прядями, рукой чешуйчатой древа помоста коснулась она, за Ольгой наблюдая. Голос её будто песня лился. – Кто обидел тебя? Али прячешься? Коли так, мы с сёстрами тебя с радостью в царстве нашем водном упрячем – вовек тебя не сыщут, будут по лесам ходить, кричать, а вода – тишь, вода – замок, ничего им не скажет, ничего они не выведают…

– Славная бы русалка вышла… – мечтательно рассмеялась та, что была с пшеничными волосами, подплывая ещё ближе да хвостом по воде ударила, брызги разлетелися. – Пойдём с нами? Водяной против не будет… – она быстро обернулась к главному водному существу, – Правда ведь, батюшка?

– Правда, рыбка моя. – Водяной даже улыбнулся приветливо, насколько мог.

Ольга немного дальше на помост отсела, ноги от воды убирая. Как говорит мудрость народная, от греха подальше. Улыбнулась она созданиям водным приветливо, ибо зла на них не держала, да слово им молвила:

– Никто меня не обижал, ни от кого я не прячусь, удел человеческий мне нравится – тяжёл, да всё ж славен, суша – Родина моя… – русалки рассмеялись, на неё глядя. – Не желаю я жизнь свою на царство водное менять, не взыщите…

– Добра да ласкова, мила да пригожа… – улыбнулась русалка с огненными прядями. – Отчего ж нас не боишься? Мы страх за версту чуем…

– Отчего ж бояться? – отвечала ей мастерица, примечая, что по помосту, к месту, где рука русалки покоилась, ветвясь да за другие стебельки цепляясь, из пучины водной растёт водоросль витиеватая. – Все под Богом ходим да только на Него и уповаем – на всё воля Его…

Русалка с волосами цвета вороного крыла да лилией задумчиво голову наклонила, девушку разглядывая, да вдруг рассмеялась звонко:

– А ведь и правильно, что нас не боишься, сердце у тебя больно человеческое… Да и какая из тебя русалка вышла – волос кот наплакал…

– Вадя, не обижай нашу гостью! – строго вмешался да присмирил Водяной. Русалка с чёрными волосами только улыбнулась, будто бы смущённо. Остальные, сёстры её – рассмеялись.

– Да даже если бы не волосы, и мы топить тебя бы стали все втроём – я, Дана да Озёра – всё равно не смогли бы… – Вадя отплыла от помоста, подняв над водой свою чешуйчатую руку да указав перстом своим длинным. – Смотрите, какая любовь у неё – разделённая да сильная, не дала бы чарам нашим её коснуться, защитила бы…

Все водные вгляделись мигом в Ольгу, что той неловко стало. Смотрели они на неё да, окромя того, ещё и за неё – по глазам мастерица это приметила. Обернулась она, за спину посмотреть, да ничего необычного не увидела, только смех мягкий хозяев вод вызвала.

– Крутись, не крутись – не увидишь, то особенность наша, – улыбнулась ей та, что была названа Озёрой, с волосами пшеничными. – Видим мы, водные, призрачные, видим то, что от ваших глаз живых скрыто – любовь человеческую – та, как нити, сердца ваши связывает. Чем прочнее нить, тем сильнее любовь…

Названая Даной, ударила хвостом по воде, оплывая помост да говоря мелодично:

– Да и цвет любви мы видим. Ежели красна нитка – любовь ладная, складная, разделённая: он её любит, она – его. Утопить таких, ежели у них так нить толста, как твоя, мы не сдюжим – попытаться можно, да только вырвешься ты из рук да когтей наших, на воздух всплывёшь, убежишь…

– Ежели жёлтая нитка, будто поле рапсово в день пригожий, весточку нам сулит о любви неразделённой, однобокой, – заговорила мягко вновь Озёра, рассмеявшись, как тонкий колокольчик. – Любит молодца девушка всем сердцем, а он с другими смеётся, других на пляски зовёт, к другой свататься идёт, али наоборот – парень в девушку влюбился, а та над ним посмеялась да под венец к другому ушла…

– А бывает нить синяя, аки василёк лучистый. – Рассмеялась Вадя, шлёпнув хвостом, да брызгами мелкими подол Ольгин окатила. – То значит, что человека того любят, а он любовь эту отвергает, а себя лучше её считает… Гордость – порок великий, камень увесистый для души такой.

– С синей да с жёлтой ниткой мы легко люд людской в пучину унести можем… – проговорила мечтательно Дана, волосы свои огненные рукой расчесав, что заискрились те. – Да и если красная нить тонка-претонка, сдюжить сможем…

– Стало быть, моя нить красна? – улыбнулась им Ольга. Водяницы рассмеялись, даже Водяной усмехнулся, что доселе сердито на дочерей своих зыркал.

– Играешь с нами! – засмеялась Озёра, у помоста кружа. – А всё же милая ты, славная! Вот бы сестрица у меня такая была… Чувствую я, что ты сама душой ведаешь… – она отплыла ближе к берегу, рассматривая Ольгу да воздух около неё задумчиво. – Кра-асна-ая-я то-олста-ая-я, кре-епка-ая-я… – медленно, нараспев произнесла она, да задумчиво вдруг нахмурилась. – Красна да непроста! Погляди, батюшка, внимательней, погляди скорей! – искренне восторженно, будто человеком была, с полнотой чувств живой, позвала она Водяного, рукой чешуйчатой указывая на Ольгу, что уж и не обернулась – всё равно сказано, не увидит, человеком будучи.

Подплыл хозяин вод, нехотя, еле хвостом шевеля, да вгляделся пристально:

– Что, Озёра, али опять гостью смешить за мой счёт удумала? – прищурился он старчески, затылок почесав, да вдруг сам вздрогнул, расхохотался весело, глаза протёр да снова всмотрелся. Дана да Вадя тоже подплыли, вглядываясь.

Ольга решила не торопить водную нежить, терпелива с детства была она, не привыкать. Захотят – сами ей скажут, а не скажут, так, стало быть, знать не положено, Богу то угодно.

– Как мила. – Всплеснула плавником Вадя, в голос негодование да удивление вкладывая, глазами рыбьими восхищенно девушку рассматривая. – Сидит, будто воды в рот набрав, нас не спрашивает, не торопит…

– Вадя! – на сей раз на сестрицу обиженно вскричала Озёра. – Колкая ты, будто коралл тот с иголками, что нам тетка Моряна десяток лет назад подарила! Оттого-то к тебе, на каменистый вал, никто и не ходит – лишь смеёшься ты, путников водой обливаешь, слова доброго никому вовек не скажешь…

– Полно, полно тебе, Озёра, – ласково успокоил дочь Водяной, на Вадю строго посмотрел вдобавок, что аж холодом по водной глади повеяло. – А ты, Вадя, зря терпение моё испытываешь, как озлюсь я да отошлю тебя на луны три к болотницам северным, уж они-то из тебя сети рыболовные совьют, станешь покладистой, аки пена морская! – русалка с власами тёмными только улыбнулась, кувшинку вылавливая.

Водяной вздохнул устало – и незнающий человек бы понял, что характером да нравом своим Вадя в царстве водном мало кому покоя давала. Бороду тинную длинную свою зелёную оправил царь вод да к Ольге оборотился:

– Красна нить, да с особенностью – чуть поодаль от сердца идя золотом она покрывается…

– А значит это, – нетерпеливо затараторила Дана, начиная плыть обратно к помосту, – Что нитки вашей, с суженым твоим разделённой, сама Смерть касалась – разорвать пыталась, тянула, пилила, ножницами да ножами скоблила, косой загнутой ударяла – все инструменты свои изломала – отступилась! А в уважение к вам, голубкам, золотом нить покрыла… – русалка нырнула в воду да вынырнула, плеск большой поднимая, радость свою в том выражая.

Водяной расхохотался на шалость, бороду свою тинную огладил, брови вдруг нахмурил, на Ольгу глядя:

– Ежели любовь у тебя так сильна, девица, отчего ж ты к озеру одна явилась? – вопросил он строго.

Покачала головой мастерица, улыбнулась им:

– Не топиться я сюда пришла, а тишину искала – много молвы среди односельчан ходит, не хотела душу свою грехами искушать, чтоб не озлиться, в тишине побыть, в себе разобраться – сюда пришла…

– Да нас тут нашла! – рассмеялась Вадя да и все ей завторили. Ольга лишь улыбнулась, круги по воде плывущие рассматривая. Не серчала она на нежить водную – тоже и их понять можно, люди сторонятся обыденно да боятся, иная нежить – сговорчива мало, от скуки – любой компании рад непомерно будешь, схватишь гостя дорогого, желанного, обнимешь крепко да, чего доброго, ещё и на дно речное утащишь.

Но сердце её тишины желало сильно – новое осмыслить да старое обдумать жаждало. Дрожью мелкой душа её исходила, оттого покоя Ольге всё более недоставало.

Вадя, девушку всё рассматривая глазами своими тёмно-серыми, пытливыми, рыбными, тем временем говорить голосом своим мелодичным продолжала, хвостом брызги поднимая, что на солнце коротко, на миг малый радугой на землю ложились:

– А ведь нечестно получается, батюшка – мы вольные, по всем озерам, рекам да морям плыть можем, а девушку-красавицу тут беседой тяготим, – улыбнулась она улыбкой своею призрачной, да на Водяного бесстрашно уставилась, не мигая.

– Дождёшься ты, вольностями своими, что сплавят тебя болотницам… – злобливо пробормотала Озёра.

– Довольно, рыбоньки, море волнуется да по утру всегда тихим становится, – промурлыкал Водяной, пуская вдаль по глади озера блинчики камешком со дна поднятым. – А Вадя по-своему права сейчас даже. Что ж, девица-красавица, – улыбнулся он Ольге с прищуром старческим. – Не убоялась ты нас, говорила, как с равными, да и любовью своей подивила. Мы, народ водный, тоже о благодарности не понаслышке знаваем, коль искала ты здесь тиши, впредь слово тебе даю, что никто из сестёр да братьев моих, сыновей да дочерей, коль ты на озеро Затишья придёшь, тебя тревожить да шутки шутить не станут…

– А всё ж красивая бы русалка вышла… – с грустью вздохнула Озёра, волосы свои оправляя да опять к помосту подплывя, новые ветки водорослей с цветами белыми по помосту вверх пуская одним движением руки чешуйчатой блестящей. – Не отнекивайся раньше времени – коль надумаешь, брось ты любовь свою, к любому водному месту подойди, меня, Озёру, позови… Приплыву, уведу тебя под воду, будем жить во дворце подводном привольно да счастливо, по волнам бегать, карасей гонять…

Улыбнулась ей Ольга, но головой твёрдо покачала:

– Никогда не утоплюсь по воле собственной… – грустно вздохнула на то Озёра, к сестрам да батюшке своему отплывая. – Да и любовь ни на что не обменяю…

Вадя рассмеялась звонко, мелодично, да перед тем как вглубь водную первой нырнуть, сказала запальчиво:

– Говорит – а нитка не трепещет, значит правда то!

Улыбнулась нежить водная, русалки вслед за сестрой хвостом по воде ударили, Водяной Ольге улыбнулся, рукой взмахнул да фонтанчик над помостом пустил, что как арка над мастерицей висел.

– Не грусти, девица-краса, слышал я от русалов реки Гремучей, что дружина ваша уж скоро прибудет, – сказал он это да и в воду глухо спустился в миг один.

Гладь водная, рябью волнуемая, тотчас тиха стала, словно замерла.

Ольга вновь бересту в руки свои взяла, ближе к краю помоста села, кончиками пальцев воды коснулась.

Чỳдным мир для неё в сей миг был необъятный, плат спокойствия да теплоты душу её окружил в тишине и покое сладком, тихо думу сердечную она думала, улыбаясь счастливо.

Сердце ведало, ум знал да душа пела. И сидела она у озера Затишья вплоть до первых косых вечерних лучей, а над гладью водной лилась песня тихая девичья, душевная, искренняя, что от самого сердца шла…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

Славное место княжество русское – привольное да спокойное, родное да оттого дорогое. Солнце свободное, тучами темными не отягощённое, ярко освещает все поля и леса, каждую избу и каждого человека, а коль высоко в небо посмотреть, то можно и привольно скользящих меж облаков орлов да соколов увидеть – и сердцу на них глядя радостнее вмиг сделается.

Финист улыбнулся, за полётом привольным двух соколиков наблюдая, рукой от лучей ярких глаза прикрывая, да после коня своего пришпорил, чтоб друга своего, Николу, в ряду дружинном нагнать.

Долго в пути они уж были обратном, шли нескоро, ибо лошади да кони подарками богатыми от князя Нарция загружены были, привалы делали длинные, чтоб силы набраться – тягостно сердцу Финиста было на привалах особенно, в путь он рвался, других подгонял, уговаривал, что пришлось на вторую неделю самому Илье Муромцу с ним с глазу на глаз переговорить, приструнить чутка, чтоб остальных не волновать.

Но не мог ни один разговор тягучее волнение, дрожь мелкую в сердце богатыря русского унять. С нетерпением он возвращения жаждал, но не как раньше – не ради славы звонкой, что в балладах да легендах складных под музыку у костра, по всем землям разлетится; не ради взглядов восторженных, что ласкали да грели его доселе сильнее солнышка красного в зените; не ради букетов из цветов полевых пышных, что все девицы снесут ему; не ради их взглядов томных…

Глупостью всё это теперь ему казалось, и, будь его воля, он бы рассмеялся над убеждениями своими прошлыми звонко, золотисто, ибо не видел в них теперь Финист ничего достойного – достойного ни богатыря бравого, ни человека хорошего.

И душа его обратно, в земли родные стремилась по причине иной, что он от себя и не скрывал боле – да и к чему себя обманывать, жить в тумане никому на пользу не было – жаждал он с Ольгой встретиться, глаза её ореховые светлые увидеть да хоть искру одобрения в них приметить – уже это счастьем ему несказанным казалось.

Долго он на привалах перед сном тягучим, лунным, закрыв глаза, встречу их представлял с волнением для себя новым, доселе неведанным, будоражащим да тёплым и оттого уже родным. Легко ему вмиг от мыслей об Олюшке становилось, счастливо сердце его билось, лишь только образ её светлый Финист вспоминал.

И потому дорога долгая от княжества Нарция ему несказанно длинной казалось, сердце его изматывала она. Чем ближе к городу родному они подъезжали, тем взволнованнее Финист был, радовался каждому кустику и деревцу, каждому облачку клубистому, что по небу скользило, каждой птичке певчей – всему, ибо всё ему родным казалось, любо-дорого, счастьем сердце наполняя.

Как только поравнялся Финист с Николой, тот ему улыбнулся лукаво да в бок локтём пихнул, говоря задорно:

– Я уж и загадывать боялся, что с тобой сегодня сделается, когда на дорогу у Дуба-стародуба выйдем. – Финист на то лишь улыбнулся белозубо, поводья коня своего лихого натягивая, – Отродясь я тебя таким не видал…

– Что ж, больно плох стал? – с искренним интересом вопросил Сокол, в глаза Николы вглядываясь. Тот лишь головой покачал, в дорогу пыльную витую вглядываясь.

– Нет, отчего ж… Скорей наоборот, да оно может и к лучшему, про легенды да баллады не гутаришь заведённо – и словно как у монеты вторая сторона пропала… – рассмеялся Николай.

– Аверс иль реверс в Лету канул? – со смехом звонким в шутку Финист вторил, выспрашивая. А у самого душа взволновалась заслышала игру в рог, что от самого начала колонны шла да о скором возвращении возвещала – выезжала дружина на прямую дорогу к городу родному, что под дубом раскидистым, в народе Стародубом прозванным, находилась. Встрепенулось его сердце, забилось скорее, громче – радостней.

Никола перемену в глазах друга применил в одночасье, да по плечу хлопнул:

– Непутёвый, есть ли разница – аверс ли, реверс ли – лучше ты стал, человеком настоящим, вот что говорю! – достал Никола из-за пояса своего хворостинку да едва по коню, на котором Финист ехал, хлестнул, что тот скорее рысью пошёл. – Давай, вперёд поезжай, княжество родное заждалось…

Финист на ходу с благодарностью на Николу обернулся, да коня своего вскачь пустил, меж дружинников лавируя, ближе к началу колонны подъезжая. Завернули они, обогнув уже Дуб раскидистый, на коне вороном, крепком в самом начале колонны ехал Илья Муромец, да пред ним уж и ворота открывались.

Сердце Финиста замерло да и забилось вновь скорее, встречу заветную ожидая с силой новой. Сильнее он коня пришпорил, нагоняя почти у самых ворот Илью Иваныча, тот ему кивнул с улыбкою тёплой, наставнической.

В городе все жительницы да детки к воротам мигом сбежались, игру в рог только заслышав – шуму тут же много да гамма стало, вскриков счастливых да песен задорных. Девушки от радости цветы в воздух бросают, дождём лепестки разноцветные на землю да богатырей вернувшихся падают.

Спешились богатыри, им уж и караваи с солью хозяюшки подают. Финист радостно вокруг оглядывается – всё родное, знакомое, каждая избушка, каждая тропка родным звуком счастливо в сердце отзывается. С волнением он на всю толпу смотрит, глаза заветные ореховые высматривает – но найти все не может, отзывается это колко болью в душе, да тут же он головой мотнул – в шатре мастерица-кудесница, тому спору нет.

Вдруг из толпы Финиста рука твёрдая по плечу тронула, обернулся богатырь да отца своего названного увидел, обрадовался:

– Здравствуйте, отче! – улыбнулся ему Василь Петрович в ответ, в объятья теплые заключил.

– И тебе здравствуй, Соколик… Долгий путь вам всем выдался, да тебе особенно. Дай в глаза хоть твои посмотрю, вмиг о всякой вещи прознаю… – старик внимательно пригляделся к серо-голубым омутам. Шуму вокруг было много, да не в шум, не в голос старец вслушивался – душу он воспитанника слушал, через очи его – зеркало души. – Вот тебе и история, Соколик! – рассмеялся он тихо, возрастно. – Неужель? Да вижу, вижу, по глазам твоим ясным… Горжусь я тобой, Соколик, от всего сердца, сдюжил, молодец…

Финист счастливо улыбнулся на слова отцовские, вновь толпу оглядел, да Василь это тут же приметил:

– Ищешь-выискиваешь уж не Олюшку ли? – на чуть удивлённый взгляд богатыря, старик рассмеялся тихо в бороду седую. – Есть вещи в мире этом, что от сердца да взгляда отцовского не укроешь так просто, многое я уж в свои лета повидал… Послушай ты мой совет, Соколик, ты у шатра да избы сейчас не ищи – не сыщешь – как жар полуденный спадает часа в четыре, она к озеру уходит, что Затишьем зовётся, рисует она там да думы свои созерцает аж до первых лучей косых да длинных от самого малого камешка…

Поблагодарил его Финист искренне, руку крепко старцу сжал да пустился шагом скорым вдоль изб высоких и низких по тропке витиеватой, что к лесу вела. Приветливо с каждой встречной барышней он здоровался, а те, про прибытие дружины узнавая, с радостью к воротам бежали со всех ног. Но странность Финист приметил вдруг – чем ближе он к кромке леса был, чем явнее его путь-дорога встречным женщинам казалась, тем чаще вслед они ему усмехались да смех их будто ядом пропитан был.

Но как только ступил богатырь на тропу лесную, безлюдную, отбросил он эту загадку, мелочной она ему показалась до ужаса. Сердце его в волнении мягком, томном, сильнее забилось в одночасье. Шел он скоро, по тропке почти что поросшей травою, скоро да знаючи – с детства на озеро Затишья его Василь Петрович водил рыбу ловить да плавать привольно – все путники, в земли здешние приходившие, про озеро это не ведали да и не всякий местный знаниями такими похвастать мог.

Шелест листьев тихий, едва различимые трели птичек да чуть слышные звуки шагов сопровождали неизменно богатыря да сердце его сильнее распаляли, вдохновляя. Чувства свои к Ольге теперь он ощущал ещё ярче, сильнее, что уже и казалось ему дивным, как жил он раньше, её не зная вовсе.

И оттого он жаждал их встречи сильнее, чем жаждет глотка воды измотанный путник в пустыне, но оттого же и чуть страшился он встречи их. Боялся презрение в глазах её сыскать, страшился, что Ольга над его чувствами лишь рассмеётся… А в то же время знал твёрдо, что душа её добра безмерно да сердце – золото чистое и никогда она так не поступит…

Отродясь ещё не чувствовал Финист столь противоречивого волнения, что глубоко в груди его клокотало да узлом вязалось-завязывалось. Но ни разу, будучи на тропке лесной, не подумал он обратно свернуть. Порешил твёрдо – будь, что будет, от одного взгляда её ему уж счастье большое будет, а о большем желать он и сметь не мог…

Наконец, обогнув берёзки пушистые, вышел Финист на полянку светлую, от которой к озеру было уж рукой подать, да так и замер, открывшейся картиной очарованный.

Увидел взгляд его острый Ольгу, что на краю помоста сидела. Яркий янтарно-жёлтый свет солнечный, вечерний мягко очерчивал её тонкий силуэт, волосы вьющиеся русые в лучах светились, тонким венцом голову девушки обрамляя.

Ушей его вдруг нежный голос коснулся, что над гладью воды раздавался. Вслушался Финист в пение это, да дыхание у него от того тотчас перехватило. Мягко, тихо песня лилась аки плат шёлковый, его обволакивая, плавно баюкая. Не слышал слов он, да и не вслушивался в них, ибо песня в саму его душу проникла, и чувствовал Финист ясно да вольно: каждая нота любовью бессчётной пронизана.

Сердце его, что стучало доселе в волнении трепещущем, ожидающем, теперь замерло, будто бы успокоившись. В груди его тепло мягкое разлилось, что так легко богатырю стало, словно только сейчас он домой вернулся.

Смотрел он очарованно на тонкий силуэт ярким светом залитый, смотрел, как к Ольге подлетела пичуга маленькая, крылышками быстро-быстро трепеща, как девушка легко птице руку протянула, да та на неё присела безбоязно.

Мягкий голос нежный с короткой зыбчатой трелью малиновки смешался – птица пропела, да вдруг с руки мастерицы взлетела, округ неё покружилась да, над помостом заросшим пролетев, в лес порхнула, мимо Финиста минула, трель повторив.

Затихла песнь в миг тот. Ольга, за малиновкой глазами следя, в лес оборотилась да вдруг Финиста увидела, что на полянке солнцем щедро залитой стоял недвижно. Перехватило её дыхание, оборвалась песня, что доселе над водной гладью вольно лилась.

Будто бы не веря глазам своим, Ольга быстро на ноги поднялась, замерев испытывающе. Сердце её удары пропустило, будто жарким холодом его обдало.

– Финист… – едва слышно Ольга прошептала, неотрывно на богатыря смотря. Шевельнуться она боялась, словно от того Сокол, как видение, пропадёт, исчезнет в миг единый. Но он был здесь, рядом, и сердце её забилось с силой новой, яркой, неиссякаемой.

Быстро несколько шагов она по помосту от травы да винограда разросшихся мягкому сделала, скоро в бег перешла, а над гладью водной счастливый вскрик, от самой души идущий, разнёсся:

– Финист!

В миг как имя свое он из уст её заслышал, как улыбку на лице её искреннюю увидел, бросился Финист к ней по траве мягкой, по песку сыпучему. В мгновение ока молодые люди друг к другу подбежали, обнялись крепко.

В едином счастливом порыве душевном Финист Ольгу над землёю поднял, закружил, счастью своему не веря, что здесь она, рядом и всё вокруг не сон, а явь. Обнял он её, как самое дорогое на свете белом, крепко-крепко, к сердцу прижал, стук её сердечка чувствуя.

Счастливо им обоим на душе было, тепло да вольно. Души доселе обе волнующиеся, дрожащие, от тягостей да переживаний, вмиг тихи стали, покой обретя.

Как только Финист Ольгу на землю опускает, объятия разрывая, от взгляда её тёплого орехового сердце его радостью ещё боле полнится. И улыбнулся богатырь ей счастливо, искренне, будто ребёнок, такую же улыбку на её лице видя, в свои руки сильные, меч да палицу знавшие, нежно взял тонкие ладони мастерицы, будто из воздуха точёные.

Девушка едва понимала, что они стоят чрезмерно близко друг к другу, что надобно сделать шаг назад, да ноги её вовсе не слушались, не хотели, и стояла она всё также, в глаза голубо-серые смотря неотрывно, что едва ли не на расстоянии трети пяди находились.

По глазам его Ольга видела перемену души большую, и от осознания перемены и того, что он был здесь, не могла не улыбаться радостно, тихо заговорив:

– Не сумею я выразить в словах, сколь я счастлива, что ты вернулся жив и невредим… – от избытка сердца на очах её заискрились в лучах солнечных слёзы. Финист с улыбкой искренней осторожно, с нежностью коснулся ладонью её щеки, кожу огладив, притронулся мягко волос вьющихся коротких, быстрый взгляд её к земле опущенный, болью колкой полный, замечая.

Больно ему самому стало, словно кинжал острый сердце его пронзил. Нежно Финист ближе к лицу девушки наклонился, тепло в глаза ореховые заглядывая:

– Олюшка… Лада моя… – от слов этих нежных Ольга едва вздрогнула, в груди теплоту мягкую чувствуя, что по телу всему разлилась в один миг. – Исполнил я слово своё – победил чудище самое сильное да грозное, что внутри меня самого пряталось… С корнем зло это вырвал, не баллады и не легенды ради… ради взгляда твоего благосклонного, душу я свою оголил… Много раз в походе этом я в сердце своё вглядывался да ответ один лишь видел, подвиг этот свершить мне лишь любовь к тебе спомогла – полюбил я ум твой ясный, полюбил я сердце твоё златое, что добро ко мне было всегда, невзирая на корень тьмы во мне таившийся – на чудовище это, самое сильное да грозное, что славой да лестью питалось… Полюбил я душу твою искреннюю, живую и чистую, аки родник лесной, полюбил взгляд твой проницательный, мудрый… И ничто это чувство во мне загубить не сможет, ничто не властно над ним, Олюшка, Лада моя, слышишь? Ничто… – вновь он коснулся её коротких волос, нежно, бережно, запах полевых цветов и красок вдыхая глубоко. Улыбнулся Финист лучисто – покойно сердцу ему подле неё было, а взгляд ореховых глаз грел его сильнее солнца ясного. Прижал он руку её нежно к сердцу своему, на вопрос главный решившись: – Смею ли я верить, смею ли надеяться на то, что смогу стать сердцу твоему люб?..

– Финист, – Ольга чувствовала, что слёзы счастливые, хладные, по её щекам привольно бежали, но не в силах была она с ними совладать – сердце её слишком полным счастья было. Улыбнулась она богатырю искренне, душевно да мягко, душу свою ему открывая: – Финист, свет очей моих, ты уже сердцу моему люб стал…

Они смотрели друг другу в глаза, улыбающиеся и счастливые, души их будто бы слились воедино, связанные незримою красную нитью. Финист легко вперёд подался, ближе к девушке наклонился. Прильнул он нежно, трепетно губами к её устам мягким, сладким как мёд, чувствуя, как тонкие пальцы девичьи легко, с нежностью, коснулись его пшеничных кудрей. Счастливо сердца их бились, в одном такте, словно едины были, а весь мир вокруг будто замер, время исчезло, оставляя двоих влюблённых наедине.

Солнечный диск скользил по васильковому небу, с каждым мгновением всё ближе приближаясь к водной глади озера Затишья, озаряя янтарным вечерним светом всё княжество и двух счастливых людей, что любили друг друга сильнее себя, чьи сердца были надвое поделёнными, да оставались цельными…

Через несколько дней сыграли свадьбу, широкую да весёлую, и стали Финист с Ольгой жить-поживать да добра наживать долгие лета в любви и согласии…

А коль мне не верите – спросите всякого в княжестве, там и поныне каждый о любви, что сильнее Смерти оказалась, ведает…