Сады снов

Развязка в превосходстве

Сэру Роланду и сэру Галахаду посвящается

Рыцарю Черного Ворона не повезло дважды. В первый раз это случилось, когда он наступил на хвост ящерицы, в другой раз его подвел слишком длинный язык одного придворного мага. Как знать, может, ему не повезло и трижды, если зачесть тот день, когда он появился на свет. Однако, прежде чем объявить его неудачником, надо разобраться в его неудачах: посмотреть, как все произошло.

Итак, опустив неясные подробности появления нашего рыцаря на свет, начнем эту историю с того дня, когда сей незадачливый господин ехал по дороге. Дорог в мире много, некоторые из них ведут направо, некоторые налево, а некоторые вообще никуда, а он выбрал ту единственную, что вела к дому некой злой колдуньи. Колдуний в мире тоже хватает, но эта была особенная, как вы сами скоро увидите. В общем, ехал рыцарь по дороге и вдруг увидел леди Эрместину. Глаза этой леди были кусочками неба, волосы – облаками, а платье – золотыми лучами заходящего солнца.

- О, благородный рыцарь! – взмолилась леди Эрместина, протянув к нему свои нежные белые руки. – Заклинаю, спаси меня!

Рыцарь Черного Ворона был настоящий рыцарь, такой, какие бывают в рыцарских романах (то есть бесстрашный, скромный, бескорыстный и т.д., а главное, - готовый исполнить любую просьбу или поручение дамы), поэтому он воскликнул:

- Прекрасная дама! Я отныне смиренный ваш слуга! Скажите же, что я должен сделать?

И Эрместина сказала так:

- Злая колдунья держит меня у себя в плену. И, по-моему, она сегодня хочет сварить и съесть меня. О, ужас! Но вы появились вовремя. Поезжайте по этой тропинке прямо к ее дому. Постучите в дверь три раза, сплюньте через левое плечо и войдите. На полу вы увидите зеленую ящерицу. Сию минуту же наступите ей на хвост. Она обернется, взглянет на вас глазами цвета василиска и умрет, а вы не моргайте, не моргайте, пока она не испустит дух, иначе быть беде!

Рыцарь Черного Ворона кивнул в знак того, что все понял и все сделает так, как сказала леди Эрместина. Он дернул поводья, вонзил в коня золотые шпоры и понесся галопом, нетерпеливый и счастливый (как же! Бог послал ему сегодня такое славное деяние!).

Вот подъехал наш рыцарь, спрыгнул с лошади, вытащил из ножен меч (на всякий случай) и пошел по лужайке к приплюснутому каменному строению, похожему больше на сваленный в одну груду Стоунхендж, чем на жилище. Он постучал три раза в железную дверь, сплюнул через левое плечо, как было сказано, три раза, и вошел. Прямо на пороге рядом со своими ногами он увидел зеленую ящерицу. Он тут же наступил ей на хвост, смело и дерзко, не обращая внимания на ее верещания, встретил взгляд ее глаз цвета василиска и … моргнул. Да-да, и целых два раза моргнул!

После этого ящерица с премилой усмешкой отмщения преставилась, а сэр рыцарь Черного Ворона отныне не мог снять с себя доспехи и расстаться с мечом. Он обречен был скитаться вооруженным и закованным в латы до тех пор, пока, подобно святому Георгию, не победит дракона, а поскольку все драконы к тому времени перевелись, то до конца дней своих.

Таково было проклятие ящерицы, то есть колдуньи.

Так вот, леди Эрместина могла сколько угодно рассыпаться в благодарностях, однако былую свободу и многие, многие другие прелести жизни она не могла вернуть заколдованному рыцарю. И то хорошо, что она не воскликнула с упреком и раздражением: «Я же предупреждала!», а в благодарность (или из жалости, или ей просто некуда было податься) вышла за бедолагу замуж. Уж в этом несчастному рыцарю повезло: леди Эрместина была красавица и, что главное, тонкого ума (такого тонкого, что редко кто его замечал). Да, ему повезло, хотя кто-то скажет, что, напротив, не повезло… Но посмотрим, что случилось дальше.

Рыцари, знаете ведь, славятся тем, что стоически, без жалобы, упрека или страха терпят холод, зной, голодные будни осады, боль от ран, злой рок, наконец (иными словами разного рода последствия собственной одержимости снискать славу и стяжать честь), поэтому рыцарь Черного Ворона не пошел топиться или прыгать в пропасть, а решил добросовестно и до конца забыть про собственное счастье и комфорт и исполнять свой доспехами тяготящий тело долг. Он взял с собой леди Эрместину и стал храбрейшим и сильнейшим рыцарем при короле Львиная Грива.

Король Львиная Грива был, впрочем, как и все короли в его время, воинственным и гневливым монархом-рыцарем, добрым и милосердным для своих друзей и всех, кого любит и чтит (пока на его любимую мозоль не наступали), жестоким и коварным для врагов и всех, кого ненавидит и кто лишился его королевской милости (то есть наступивших таки, не вняли предупреждению). Его прямо распирало от гордости от того, что при его дворе, являясь его правой рукой, есть такой рыцарь, как рыцарь Черного Ворона. И не было конца для нашего рыцаря ни щедротам Короля, ни его похвалам.

И действительно чей конь всех быстрее? Чье копье бьет без промаха? Чей меч не дрогнет и сразит любого противника? Чье сердце крепче и мужественнее всех? Конечно, рыцаря Черного Ворона. А кто выигрывает все сражения и все королевские призы на рыцарских турнирах? Естественно, рыцарь Черного Ворона.

И вот случилось так, что трижды в боях Черный Ворон нашего рыцаря опередил штандарт короля, а с виду добродушный выпивоха Львиная Грива был злопамятен и очень завистлив, и после третьего такого унижения затаил на рыцаря злобу (такую черную еще поискать!), приревновав к нему величие и славу. С этих же пор, он стал подумывать, какую ж все-таки гадюку пригрел на груди и что надо как можно скорее избавиться от нее, как можно скорее! Но оказалось, что избавиться от рыцаря Черного Ворона потруднее, чем навернуть флягу-другую вина.

Но вот он и навернул и послал за рыцарем Черного Ворона. Неудачливый сэр пришел и выслушал добродушные речи подлого короля.

- Добрый рыцарь, - говорил король, нисколько не жалевший елея, - вы лучший из всех рыцарей, каких я встречал, а потому именно вам я хочу оставить свое королевство. Вы знаете сами, что наследников мне Бог не дал, а трон необходимо кому-нибудь передать, и я решил, что передам я его вам, пусть вы и не королевской крови. Но ваша кровь может быть приравнена к королевской, если вы выдержите три испытания и исполните одну небольшую просьбу. Вы все выдержите, все исполните и тогда станете моим наследником, а если откажетесь или потерпите неудачу, то вас ждет смерть.

Понятно, Львиная Грива спал и видел, как палач отрубает голову бедняге рыцарю. А сам рыцарь понял: делать нечего – либо опять-таки стяжать себе небывалую честь и вечную славу, либо позорно умереть. И он только слегка наклонил голову в тяжелом шлеме:

- Я согласен на все, ваше величество, и благодарен вам за вашу милость и за то, что вы обратили свой взор на меня, недостойного и ничем непримечательного. Какие испытания ждут меня?

Первое – перерубить пополам солнечный луч. Довольно легкое, правда? Видимо, так, для разминки и чтобы расставить, что называется, запятые в нужных местах. Львиная Грива потер в упоении руки и открыл рот, чтобы позвать палача для оторопевшего и растерявшегося рыцаря, но тут несчастный попросил дать ему время для тренировки: в самом деле, разрубить луч без оной крайне сложно. Король досадливо поморщился и приказал запереть рыцаря в тюремную башню, пусть себе до завтрашнего дня тренируется, чего уж там…

Настала ночь. Наш неутешный рыцарь погрузился в молитвы, прося создателя дать духу его твердость тюремных решеток, дабы мужественно принять позорную казнь, но тут вдруг появилась прекрасная леди Эрместина и сказала такие речи:

- Милый рыцарь, я все знаю и пришла, чтобы успокоить тебя, ведь мне известно, как помочь тебе в этом испытании. Для того, чтобы разрубить солнечный луч, тебе нужен зеркальный двуручный солнечный меч. Мой отец - маг-оружейник, он сумеет сделать такой меч. Я сейчас отправлюсь к нему, а к утру уже буду здесь с твоим оружием.

Сказав так, она завернулась в свой волшебный дорожный плащ, и он перенес ее туда, куда она хотела, а рыцарь успокоился и заснул ровно настолько, насколько вообще можно заснуть в доспехах.

Утром король Львиная Грива, взбодрившись элем и восхищением своей находчивостью, приказал привести нашего рыцаря.

- Ну-с, сэр, - насупился Львиная Грива, оглядывая предателя из-под нависших бровей, - вы готовы или звать палача?

- Готов, ваше величество, - отвечал рыцарь Черного Ворона.

Он поднял свой зеркальный двуручный солнечный меч и на глазах Короля, придворных, рыцарей, оруженосцев и пажей разрубил солнечный луч надвое. Все разом вдохнули да так и остались стоять с открытыми ртами: до этого дня никто не видел ни подобного оружия ни того, как убиенный луч истекает ослепительным светом.

Вот так рыцарь Черного Ворона выдержал первое испытание. Но его уже ждало второе – преодолеть широкую и глубокую реку. Да, это уже потруднее… Хотя, как посмотреть.

На этот раз Львиная Грива сам дал рыцарю отсрочку на сутки, и тот вновь загремел доспехами в тюремной башне.

Наступила ночь. Навалились скорбные, унылые мысли о зыбкости бытия, обманчивости удачи и славы. Возможно, без доспехов он бы и переплыл реку, когда-то он был замечательным пловцом, ну а теперь, когда доспехи, считай, приросли к нему, он сможет поплыть лишь камнем. Но вдруг, как и в прошлую ночь, появилась леди Эрместина и произнесла такие речи:

- Успокойся, дорогой рыцарь, и сейчас я знаю, что поможет тебе выдержать испытание. Есть одна хитрость, сотворит которую один порошок, он есть у придворного мага, и я думаю, что смогу с ним сторговаться.

Рыцарь, упав на колени, жарко благодарил ее за доброту и помощь, а леди Эрместина отвечала, что и его, и ее ждет достойная награда: королевская тиара, трон и целое государство. Потом она отправилась на поклон к придворному магу.

Королевский маг, маленькое, сморщенное, слишком любопытное и не в меру болтливое существо, кроме книг заклинаний, магических кристаллов и снадобий, владел еще и особым чудодейственным порошком, невесть откуда появившимся у него после очередного похода на совет магов (в ближайший кабачок).

Об особых свойствах этого порошка нашей красавице-леди нашептали две крысы, уцелевшие после огненной бури, сотворенной этими самыми маленькими черными крошками. Вихри пламени пронеслись по их землям, обрушили на них камни, искры и обломки, погубили их остальных родственников. Порошок этот обладал невероятной магической силой, способной перевернуть землю и повернуть реку вспять, и пах он точно также, как и тот, что хранится в мешочке у мага, в этом крысы были уверены.

Увидев леди Эрместину, маг почесал в затылке, заглянул в запыленный хрустальный шар, ничего от него не узнал, поэтому вслух осведомился, что девушке угодно. Та протянула ему свой волшебный дорожный плащ, сказала, что именно он для мага – отличное средство передвижения по параллельным мирам, и что она охотно обменяет его на некий засаленный мешочек, хранящийся у него некоторое время.

Магу стало любопытно, для чего маленький грязный мешочек, наполненный весьма странным на запах и вкус порошком, понадобился такой достойной гордой леди. И он заявил, что совершит обмен при условии, что она ему все начистоту выложит как на суде или перед отцом-исповедником.

Что делать? Ну леди Эрместина и рассказала магу все то, о чем вы успели прочитать. И в обмен на плащ и эту часть нашей печальной истории замарашка-маг передал леди порошок.

Наутро Львиная Грива протер глаза, промочил горло чем-то, что находилось в пределах досягаемости правой руки и что, слава богу, было крепче воды, оседлал лошадь и карьером помчался к реке, где в ожидании необычайных зрелищ уже разместились его челядинцы и рыцари.

Наш рыцарь был готов и ждал на берегу, король махнул ручкой, и он вошел в воду. И тут – трах! бах! вот жуть! спасайся кто может! – обвал в горах перекрыл спокойный ток реки, рыцарь Черного Ворона перешел ее вброд и оказался на другом берегу. Через минуту-другую вода проложила себе новый путь, и река вернулась в родные берега, но уже более бурная, точно обозленная. Львиная Грива рвет и мечет, а придворные потеряли дар речи от испуга и удивления.

Вот так рыцарь Черного Ворона выдержал второе испытание – преодолел широкую и глубокую реку, а впереди ждет третье – войти туда, куда никто никогда не входил, и принести оттуда корону.

«Войти туда, куда никто никогда не входил» - какая-то мистическая абракадабра? Не надо понимать это буквально: там, войти в какой-нибудь заколдованный замок, лес или комнату. Нет, тут суть кроется в психологии, поскольку, видите ли, сии исследователи наших душ утверждают, что в любом сознании есть такое место, куда никто никогда не может и не смеет войти, включая и его владельца… А чтобы еще оттуда и корону принести!..

Но злобный душегуб Львиная Грива не дал рыцарю никакого шанса, он в один миг спихнул его туда и со злорадным таким восторгом стал смотреть, как наш неудачник падает, падает… Упал.

Однако это еще не конец! Торжество короля длилось недолго. Рыцарь Черного Ворона появился вновь. И из каждой щели его доспехов сочилась кровь (а ведь он не мог даже снять их и перевязать свои раны, дать отдых уставшему, натруженному телу), меч и руки его по самые налокотники были обагрены кровью, забрало у шлема сбито, латы страшно измяты и исцарапаны, но зато у него была корона. И последнее испытание уже позади!

И снова наступила ночь: ночь радости для рыцаря Черного Ворона и леди Эрместины и ночь злости, ненависти и зависти для короля.

В бешенстве он метался по залам, а потом приказал позвать своего мага. Тот, заспанный, явился.

- Ну что? – заорал Львиная Грива. – Сейчас поглядим, не зря ли я тебе плачу или давно стоило повесить тебя, дармоеда! А ну говори, как мне извести рыцаря Черного Ворона!

- Не знаю, ваше величество, - пожал плечами флегматичный (до некоторых пор) маг. – Видно, ваш рыцарь волшебник, раз смог разрубить луч, укротить реку и вернуться оттуда, откуда никто не возвращался.

- Волшебник?...Брось мне зубы заговаривать!.. Хотя постой, может быть, ты прав, дуралей, ведь он же никогда не снимал доспехи! А вдруг это и не человек вовсе, а дух или дьявол!..

- Да ну, ваше величество! – поразился маг. - Неужто вы ничего не знаете?

Король так и подался вперед, вытаращив в нетерпении глаза, а маг проболтался:

- Его заколдовала злая колдунья-ящерица, и он никогда больше не сможет снять доспехи и отложить оружие!

- Вот-те раз! - только и вымолвил наш протрезвевший монарх.

И вот король Львиная Грива созвал всех своих придворных, всех своих рыцарей, всех оруженосцев своих рыцарей и объявил:

- В этот торжественный и долгожданный день я представлю вам моего наследника. Пускай войдет сюда рыцарь Черного Ворона и исполнит мою просьбу, а для того, кто с честью выдержал три сложнейших испытания, эта просьба покажется ничтожным и смешным пустяком, и после этого достойнейший рыцарь Черного Ворона будет объявлен моим наследником. Вот мое королевское слово!

Львиная Грива плюхнулся на трон, скривил в усмешке губы и воззрился на приближающегося к нему настороженного рыцаря Черного Ворона. В свою удачу бедолага рыцарь верил и не верил, но твердо знал одно: он рано обрадовался вчера, забыв о такой милой мелочи, как остающаяся за королем просьба.

- Дорогой мой сэр, - процедил расплывающимися в ухмылку губами король, - вы верно служили мне и стойко прошли через все заданные мною испытания, а теперь настало время отдохнуть, то есть отпраздновать победу. Поэтому вот моя просьба: снимите же ваши доспехи, сложите покамест оружие и выпейте с нами великолепного вина!

Бедный рыцарь Черного Ворона! Что он мог ответить на это? А вот – ничего. Что сгубило его? Злой случай? Счастье являться превосходным, образцовым рыцарем? Чары злой колдуньи? Зависть короля? Болтливость и несдержанность королевского мага? Так почему же голова его распростилась с телом в тот же день?

Таким образом сбылась заветная мечта монарха. Сбылась и еще одна мечта. Мечта леди Эрместины. Вскоре после смерти своего неудачливого заколдованного супруга сия леди вышла замуж за короля Львиная Грива (а вы что думали?). И жили они долго и счастливо. И умерли, разумеется, в один день. Какой-никакой, а все-таки счастливый конец.

Связанные крылья

Принцессе Рапунцель и узнику замка Иф посвящается

Где-то за черными вздыбленными хребтами гор, вечно хвастающих своими убеленными сединами макушками, поблизости от моря, отливающего желтым в лучах находящегося в зените солнца, в стране, чьи жители мнили себя живущими прямо под центром небосвода, - в общем, где-то там, среди пагод и дворцов, напоминающих своими стенами и остроконечными изогнутыми крышами причудливые иероглифы, давным-давно жила-была Принцесса. Имя ее я вам не назову, ибо память моя больше напоминает решето, задерживая в недрах своих лишь значимое и крупное и отпуская на волю то, что подобно воде – мимолетное и приходящее.

Разумеется, Принцесса была хороша собой, талантлива, смиренна в своих уроках и обязанностях, жила в роскоши и неге, среди блеска величия своего отца, Великого Императора, правда, немного меркнущем на фоне сияющего золота и драгоценных камней, но тем не менее… Все ее желания исполнялись немедленно, буквально схватывались слугами на лету, читались во взглядах, взмахе ресниц. Казалось, не только челядь, но и все четыре стихии без устали трудились ради счастья и процветания этой девушки, духовного и телесного.

Но едва Принцессе исполнилось семнадцать, она начала чахнуть, и красота ее, будто увядающий цветок, блекла и сворачивала лепестки. Наша героиня худела, теряла аппетит с той же скоростью, что и интерес к обычным дворцовым играм, сплетням и крошечным, но дорогим сюрпризам, устраиваемым для нее встревожившимися воспитательницами и кормилицами.

Очень скоро со всех уголков страны к Принцессе были созваны лекари и мудрецы, дабы решить вопрос: что же происходит с бедняжкой, проклятие, яд или болезнь всему виной? Но, увы, дни проходили, сливались в месяцы, а ответа тридцать три премудрых мужа не нашли.

Молчаливая, худая, бледная, похожая на тень, гуляла Принцесса по дворцовым коридорам, шурша шелками, стуча каблучками своих миниатюрных туфелек, участвовала в церемониях, осваивала изощренные тонкости каллиграфии и искусства игры на кун хоу. С каждым днем все меньше здорового блеска было в ее глазах и все больше чернильно-черной тоски.

И странно, что никто из лекарей и ученых мужей не сообразил поинтересоваться у самой девушки, чего же ей не хватает, о чем она тоскует.

У нее ведь было все. В том числе и сияющее, светлое, как солнечный день новорожденной весны, будущее. В самом деле, о чем тут тосковать? Глупости это.

О глупостях Принцесса и тосковала.

Заберется ли ветер в чуть тронутые осенней желтизной кроны деревьев, зашепчется ли с листьями, заиграет ли с ветками - и кажется девушке, что он зовет ее к себе: просвистеть над просторами, взмыть ввысь к пушистым лодкам облаков. Капает ли вода, сбегая по желобу, отстукивая ритм времени и дождя, и думается Принцессе, что, подчиняясь воле грозных туч, посылающих ее вниз, на поля, сады и города, капля все равно хитро находит себе путь на свободу – сквозь землю или же смешиваясь с темно-серыми бурными водами рек. Отзовется ли голосу ее эхо, пока бродит Принцесса по своим покоям, и чудится, что это душа ее отзвуком отскакивает от стен, мечется в поисках выхода и затихает.

Все имела наша Принцесса, и была отрадой и надеждой для всех, только одного она не имела – свободы. Так много ей хотелось постичь и увидеть, но все, что видела и постигла девушка за годы своей пока недолгой жизни, - тонкости придворного этикета, чужие премудрости, одни и те же благодушно улыбающиеся лица, богатые и прочные стены дворца, деревья и дорожки в дворцовом саду. И солнце, восходящее с восточной стороны ограды и исчезающее на западной.

Эту ограду, окружающую дворец, отделяющую дом Императора от вечно шумного и густого леса, Принцесса обходила ежевечерне, сопровождаемая своей свитой, тоже служившей ей своеобразной оградой от всяких несчастий, излишнего любопытства и неосмотрительности, так свойственным юности.

И вот однажды у нашей девушки получилось ускользнуть от бдительного надзора. В буквальном смысле слова. Худенькая и ловкая, она протиснулась меж прутьев ограды и оказалась прямо в храме леса, торжественно окрашенном осенью, под высокими, беснующимися в порывах ветра кронами деревьев. Медные листья, потяжелевшие, блестевшие точно мокрый шелк из-за недавно прошедшего дождя, роняли крупные капли в пестрый волнистый ковер, и каких только красок не было в нем: пламенели оранжево-красные, светилась охра, меркло тусклое золото, тлели багряные и цвета засохшей крови. С губ Принцессы сорвался изумленный выдох, тут же превратившийся в облачко пара, белесым дымком растворившееся в словно бы позолоченном воздухе.

И подумала она, что в ее таком безрассудном и безответственном поступке больше смысла и свободы, чем в годах безупречно отслуженных чайных церемоний, традиционных поклонах, улыбках вельможам и сановникам и столетиях долга наследника государя.

Рассмеявшись звонко, от души, запрокинув голову, широко распахнув объятия северному влажному ветру, забирающемуся под одежду, покалывающему кожу, ослепнув от яркой голубизны неба, мозаикой выложенной среди бронзы листвы и коричневых жил ветвей, Принцесса закружилась в радостном танце. А затем, успокоившись, пошла вперед. За спиной остались зовущие ее женщины, впереди смыкали строй исполинские кряжистые стволы деревьев.

Но недалеко ушла девушка. На ее пути встала другая ограда, более высокая, с более частыми прутьями, просочиться сквозь которые мог разве что призрак. Ухватившись за обжигающе холодное, испещренное каплями железо, Принцесса крикнула, вложив в свой зов все отчаяние и разочарование, разрывающие душу, а после опустилась на колени, так и не разжав пальцы, сомкнутые на прутьях, уткнувшись лбом в свою замерзающую руку.

Легкий шорох и звук дыхания заставили ее очнуться и поднять голову. Прямо напротив своего лица, за прутьями, она увидела вытянутую серебристо-седую голову с лохматой гривой и двумя рогами, с большим приплюснутым носом, от крыльев которого расходились тонкие длинные подрагивающие усы. Янтарно-желтые круглые глаза дракона смотрели на нее по-звериному бесстрастно.

Охнув, Принцесса поднялась на ноги, с почтительным страхом разглядывая гибкое белое тело удивительного незнакомца, устроившееся вдоль ограды и так контрастно выделяющееся среди красно-золотого лесного убранства, будто необычная серебристо-серая лента явившейся раньше времени зимы: четыре коротких когтистых лапы, кажущийся бесконечным хвост, извивающийся по земле и переворачивающий листву, острые клыки в пасти, когда дракон открыл ее, обдав девушку своим дыханием горных ледников и опревшей листвы. Но большее внимание привлекли обгоревшие остатки крыльев, сразу за передними лапами: серебристые иглы. На их почерневших кончиках и задержала девушка взгляд.

- И ты тоже несвободен, - печально произнесла Принцесса.

- Я свободен, - возразил дракон, приподнявшись, молниеносно перебрался через ограду и оказался рядом с девушкой.

- Прости, Ин-Лун, но твои крылья…

Дракон оскалился, черные луны зрачков практически поглотили янтарь радужки.

- Они восстановятся.

Мгновение – и серебристое тело заключило Принцессу в кольцо. Дракон, удерживаясь вертикально, приблизил гривастую морду к лицу девушки. Теперь она и существо смотрели друг другу в глаза.

- Они восстановятся, - повторил Ин-Лун. – И в тот день ты найдешь свои.

В полном понимании Принцесса кивнула. Не колеблясь, спросила:

- Что с тобой произошло?

Осторожно вытянув руку, она коснулась жестких серебряных волосков гривы. Солнечный луч, дерзко прорвавшийся сквозь кровлю листвы, заиграл в них радугой.

- Я был слишком тороплив и хотел того, чего не мог иметь, - последовало твердое, короткое объяснение.

- Что это означает?

В янтарных глазах взметнулся зеленый язычок пламени.

- Что тебе следует вернуться к тем, кто потерял тебя. Не ограда удерживает тебя, Принцесса. Найди то, что тебе нужно, в себе самой.

С легким свистом из широких ноздрей дракона вырвалось ледяное дыхание. Девушка инстинктивно закрыла глаза, чувствуя, как брови и ресницы тяжелеют, покрываясь инеем, как мертвеет кожа щек и носа, опаленная морозом. Но поток студеного воздуха исчез, она открыла глаза и успела заметить серебряную молнию, устремившуюся в сумрачно-золотые покои леса.

Долго стояла Принцесса, ожидая нового появления Ин-Луна, вглядываясь за прутья ограды до рези в глазах, но лишь карканье ворон и тихая поступь зверей были ответом ее ожиданиям.

И девушка вернулась назад.

С того времени и до самой поры первой тонкой корочки снега, в которую вмерзал уже коричнево-серый, умирающий покров опавшей листвы, они виделись ежедневно – Ин-Лун, неторопливо двигавшийся вдоль ограды со своей стороны, косолапя широко расставляемыми лапами, и Принцесса, кутающаяся в теплую накидку, снова научившаяся улыбаться, вернувшая здоровый цвет лица – со своей.

Он рассказывал ей о мирах и местах, в которых жил или побывал, и волшебство его историй туманило взор и разум Принцессы ярчайшими образами и острейшими впечатлениями. Она будто бы собственными глазами видела дворец небесного владыки Хуан-Дина, расписанный звездным сиянием, украшенный гобеленами из облаков, режущий блеск доспехов и оружия храбрых воинов, сражающихся в лучах румяного рассвета, погружалась в глубь Лун-Тана, расположенного высоко в горах, чьи воды были столь кристально чисты, что казались завораживающим миражом, сплавом сини неба и белизны снегов, окружавшими их. Она могла ощутить пьянящий запах цветков персиковых деревьев в саду фей и сочный, мягко-волокнистый нектар вкуса их плодов. Она была всем и везде, и уже не Принцессой, наследницей, подчиненной обстоятельствам своего рождения и крови, не своевольно сбегающей от присмотра девушкой, устающей от череды похожих друг на друга дней, а много больше. И так – до тех пор, пока Ин-Лун не замолкал, прекратив ткать полотно магии своей истории.

И в тот день, когда поседевшая вдруг бледно-золотая осень умылась искристым сиянием первого белейшего снега, Ин-Лун исчез. И сколько бы Принцесса ни звала его, срывая голос, утирая колючие, застывающие на холодном ветру слезы, дракон не пришел.

Его крылья восстановились, и он вернулся в небесные чертоги, стенами которым служили шелка потоков воды и серо-пепельная вязь туч. Исчез, оставив ей дар грезить, да будто и сам был только грезой.

Но, как и предрекал Ин-Лун, в тот же день, когда новые крылья отправили его в полет, девушка нашла свои.

И потянулись месяцы, годы, все такие же однообразные, все в тех же золоченых решетках быта. Но Принцесса уже была свободна, она была всем и везде – благодаря сильным крыльям своего воображения.

СМЕРТелЬное впечатление

Всадникам на белом и бледном коне посвящается

«Когда все заканчивается, я думаю, стоит вздохнуть с облегчением. Дальше – улыбнуться, распахнуть ту дверь, которая обязательно со скрипом приоткрывается в таком случае, приглашая куда-то в неизведанное, взять за руку того, кто гостеприимно ее протягивает, и устремиться вперед, к множеству разнообразных впечатлений».

Лилиан Блэквуд

Впечатление первое

Свадьбы мне всегда нравились больше, чем похороны. Почему? Вроде, последние как раз по моему профилю, я должен наслаждаться, торжествовать, умиляться и прочая, но факт есть факт.

Прежде всего интересно было наблюдать за невестой. С женихом все ясно. Большинство мужчин, готовящихся с минуты на минуту связать себя узами Гименея, собирались к алтарю с бледновато-зеленым и каменным видом. Кто-то думал о головной боли с похмелья после мальчишника, кто-то о том, как же его так угораздило и он, верно, поторопился, кто-то о том, чтобы не сесть в лужу и сделать все правильно, согласно заявленному сценарию.

Нет, попадались и уникальные экземпляры, но невеста и их затмевала. Каждая, за редчайшим исключением, – кладезь курьезов!

- Лили, я так волнуюсь, меня сейчас стошнит. Ох, зря я кексик съела.

- Лили, кажется, прическа неровная. Посмотри, пожалуйста.

- Лили, что с подолом платья? Нет, я не могла на него наступить! Ах да, наступила…

- Лили, принеси мне воды. А нет, не воды. Шампанское рано, вино глупо и опасно, еще пятно посажу. Лили, что мне выпить?

Стоя в узком прямоугольнике тени от портьеры, я наблюдал за двумя девушками, находящимися в просторном гостиничном номере. Майское солнце, назойливое и полноводное, заливало комнату, отражаясь в полировке, стекле, позолоте, ярко освещало фигуры и лица присутствовавших, точно беспощадный прожектор – актеров на сцене. А спектакль разворачивался занимательный…

Невеста в пышном белом платье, похожем на торт со взбитыми сливками, блондинка со здоровенным пунцовым румянцем на щеках, выступившим от волнения, словно была одновременно в нескольких местах: вот она крутится у зеркала, поправляя наряд, вот пытается сесть в нем на тахту, вот закатывает глаза, припоминая, всех ли пригласила, вот суетливо носится из угла в угол, вот отдает очередное поручение подружке, вот хватается за сердце, заикаясь и дрожа, вот делится сомнениями, а не разочарует ли ее брак и по-настоящему ли ее любит будущий супруг.

Тут лопнуло бы терпение даже у самого хладнокровного человека. Поэтому очень скоро мое внимание переключилось на другую девушку, подружку невесты. Пытался уловить миг, когда лицо с безупречно белоснежной кожей перекосится гримасой неудовольствия, и не дождался…

Вот это выдержка! Ни слова упрека, ни унции злости. Сыпать успокаивающими штампами она перестала уже давно. Поняла, что это нисколько не помогает, наоборот, еще больше взвинчивает нервы подруге.

А сколько достоинства в девушке – невольно вспоминаешь особ королевских кровей, которые даже мертвыми сохраняли величие и пытались повелевать, высоко держа подбородок.

Я присмотрелся к Лили. Стройная, скорее даже хрупкая. Густые каштановые локоны, собранные на затылке в красивую ракушку, переливаются золотом на солнце. Милое, нежное лицо того типа, который вдохновлял средневековых поэтов, заставляя их сравнивать свою музу с ангелом.

А вот лиловое платье до колен, с пышным подолом и подъюбником, с огромной помпезной розой из того же материала у плеча совсем девушке не шло. Фигуру, конечно, выгодно подчеркивало, а вот цвет… Нет, лучше ей его не носить.

Среди царящего в комнате беспорядка и хаоса из эмоций, эпицентром которого была возбужденная до крайности невеста, спокойствие Лили воспринималось резким инородным контрастом. И если первая девушка вызывала смех, то вторая – множество вопросов.

Жаль, я не за ней, иначе узнал бы все до мелочей. Вот чья история, как и душа, будет увлекательна.

Когда невеста предсказуемо упала на пол у зеркала, задыхаясь, расширившимися, невидящими и безумными глазами уставившись в потолок, мы с Лили тут же оказались рядом с ней. Моя тень легла на обеих девушек одновременно.

- Одри! Одри, что с тобой? Скажи хоть слово. Одри! Кто-нибудь! На помощь, - закричала в испуге и панике Лили, упавшая на колени. Затормошила умиравшую подругу.

Если б мог, сказал ей, что оторвавшийся тромб, закупоривший ведущий к сердцу сосуд, - дело нешуточное. Здесь счет идет на минуты и нужна квалифицированная медицинская помощь. А таковая – я же профи и все тщательно проверяю перед визитом – подоспеет не сразу. К этому времени мы с Одри будем уже не в этих краях.

- На помощь! Скорее! – вопль Лили зазвенел в ушах. Сюда уже спешили, но это не имело никакого значения.

А потом Лили подняла голову и заглянула в мои глаза.

В первый миг я с уверенностью подумал: она меня не видит. Глаз человека не настроен на такое. Это, во-первых противоестественно, ведь девушка не при смерти, не в наркотическом угаре. И во-вторых.., просто невозможно!

Но когда ее глаза цвета виски в обрамлении пушистых темных ресниц в шоке и ужасе распахнулись еще шире, а взгляд скользнул на мои черные крылья, сотканные из первозданной тьмы и квинтэссенции неотвратимости, свое мнение я изменил и поразился впервые лет за сто пятьдесят, а возможно, и больше.

- Кто… Ты кто? – прохрипела побелевшая Лили, глядя на меня испуганно, но пристально. А мое изумление росло и ширилось: я отметил, что девушка вместе со мной и телом невесты вошла в поток безвременья. И это так же невозможно, как и то, что она видит меня!

Чудны дела твои, создатель! И как мне реагировать?

Я промолчал и продолжил свою работу, в конце концов, ее никто не отменял. Коснулся крыльями груди бездыханной Одри, готовясь забрать ее душу.

- Стой! – Лили бросилась вперед, к моим ногам. – Не надо, не забирай ее, пожалуйста! Оставь жить!

Перевел на девушку недоуменный взгляд. Свою работу, как и любой трудяга, люблю и ненавижу. Но всегда выполняю ее безупречно, иногда даже вдохновенно, с эстетическим размахом, иногда с юмором, бывает, что и с жалостью, случалось, не отрицаю, что и с цинизмом. За провал по головке никто не погладит.

- Меня, - прошептала в отчаянии Лили. – Возьми меня вместо нее. По доброй воле и с ясным разумом соглашаюсь.

Я застыл. Откуда девушка взяла эту старинную, давно всеми забытую формулу? Единственные слова, способные меня остановить? Последний раз такой вот фокус[1] при тех же примерно обстоятельствах проделали с моим прадедом еще во времена Древней Греции. Он получил нагоняй, и всегда на семейных посиделках вспоминал тот случай, «молодежи в назидание».

Выпустив захваченную душу Одри, я уставился на Лили. На заплаканное бледное лицо подружки невесты упали кудряшки из растрепанной прически. Огромные глаза необычного цвета умоляюще смотрели в мои, острый подбородок дрожал от слез и напряжения, багровели искусанные полные губы.

Раздавленные горем и отчаянием прекрасные девы еще ни разу ни о чем меня не просили. Хм… А это приятно. Будоражит. Даже хочется гордо выпрямиться, стукнув себя кулаком в грудь.

Я в мгновение ока закутал Лили в тьму крыльев. Солнечный свет на секунду погас, сжавшись в крошечный шарик, а потом полился тонкой, слабосветящейся золотистой тропкой. Путь в густом фиолетово-синем сумраке привычно уходил вниз. Ну хоть что-то сегодня пошло по плану.

Отпустив девушку, я протянул ей ладонь, приглашая вложить в нее свою руку. Момент истины. Люблю этот миг, когда настоящий облик души раскрывается во всю мощь и словно в увеличительное стекло можно разглядеть даже мельчайшие грешки, крамольные мысли, посещавшие человека во время его жизни, изъяны.

Лили несколько мгновений напряженно, со страхом смотрела на мою ладонь. Будто ждала, что та превратится в лапу жуткого монстра. Или просто колебалась, не веря, что все кончено. Потом все же заглянула в мое лицо и положила подрагивающие пальцы на мои.

- У тебя холодная кожа, - произнесла не удивленно, а словно отмечая факт.

А я, затаив дыхание, погрузился в жизнь своей неожиданной добычи, пронесшуюся в сознании.

Лилиан Розмари Айрис Блэквуд. Молода. В чем-то даже наивна. Жизнелюбивая, надежная, привязчивая, отвечающая добром на добро и закрывающая глаза на зло.

Талантливая. Рисует, пишет и ставит какие-то пьесы, называя свои творения импрессионистической драматургией. Экспериментирует на сцене с цветом, тенями, позами. Сама мастерит наряды для актеров.

Честная и искренняя. Всего и обмана, что пару раз лжи бабушке в детстве (мол, не ела конфет перед обедом), один раз матери в юности (не поступила в нужный колледж и намерена изучать режиссуру) да один раз жениху (очень нравится паэлья, которую он частенько готовил).

Кстати, насчет этого жениха. Тот еще тип! Когда постоянные измены, точно змеи, выползли наружу, она порвала с ним и еще год залечивала рану от предательства.

Сильная духом, сверхпонимающая. Вот уж кого жизнь не щадила, повернувшись филейной частью. Осиротела рано, но справилась. Ненависть и зависть за талант, красоту и чистоту ложками ела, но молча, с достоинством, не держа зла. Жених вот тоже гад, но простила и забыла.

Самоотверженная и храбрая. Тут все ясно. За любимых людей готова отдать всю кровь, каплю за каплей. Недалекая Одри как раз из них и была. Теперь невесту медики мчат в больницу. Она совсем поправится и проживет столько, сколько Мойра отпустила Лилиан: еще сорок восемь лет, десять месяцев и четырнадцать дней. А сама Лили теперь идет рядом со мной.

Смерть не сняла с девушки маску, после момента истины Лилиан нисколько не изменилась, разве что появилось больше золота в капризных удлинившихся локонах, окутавших плечи и спину, и глаза стали глубже, ярче, напоминая таинственные глубины янтаря.

Значит, огненная, своеобразная натура, способная поглотить целиком и отдать столько же.

И куда ее девать-то теперь? В отчет она, по сути, войти не может. Благо, боссу сдавать его лет через двести пятьдесят-триста. Недавно ревизия ведь была. Поэтому выговор пока не получу. Отправить по обычному маршруту, поручив Харону?

Идея почему-то вызвала отторжение. Лилиан – настоящая драгоценность, и вот так пустить в расход эту душу казалось кощунством.

Я покосился на спутницу. К этому моменту мы уже спустились в самые нижние слои мироздания. Сквозь фиолетовые космы мрака кое-где вспышками разливалась нежно-розовая эссенция созидания, но быстро поглощалась чернотой разрушения.

В этих всполохах и просветах лицо Лили казалось уставшим, мертвенно-бледным. Тонкая фигурка и красота наводили на сравнение с хрупким цветком, неожиданно затерявшимся среди чужеродных и губительных песков.

Молчит. Интересно, почему? Я пугаю ее? Вряд ли. Я не монстр. Ну подумаешь, обладаю ощутимой силой и властью, но выгляжу как обычный человек сейчас. Крылья давно убрал, они и нужны-то для решения пары-тройки задач, а в остальном предпочитаю без них, в отличие от отца и деда, любивших придерживаться четкого регламента на последнем пути.

Конечно, я разные души сопровождал. Некоторые, как Лили, предпочитали хранить молчание. Шли согбенными, мрачными. Некоторые трещали без умолку, вызывая головную боль и желание наложить заклинание немоты. Некоторые рассказывали историю своей жизни (к слову, захватывающих много попадалось), некоторые засыпали меня вопросами: кто я, зачем я и так далее.

Особенно веселили и радовали дети. Те всегда делились воспоминаниями об играх, игрушках, приятелях, родителях, теплыми, милыми и забавными.

В общем, дорога вниз, к реке, почти всегда была мне приятна. Но не в этот раз. Молчание спутницы, вроде бы, не раздражало, но вызывало жгучее любопытство и чувствовалось неправильным.

- Так с чего такая жертва? – спросил наконец, заставив Лили резко повернуться и посмотреть на меня.

Голос здесь звучал глухо, точно в вате, - особенность здешнего пространства.

- Одри мне как сестра, - ответила девушка, раздумывая мгновение. – Ее родители практически удочерили меня после гибели мамы с папой. Мы и до этого были лучшими подругами, а после стали еще более близки. Дороже Одри для меня нет человека.

- А она бы сделала для тебя то же самое? – спросил с насмешкой, отлично зная ответ. Ведь на несколько секунд я коснулся души умиравшей, и суть ее мне была известна.

- А какая разница? – равнодушно пожала плечами Лили. Видимо, ответ и для нее не являлся секретом. – В любом случае я сделала бы это еще раз, не колеблясь. Умереть в день свадьбы с любимым, в подвенечном платье, среди благоухания цветов, веселья и праздника, на пороге счастья - это ужасно.

- Поверь, люди и не в таких неподходящих обстоятельствах и моментах умирали, - хохотнул я.

- Верю, - отозвалась грустно Лили. – Что все же с ней случилось?

- Оторвался тромб. Ты бы ничем ей не помогла, как и другие.

- О-о… понятно…

- Тебе не интересно узнать, кто я такой? – спросил, так и не дождавшись от девушки вопроса, который, как надеялся, должен был едва ли не в самом начале нашего диалога прозвучать.

- От твоего балахона пахнет тленом и кровью.

- Извини, рабочий парфюм. Клянусь, в обычной жизни предпочитаю классические ароматы от Армани.

- У тебя темные крылья из очень странной субстанции.

- Моя гордость. Заработал упорной и тяжелой практикой.

- Вот и ясно, что ты ангел смерти. У тебя есть имя? – Лили бросила на меня взгляд.

- Танатос, - вежливо наклонил я голову, представляясь.

- Это бог смерти в античной мифологии. Полагаю, мы к Харону идем? Выходит, я в Аид попала, то есть в ад.

- Не утрируй, - покачал я головой, улыбаясь ее логике. – Не все правда в мифологии греков.

- Успокоил. Я Лилиан Блэквуд, кстати.

Девушка, вновь кинув взгляд на меня, вдруг звонко рассмеялась.

- Что смешного? – поинтересовался, с удивлением поймав себя на том, что ее смех находит отклик во мне. Тянет присоединиться к веселью.

- Люди всегда представляли смерть этаким скелетом с косой. А тут смуглый, широкоплечий, черноволосый мужчина, приятной наружности, вполне дружелюбный, даже располагающий к себе. Вот ведь какие дела…

- Лестная характеристика, - хмыкнул удовлетворенно я.

- Ты бессмертный ведь? Много чего видел…

- Скажем, я могуч, - поправил Лили, пока она себе не вообразила всякого сказочного. – Вот уже свыше десяти тысяч лет эта сила передается в моей семье из поколения в поколение.

Спутница удивленно приоткрыла рот.

- Даже так! А как ты успеваешь везде и всюду? Помню, в детстве всегда хотела задать такой вопрос Санта Клаусу, но быстро поняла, что добро – оно везде, так и с этим духом. Но все равно. Ты, вроде, вполне из плоти и крови, как мне кажется, идешь здесь, рядом со мной, а в мире каждую минуту сотни людей умирают…

Я захохотал.

- Я не совсем из плоти и крови. Равно как и ты – больше нет. И самое главное: Лилиан, за кого ты меня держишь?

- За высшее существо?

- Даже высшим существам необходимы отдых и помощники. Мой прапрапрадед создал огромную корпорацию. Наши менеджеры и служащие неплохо справляются, чтоб ты знала. От графика за все эти тысячи лет ни разу не отстали. Ну а я вполне могу не торопясь прогуляться с тобой по последнему пути. А кроме визита к Одри, у меня сегодня намечено еще пять. Как видишь, я не перерабатываю.

- Вот уж точно, - пробормотала Лили. Она явно была поражена услышанным.

Все-таки какая же она необычная. Мало того, что столь светлые души встречаются одна на миллион, так ведь еще девушка и мыслит своеобразно. Любопытно, как бы она себя повела, оказавшись моей гостьей?..

Идея эта была столь внезапна, что я остановился.

Я тот еще мизантроп. Давно расстался с привычкой звать в дом гостей, посещать земные шумные вечеринки, заводя философские разговоры с кокаинистами или морфистами (то еще удовольствие, надо сказать, риторика живших в Средневековье мне больше нравилась). Да что там! Едва выношу присутствие рядом теней, с подчиненными общаюсь строго дистанционно да и с боссом тоже. Не терплю, когда мое уединение что-либо нарушает. А тут целая гостья! Что со мной? Нестандартная ситуация и душа сыграли свою роль, увлекли и зацепили?

- Танатос? – Лили дернула меня за рукав балахона. Было видно, что девушке не по себе. На этом уровне тишину нарушали возгласы, шепот, стоны, крики, щелчки, скрипы, обрывки песен, фраз. В иссиня-черном мраке клубилась туманная поволока, тянуло сыростью и тленом от близкой реки. Люди воспринимали все это с ужасом, думая, что вот-вот окажутся в преисподней, а из тьмы вынырнет сам Люцифер.

На самом деле звуки доносились от воды, переполненной чужими воспоминаниями и, если прислушаться, можно было полностью погрузиться в чужие истории, перебирая одну за другой, точно жемчужины в ларе. Но то для меня. Для человека же это было невозможным.

- Мы почти пришли. – Я принял решение, сжал покрепче ладонь спутницы и сделал шаг вперед, выпустив крылья.

Они разогнали мрак и кисель тумана, открыв нашему взору блестящую серой сталью Лету с чешуйками-волнами на ней. Широкой зеркальной лентой река текла по каменистым просторам, теряясь в розоватом мареве вдали.

У причала, на который мы с Лилиан шагнули, мерно покачивалась старая лодка. На веслах сидел горбатый Харон. Грязный серый плащ с капюшоном полностью скрывал костлявую фигуру и безротое лицо с провалами тьмы вместо глаз.

Спутница заглянула в лодку, отпрянула.

- Она же дырявая, - заметила недоуменно.

- Все верно, так и должно быть. Это река забвения, Лета. Коснувшийся ее воды лишается всех воспоминаний и отправляется на лодке прямиком в центр мироздания.

- А что потом?

Увы, человеческий разум Лили не способен понять, ибо в крошечный сосуд невозможно уместить необъятное и безобъемное.

- Что-то, - пожал плечами я.

- То есть мне сюда? – уточнила девушка после паузы, указав на лодку. Обернулась, поглядела на меня с сожалением в теплых огромных глазах.

- Тебе выбирать, Лили, - сдержанно улыбнулся я.

- Не поняла…

- Ты имеешь право выбора, Лилиан Блэквуд. Ты добровольно заменила собой подругу и сейчас сама должна решить: или остаться со мной в моем доме или сесть в ладью к Харону и кануть в небытие.

Предоставить девушке право выбрать – верное решение. Собой я мог гордиться. Ну или проклинать, если Лили выберет Харона и небытие.

Лилиан, задумавшись, машинально запустила руку в рассыпанные по плечам золотистые кудри. К счастью, пытка неопределенностью длилась недолго.

- Что ж. На водные прогулки я сегодня не настроена. Ноги мочить не хочется. Что хочется, так это выпытать у тебя секреты смертей множества знаменитостей, - озорно улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

- Принимаю твою волю, - произнес нужную формулу я. – Теперь ты принадлежишь мне, Лилиан, - и вновь окутал девушку своими крыльями.

Мертвая гладь Леты и лодка с Хароном исчезли. Мы переместились домой.

«Что такое дом? По сути, укрытие. Но люди почему-то вкладывают в слово, означающее строение из четырех стен и крыши над головой, смысл огромный, впечатляющий. Напрямую связанный с сердцем и душой. И если так понимать, дома я давно лишилась. Потому что лишилась тех, кто по-настоящему меня любил. Следовательно, я бездомная».

Лилиан Блэквуд

Впечатление второе

- У тебя большой дом, - осторожно отметила Лили, когда мы очутились в просторном холле моей виллы.

Пустое пространство разбавляли две каменных скамьи в римском стиле, светильники в форме факелов, прикрепленные под потолком, да пилястры, заменявшие колонны коринфского ордера. Торжественно угнетающий антураж, да. Эту часть решил не менять, когда делал ремонт, - ради деда, который при своих редких визитах дальше холла не считал нужным проходить.

- Часть его вырублена прямо в скалистой породе утеса, - пояснил, потянув девушку за руку в один из коридоров.

- Хмм… Напоминает лабиринт, - заметила Лили, когда мы стали петлять, сворачивая то направо, то налево.

Я почему-то занервничал. Поспешил объяснить:

- Дом Дедал проектировал. У старика пристрастие к лабиринтам[2]. Прапрадед пытался образумить его, но гений обиделся и чуть было не отказался от контракта. Так что…

- А где пыль? Кости? Мне казалось, в жилище Смерти это должно быть.

Я вздохнул. Безусловно, гордился своим домом, стоявшем на берегу моря, куда впадала Лета, обставленным и благоустроенным в соответствии со всеми последними стандартами. Но, возможно, вилла не придется по нраву Лилиан. Все же она проведет в этих стенах очень много времени, ведь эта душа теперь целиком моя. Кроме того, представляется очень и очень сомнительным, чтобы однажды я отказался от ее общества и дружбы. Посему…

Сделав, едва заметный пасс рукой, я превратил свое жилище в этакий аналог средневекового замка, обитателей которого единовременно и внезапно погубила чума, то есть с пылью, паутиной и горсточками костей по особо темным углам.

- Да… - выдохнула Лили.

Мы как раз вступили в центральный зал, огромные окна которого выходили на морской простор, тускло серебрящийся, спокойный. Далекий горизонт расчерчивала маджента зарождавшегося будущего. Левая часть бухты была целиком загромождена огромными черными валунами, далеко врезавшимися в залив.

Тонкие прозрачные занавески колыхались, вздувались, будто паруса, на легчайшем бризе, свободно влетающем в распахнутые рамы. Мебель в комнате и даже паркетный пол были покрыты сероватым снежком пыли. Из-за угла шкафа, любопытно скалясь, выглядывал скелет. На оплывших свечах в канделябре, стоявшем на столике, густой вуалью трепетала паутина.

Чудесно! То есть нет, не чудесно. Меня передернуло от мысли, что отдыхать сегодня придется в заплесневелой и сырой постели. И Лили, собственно, тоже... От этого хэллоуинского антуража столько проблем. Остается надеяться, что гостье в скором времени он надоест и она попросит что-нибудь с этим сделать.

- Как тебе? – спросил я, заметив, что от волнения и напряжения дрожит голос.

- Эмм… Неплохо. – Лилиан продолжала оглядываться. Скривившись, провела пальчиком по спинке дивана, постаралась незаметно вытереть его о подол платья.

- Вид из окна потрясающий. А здесь всегда сумерки?

- Иногда выглядывает солнце, вернее, светило. Очень редко, не обольщайся.

Явилась тень, заставив девушку в испуге вскрикнуть и отшатнуться, прочла мой мысленный приказ принести мне и гостье напитки, исчезла.

- Не пугайся. Это слуга.

- Ясно…

В груди и животе что-то щекотало, беспокоило, щемило. Унять это было невозможно. Я был взволнован в высшей степени. А еще: сбит с толку, не уверен ни в чем, в полнейшем замешательстве.

И с чего бы вдруг? За тысячу лет существования ни разу не терял хладнокровия, а стоило провалить заказ, привести домой девушку, и я чуть ли не в панике.

Тень появилась с подносом, с тихим звяканьем поставила на пыльный столик бокалы с вином, удалилась.

- И много у тебя таких слуг? – Лили недоуменно и с интересом разглядывала то оставленную посуду, то место, где мгновение назад исчезла тень.

- Двое или десяток, не считал. Они все на одно лицо, видишь ли, - усмехнулся я.

- Н-да, - подытожила она. Дорого бы дал за знание, к каким выводам пришла, но пока не достаточно долго пробыл с девушкой, чтобы читать как открытую книгу…

Между тем гостья огляделась с большим тщанием, чем тогда, когда только попала в комнату, нахмурилась, будто бы решала какую-то сложную головоломку. Опасения, что Лилиан сейчас скажет, мол, оставаться здесь для нее невозможно, боролись во мне с азартом испытателя, поэтому я стоял истуканом, глядя на гостью пристально, не упуская ни единого жеста, выражения во взгляде.

- В общем, все именно так, как я и ожидала, - наконец произнесла Лили и, подойдя к дивану, счистила пыль с обивки сиденья, взглянула на меня, сделала приглашающий жест:

- Садись. Поговорим.

Что оправдал ожидания – это замечательная новость, после которой можно вздохнуть спокойно.

С сомнением я покосился на сиденье. Потом снял черный балахон до пят – не замарать его, сев на диван, было невозможно, и если ужасное платье Лили не жаль, то ведь мне еще на работу, а пыль на униформе – это пятно на профессиональной гордости, - быстрым пассом послал его в хранилище.

У гостьи при виде меня в темно-синих джинсах, белой футболке с кроваво-красной надписью готическим шрифтом «Memento mori» и черным черепом брови взметнулись вверх, а рот приоткрылся.

Смутившись, я отвел взгляд, продрался пятерней сквозь шевелюру, приводя себя в порядок, высказался:

- Как видишь, я вполне современен и просвещен. Даже Гарвард закончил. Правда, вольным слушателем и триста лет назад…

Не стал добавлять, что тогда сие заведение только открылось и представляло из себя рай и по части разнообразных душ, и по части эсхатологических настроений, которые здорово меня вдохновляли в ту пору существования.

Лили сглотнула, вновь окинула меня внимательным и каким-то беспомощным взглядом.

- Прости. Я внезапно подумала: ты не торопишься к… умирающим?

- Не переживай, не тороплюсь. Здесь время течет так, как я того пожелаю, поэтому везде успею. О чем ты хотела поговорить?

Как и уповал, общий язык с девушкой мы нашли быстро. Лилиан и в посмертии не желала сидеть сложа руки и вызвалась взять на себя работу экономки и домохозяйки. Возражений у меня никаких не имелось.

Некоторое время мы обсуждали мой распорядок дня, привычки, предпочтения, организационные нюансы, а потом я показал гостье дом, террасу, опоясывающую его, двор, абсолютно ничем не примечательный, если не считать вид на водную гладь и единственную скамью, а также столик с бесполезными солнечными часами. В свободное время я, бывало, сидел тут, пил крепкое вино, глядел на морской горизонт, рассеянно следя за то сужающимся, то расползающимся ввысь соцветием розовато-красных оттенков, бутонами тьмы, спрятанными под водной гладью. Девушку место тоже впечатлило…

После я, извинившись, оставил Лили устраиваться, а сам вернулся к работе.

Самое удивительное и необычайное случилось тогда, когда передал последнюю на сегодня душу Харону и переместился домой.

Вернуться туда, где меня ждали, - а меня ждали: дом ощутимо наполнился теплом, запахом кофе и даже звуками симфонии Моцарта (Лилиан, видимо, нашла мой айпод) – оказалось непередаваемо приятно.

Я широко улыбнулся. И, кажется, впервые почувствовал себя счастливым.

«Мужчины и правда существа с другой планеты. Чаще всего с ними очень приятно дружить, обсуждать что-то, в чем они разбираются лучше тебя, обмениваться впечатлениями, чтобы узнать предмет с другой стороны. Но если какой-то из них заинтриговал и удивил, лучше сразу давать задний ход. Ибо высок риск влюбиться без оглядки».

Лилиан Блэквуд

Впечатление третье

Лили достаточно спокойно реагировала на всю эту магическую ауру и атрибутику, связанную и со мной, и с этим местом. И это было хорошо, обнадеживало и успокаивало: сильная душа, гибкое восприятие, готовое для нового опыта.

Почти сразу я с удивлением понял, что для уюта в доме Лилиан и не хватало. Оказывается, его придавали исходивший от нее запах лилий и росы, смех, присутствие рядом, звуки ее голоса… Мне очень импонировали пластика движений гостьи, ее сдержанность, деликатность, ум, чувство юмора и справедливости, искренность. Необычайная красота тоже, конечно, не оставляла равнодушным...

Довольно скоро стало казаться, что мы всегда жили вдвоем: смерть и душа-заложница, тьма и свет. Чудесная парочка!

Я мизантроп и одиночка?.. Видимо, где-то в оценке собственной натуры ошибался. Или же просто Лилиан это никак не касалось. Или же изменился, добыв настоящее сокровище.

В первый день Лили взялась за тряпку. Я с ужасом смотрел, как она вручную намывает полы, стирает пыль, приводит в порядок мебель. Как-то вмешиваться, указывать на ошибку счел неблагородным и неправильным. Возможно, девушке требовался вот такой адский труд, чтобы прийти в себя, смириться с положением вещей.

Когда бедняжка свалилась без сил, я не на шутку испугался и забеспокоился. Неужели моя суть так негативно на нее подействовала? Неужели мы никак не совместимы?..

- Лили, что с тобой? – Я присел на корточки рядом с креслом, куда упала гостья, коснулся тонкого запястья, покоившегося на подлокотнике и, встревожившись из-за прохлады кожи, призвал тень.

«Воды. Немедленно», - жестко отдал приказ.

Когда поднес к приоткрытым губам девушки стакан, она подхватила его, сделала несколько глотков, открыла, наконец, глаза. Слабо улыбнулась, взглянув на меня, поблагодарила.

- Как ты себя чувствуешь? – спросил с тревогой, убрав стакан и заключив ее прохладные ладони в свои.

- Паршиво, - Лили, откинув голову на спинку кресла, вновь закрыла глаза, а во мне взметнулась сила, прорывая путы контроля. Волнение уняла сама Лилиан, пояснившая:

- У меня такое впечатление, что у тебя лет двести никто не убирался. Между тем, в доме полно слуг. Они не умеют тряпку в руках держать?

Я открыл рот, чтобы сказать, что сейчас все приведу в идеальный вид, если это то, чего ей хочется, но Лили меня опередила:

- Тан, научи меня, пожалуйста, командовать этими тенями. Пока я вторично не скончалась. Теперь уже от потери сил.

Я моргнул. Поднявшись, присел на подлокотник, так и не выпустив ее маленьких рук из своих.

- Я ведь смогу, да? – девушка испытующе, с надеждой заглянула мне в лицо.

Все же она такая теплая, будто огонек. На ассоциации эти наводит и цвет непокорных кудряшек, собранных лентой на макушке, и янтарная глубь глаз, и с десяток веснушек на носу.

- Теоретически это возможно, - задумчиво проговорил я. – Здесь повсюду моя магия. Ты моя полноправная гостья, подруга. Следовательно, сила должна подчиниться тебе. Не вся, но часть точно.

Заинтересованная Лилиан подалась ближе, коснувшись грудью моего бедра:

- Что мне делать?

- Позови ее.

- Как?

- Элементарно. Представь здесь, рядом с тобою.

Кивнув, девушка сосредоточилась, нахмурив лоб и закрыв глаза. Тень появилась через мгновение-другое.

- А дальше? – Лили рассматривала ее с заметным облегчением и удовлетворением.

- Принцип тот же. Мысленно приказывай то, чего желаешь.

Через некоторое время уже с дюжину теней трудились в комнатах виллы, уничтожая паутину и пыль, до блеска начищая паркет, перила лестницы, серебро, намывая окна. Одна даже помогала Лилиан с приготовлением ужина.

Хозяйские заботы и успехи настолько увлекли девушку, что понял: я на правильном пути. А что способен за мгновение удовлетворить все ее пожелания и решить проблемы – скажу как-нибудь потом. Или не скажу… Ведь весьма увлекательно наблюдать за тем, как Лили справляется. Точно смотреть остросюжетный фильм, финал которого никак не раскроешь, пока не мелькнет последний кадр.

А далее пришлось решать вечную женскую проблему.

- Тан, мне нечего надеть.

Я как раз завтракал тостами и кофе в кабинете, просматривая свежие некрологи, ухмыляясь особенно патетичным и витиеватым, отложил их и взглянул на Лили, остановившуюся в середине комнаты.

- Вот это, - она, сделав паузу, показала на платье подружки невесты, превратившееся в гибрид половой тряпки и наряд нищенки на паперти. Ткань не выдержала тех испытаний, которым ее подвергла отважная девушка, сражавшаяся и с грязью, и с утварью на кухне. До того, как научилась часть хлопот сгружать на плечи слуг. – Не одежда.

- Это разрешимо. – Я оглядел изящную фигурку Лили с головы до пят, задумавшись, чего бы ей действительно хотелось.

Однозначно не вещей из моего гардероба и не тоги из простыни. Местный портной, конечно же, ей бы помог. Были у меня на примете две-три кандидатуры, но права навязывать девушке свои вкусы не имею. И потом, возможно, у нее какой-то собственный вариант…

- И как разрешимо? – поинтересовалась Лили, забирая у призванной тени свою чашку кофе.

- Сшить, например, на заказ? – полувопросительно произнес я.

Лилиан села в кресло у моего стола, задумалась, наморщив лоб и постукивая пальчиком по пухлым губам. Невольно залюбовался ею. Все же красота – основа искусства, а задача искусства – вызывать восхищение и просветление. Вот и вызывает. И даже смерть тут бессильна.

- Я никогда не шила одежду на заказ… - Девушка решительно тряхнула головой. - Даже как-то страшно. Может, проще одолжить у тебя рубашку?

- Пожалуйста. – Я начал расстегивать темно-серую сорочку, которую выбрал для сегодняшней работы. Если Лили хочет ее, мне не жалко, возьму себе другую.

- Эмм… Нет, не надо, - поспешно проговорила девушка. Ее щеки порозовели. - Ты прав, надо шить на заказ. Здесь есть настоящие мастера?

- Любой именитый дизайнер к твоим услугам. Только одно условие: он должен быть мертв.

- Тогда Версаче. По-моему, он очень хорош.

- Отлично. Давай позавтракаем и займемся до моего ухода. Хочешь тост?

- Не откажусь. – Лилиан потянулась к тарелке на моем столе.

Вызов дизайнера времени занял не больше обычного. Все же люблю я гениев и творцов, после смерти они, определенно, даже лучше становятся: шелуха характера и безумия отпадает, являя истинный зародыш вечности, который и прячет их работа. Их дух напитывается силой, живя и в воспоминаниях современников, и в созданных шедеврах. Тела нет, души, конечно же, тоже, а дух - пожалуйста. Может выполнить поручение, поболтать со мной за бокальчиком вина, вступить в дискуссию, рассказать что-то удивительное, иногда даже совет дать.

Хотя я забыл кое о чем. А именно: о непрезентабельном виде этих самых гениев. Меня-то он совсем не трогал, а вот Лили…

Увидев Версаче, полуистлевшего, в одежде, залитой кровью, Лилиан ахнула и спала с лица, закрыв себе рот рукой, вжавшись в спинку кресла, на котором сидела. Я уж было собрал в кулак силу, чтобы привести мастера в нормальный человеческий вид, как девушка отвлекла меня, заговорив:

- Тан, я не смогу с ним работать.

- Отправить обратно?

- Не надо! Могу я… что-то сделать, чтобы…

Я улыбнулся.

- Дерзай. Это вполне тебе по силам.

- Правда?

Я кивнул и сделал приглашающий жест в сторону мастера. Если Лили хочет сама, то так даже лучше. Чем чаще она будет пользоваться разлитой тут силой, тем быстрее станет частью этого места и меня самого.

- Помнишь, что я говорил? Повсюду моя магия, и ты можешь ею пользоваться сколько угодно.

И ученица не подвела учителя. Зачерпнув ладонью силу из пространства, Лилиан с суровым и сосредоточенным видом швырнула ее в Версаче, коротко приказав:

- Восстань.

Потрясающе! Будто всегда так делала. А какое выражение на личике! И как ловко, мастерски вышло. Я просто в восторге. Дизайнер, точно живой, стоит, улыбается, сияя красотой. И плотью, облаченной в стильный костюм.

А потом оба затараторили на итальянском, обсуждая фасоны, аксессуары, тип фигуры, моду и так далее, а я незаметно ушел. Во-первых, разговорный итальянский меня утомляет своей живостью, во-вторых, надо дать Лили простор для творческого полета, ведь, кажется, она вознамерилась активно помогать дизайнеру с эскизами будущих нарядов.

Все, вроде бы, сложилось как нельзя лучше. Но если мастер ухитрится полностью переключить внимание моей гостьи на себя в ущерб мне, придется его развеять лет этак на сто. И пригласить другого.

Я неожиданно понял, что не хочу делить Лили ни с кем.

«Как же тяжело приходится впечатлительным и привязчивым людям. Вчера думала: что за чушь, мы с ним совсем разные, где он, а где я. Сегодня он твой лучший друг, собеседник, наставник, герой и идеал. Ну а завтра… Завтра не мыслишь без него жизни».

Лилиан Блэквуд

Впечатление четвертое

Где-то через неделю после появления Лилиан в доме я показал ей его сердце – библиотеку, медиатеку, сокровищницу человеческих знаний, опыта и шедевров.

К обстановке и здешней ауре я подошел с особым тщанием и вкусом. Если бы подруга их не оценила… Но она оценила.

Горящие в полутьме яркие светильники, уходящие вглубь и ввысь стеллажи с книгами, аудио- и видеозаписями, фильмами, яркая пасторальная роспись на потолке, обилие мягких кушеток, укромных закутков, сочетание массивной темной мебели и воздушных арок, скульптуры, картины, макеты планет, огромный глобус на подставке, неповторимый запах кожи и бумаги и… тишина! Так как же не любить это место? Обыкновенно я пропадал здесь весь свой отпуск (кстати, брал его только три раза и теперь серьезно задумывался о четвертом, и это будут долгие каникулы – так много хочется показать Лилиан) и выходные.

Я провел для девушки экскурсию. Создатель, как же сияли ее глаза! Да она вся будто светилась от счастья, вызывая у меня восхищенную улыбку и необычайную теплоту в груди. А потом, когда мы остановились у глобуса, Лили быстро огляделась и буквально вспорхнула вверх по ближайшей лестнице, зарылась в книги.

- Боже… Что это? А это? А разве у него есть такой роман? Не может быть… Чудеса…

Я не стал ничего разъяснять подруге, давая ей возможность самой сделать выводы. Сел в любимое кресло у окна, подхватил недочитанную книгу, которую обрел недавно. Современный писатель... Мысли у них, конечно, своеобразные. А стиль вообще можно сравнить с козой, которую напоили на дионисийских празднествах и пустили бегать. Но ведь не бездарно написано, с большим энтузиазмом и вдохновением.

Спрошу после у Лили, читала ли она этого автора. Обменяемся мнением и выводами.

- Тан, - окликнула меня она через некоторое время. – Я же правильно понимаю: в этой библиотеке только неизданные книги?

Оторвался от чтения и утвердительно кивнул, улыбнувшись поистине детскому восторгу, написанному на красивом бледном личике. Пояснил через миг:

- Точнее будет сказать, потерянные, уничтоженные, недописанные и да, конечно, неизданные, но стоившие этого. Кстати, вот у той стены бесценные манускрипты из Александрийской библиотеки. Вся человеческая мудрость здесь к твоим услугам.

- Невероятно! – Лилиан, ошеломленная, пришедшая в экстаз, стиснула ладони.

Через несколько минут, набрав целую стопку книг, девушка спустилась вниз и расположилась рядом со мной, прямо на ковре. Аккуратно, благоговейно разложила томики с потемневшей кожей и, кажется, сразу же потерялась в повествовании первого из них.

Я ей не мешал. К чему? Ведь так приятно смотреть на склоненное лицо в ореоле золотящихся кудряшек, которые спадают на лоб, то хмурящийся, то разглаживающийся, на полные губы, то что-то шепчущие, то улыбающиеся, то дрожащие, на тень от густых ресниц на щеках, прозрачно-розовый румянец на скулах. Приятно. И увлекает больше, чем книга, лежавшая на моих коленях.

С того дня мы все вечера за редким исключением проводили в библиотеке: читали, обсуждали авторов, тайны жизни и смерти знаменитостей, сюжеты книг, повороты человеческих судеб и зигзаги характеров, смотрели фильмы, слушали музыку, играли в шахматы, собирали головоломки и просто молчали, занятые собственными мыслями или делом.

После мы выходили во двор, садились на скамью и растворялись в созерцании морской глади с розоватыми отблесками проявляющегося будущего, которое рассветными росчерками играло на горизонте. Когда от берега веяло промозглой сыростью и холодом перемен, Лили просила тень принести плед. Один на двоих. Укутавшись в него, тесно прижавшись друг к другу, мы сидели, говорили или были безмолвны. Потом Лилиан, доверчиво положив голову мне на грудь, стиснув пальчиками домашнюю рубашку, задремывала, а я сторожил ее сон, нежно поглаживая по растрепавшимся кудряшкам, обняв, вдыхая запах лилий и росы, всегда исходивший от ее кожи.

И если бы кто-то в те моменты вздумал спросить меня, достиг ли я всего, чего хотел, не раздумывая ответил бы да.

Кроме того, мы с Лили оба любили готовить. И хорошей традицией стало устраивать дни национальных кухонь. И я, и подруга без зазрения совести нарушали правила, вызывая умерших шефов, снабжавших нас то одним уникальным рецептом, то другим, оттачивавших наше мастерство поваров.

Однажды Лилиан предложила поменять обивку мебели. Мы настолько увлеклись, что этим дело не ограничилось. В итоге в доме буквально все подверглось критике и уничтожению.

Долго спорили, как лучше обставить комнаты, какой стиль выбрать: минимализм, эклектику, готику, барокко. В конце концов остановились на комфортном, практичном, но впечатляющем и столь популярном в XIX веке стиле ампир.

Потом в Лилиан зазудела натура художника. Вооружившись красками и ярко осветив коридоры, ведущие в жилые комнаты виллы, она принялась расписывать стены. Один за другим на них появлялись водопады и тропические заросли, Тадж-Махал и Эйфелева башня, горные тропы и мосты, а еще: яркие бабочки на лугу, пингвины на льдинах Антарктики, щебечущие птицы во фруктовых садах, мчащиеся по саванне гепарды и купающиеся в реке слоны.

Я, конечно же, тоже не остался в стороне - подбадривал, критиковал, подавал идеи. Однажды и сам в шутку взялся за кисть, правда свой рисунок решил нанести на Лилиан, а не на стену. За что и получил оранжевую полосу на футболке и красное пятно на руке. Импровизированная дуэль инструментами художника рассмешила нас обоих до колик и бессилия от хохота.

В некоторые дни мы спускались вниз, на берег моря. Холодное, мертвое, скованное вечным штилем, оно не слишком нравилось Лили. Девушка хмурилась, яркие огромные глаза становились печальными, словно бы гасли. Я не объяснял, почему ей так тяжело здесь, где под ногами шуршит мелкая галька или черный вулканический песок, а волны накатывают на камни медленно, мерно, принося с собой запах металла и морозной сырости, и почему ее совсем не тянет зайти в воду (собственно, это не вода вовсе, а иллюзия).

Как только она спросит прямо об этом, то с радостью расскажу. А пока не нужно раскрывать Лили всех тайн этого места. Что-то она поймет со временем сама, о чем-то узнает от меня, как только будет готова.

На таких прогулках мы молчали. Лилиан охотно опиралась на мою руку, разрешала переносить себя с валуна на валун. Обратно я даже доставлял ее, совсем обессилевшую, на закорках. У моря моя магия не действовала, пользоваться крыльями я не мог. Но неожиданно собственная слабость предоставляла огромные возможности поухаживать за девушкой как обычный земной мужчина, окружая заботой и пеняя за то, что не послушалась меня и не ушла с берега раньше.

«Ох уж эти глаза… Вообще-то они пугающие. Помню, в первый миг именно их увидела. И только сосредоточение на этой могильной и чужеродной тьме, которая словно бы жила в их глубине, помогло полностью узреть мужчину. Вернее, не мужчину вовсе, а ангела смерти. Танатоса. Просто Тана… Самого невероятного, самого… Смертельное впечатление – воистину».

Лилиан Блэквуд

Впечатление пятое

Аксиома, что людям свойственно всегда хотеть большего. Уж сколько легенд и сказок об этом сложено! Кажется, со времен первого человека тяга к тому, чего не имеешь, но страстно желаешь, работала не хуже двигателя внутреннего сгорания.

Я, разумеется, не человек, но ведь и не совсем бесплотный дух, чтобы перестать желать и меняться, мечтать. И даже страдать. Ну а объект, вокруг которого закручивалось и первое, и второе, и третье и четвертое, обитал под носом.

В какой именно момент мне захотелось большего, определить можно с трудом. Просто однажды взглянул на Лили и пришел к выводу, что лучше, чем сейчас, будет только тогда, когда стану связанным с ней еще крепче.

Желание было незнакомым, пусть и основывалось на понятных побуждениях. Влечение вообще считал приятной игрой, а времяпрепровождение со жрицами Афродиты, профессионально удовлетворявшими все мои потребности, - отличным средством для снятия напряжения, стресса и бодрости.

Но Лилиан… Это словно спуститься в доселе неизведанный слой мироздания, до этого времени бывший мне недоступным: захватывающе, страшно, необходимо, никакого шанса вернуться к прежним оценкам и представлениям.

Как быть, если совсем не знаешь, как быть? Интуиция мне подсказывала, что неплохо бы для начала поцеловаться, что ли… Я не просто был не против, а очень хотел этого. Останавливало лишь одно: Лили совершенно не видела во мне мужчину. Друга, партнера по играм и досугу, собеседника, хозяина дома, объект для изучения, учителя, но не того, с кем можно и дальше зайти.

Теперь я чувствовал Лилиан как самого себя: каждое движение, порыв, каждую эмоцию, сомнение, задумку. Как часть себя. Ощущал, что дорог ей, она привязана ко мне. Оставалось лишь влить страсть во все это.

Во все времена отлично помогал язык прикосновений. Единственный жест, вроде бы непосредственный, случайный, и можно дать понять девушке, что между нами кое-что большее, чем дружба и соседство. Но объятия, поцелуи в щеку на ночь или при встрече утром за завтраком, или выражающие благодарность, участие, желаемого действия не возымели. Простодушная Лили воспринимала их как само собой разумеющееся и вскоре уже сама с удовольствием льнула ко мне, чмокая в лоб, подбородок или скулу, улыбалась, называя меня холодильником из-за прохладной кожи и немаленьких, по сравнению с ней, габаритов.

Такое положение вещей не просто не устраивало, а вызывало неудовольствие и раздражение.

Когда ставки растут, лучше идти ва-банк. Что я и сделал. Поставил на карту все. И если после этого Лили не взглянет на меня по-другому, то…

Среди пристрастий моей прелестной подруги было единственное, что вызывало недоумение, - девушка обожала принимать ванну. По часу или больше она посвящала водным процедурам, постоянно заменяя остывшую воду горячей. Иногда я замечал, что Лили ухитряется там рисовать, читать, делать какие-то заметки. Глаза лезли на лоб, но я молчал, не задавал никаких вопросов. Во-первых, мне ли, отводящему на душ десять минут, ее судить, возможно, я что-то упускаю в процессе омовения. А во-вторых, от нее, покидавшей ванную комнату, мурлыча какую-нибудь песню, фонило таким вдохновением и воодушевлением, что замирал от благоговения.

В тот раз я намеренно вернулся рано, чтобы подгадать нужный момент. Как и ожидал, Лили принимала ванну. Я неслышно проследовал к двери, остановился, прислушиваясь.

Она пела. Нежное сопрано, усиленное акустикой помещения, звенящее, словно хрустальное, волновало, завораживало. Слышался плеск воды, вздохи. Лилиан вполне могла сравниться с сиренами, губившими моряков.

- Своей рукой ты коснись моей руки,

И в твоем сердце оживают пусть цвета.

Преодолев теченье времени реки,

С тобой я буду вновь в твоем вчера.

Ты помнишь, как рука ласкала пряди

Моих волос, их гладила небрежно?

Сейчас ты спишь, и твои руки спят с тобою,

И ты не знаешь, что я здесь, с тобою рядом.

…Я умоляю, позови меня по имени,

Ты вспомни, кто я, ты вернись назад во времени.

Ты убегаешь вновь, ты вновь так далеко,

Когда мне задаешь простой вопрос: «Ты кто?»[3]…

Когда песня оборвалась, я несколько мгновения топтался у двери, не решаясь, опасаясь… А потом переместился туда, к ней. Оказался в той же ванне и, разумеется, без одежды. Водные процедуры оную, как известно, не предполагают.

Лили от неожиданности слабо вскрикнула, тут же согнула колени, прикрыла грудь. По ее щекам начал расползаться яркий румянец.

Внутри нее трепетало и горело так же, как и у меня. И причина не только в замешательстве, смущении, неожиданности. Мы оба за один миг приблизились к той грани, за которой дружбы и соседства уж точно не было. Привычное рухнуло, обнажая…

Ну мы с ней и так обнажены. Что дальше?

Девушка молчала, глядя на меня янтарными глазами, округлившимися от шока. Я с удовлетворением и восторгом оглядывал изящные линии хрупких плеч, рук и ног. От влажности и жара кожа Лили приобрела молочно-розоватый оттенок, в точности как лепестки цветков, плавающие на поверхности воды, которая мерно покачивалась между нами. Волосы моя подруга собрала в высокий узел, но несколько прядей выпали и намокли, темными ленточками прилипнув к красивой шее, ключицам.

Пахло розовым маслом, капли влаги неспешно стекали по стенам, украшенным позолоченным греческим орнаментом, тишина окутала помещение плотным хитоном. В целом картина почти идиллическая и многообещающая.

Безмолвная игра в кто кого переглядит в мои намерения не входила. Зачерпнув воды, я ополоснул лицо, плечи и грудь, помассировал виски и надтреснутым голосом произнес:

- Фух, устал как Сизиф[4] сегодня.

Лилиан вздрогнула, встревожено спросила:

- Что-то случилось?

- Почему ты так подумала?

- Ну ты говорил, что сильно устаешь только во время войн, пандемий и масштабных катаклизмов.

- А-а… Да. Если бы босс еще сверхурочные за это платил…

Я провел влажной рукой по волосам, успокоил девушку улыбкой:

- Все в порядке, Лил. Просто сегодня была моя очередь присутствовать на казнях. Ничего более мерзкого, чем души маньяков и кровожадных безумцев, не встречал.

Я передернулся, вспомнив.

Лилиан сочувственно скривилась. Я отметил, что подруга старается не опускать взгляд ниже моей шеи, но ей это не удается. Нет-нет, но она, краснея, рассматривала мою грудь, плечи и предплечья, блестевшие от воды.

Мы вновь замолчали. Я уже хотел было пойти чуть дальше, придвинувшись ближе к девушке, коснувшись ее манящей влажной кожи. Все-таки Лили – это великое искушение, и неважно, обнажена она или одета… Хотел, да не успел. Для подруги ситуация стала до такой степени неловкой и волнительной, что она резво поднялась, прикрывая грудь и лоно, всколыхнув воду, и собралась сделать шаг из ванной.

Допустить ее ухода я не мог, мне была нужна хотя бы минута ее внимания и нашего контакта. Едва заметный пасс рукой, и Лилиан плюхнулась обратно в воду. Прямо на мои колени и ко мне лицом. В полной мере ощутила, что я в части строения оболочки ничем не отличаюсь от земных мужчин.

Лили, у которой зарделись не только щеки, но и уши, и грудь, уставилась в мои глаза в испуге и растерянности. Я был бы рад как-то разгрузить обстановку, в теории даже фразы для этого находились, однако на деле оказалось, что такая близость, взаимодействие с той, что очаровала и увлекла с самого начала нашего знакомства, совершенно убили во мне ясность разума и увели восприятие совсем в другое русло.

Боясь даже шелохнуться, так и оставшись сидеть с прямой спиной, Лили наконец отпустила мой взгляд. Она по-прежнему прикрывала грудь рукой, изучала мои скулы, губы, подбородок, мышцы шеи, плеч, ключицы. Этот взгляд ощущался как ласка, прелюдия. Я же, страшась спугнуть, осторожно, невесомо коснулся кончиками пальцев талии девушки…

Те умники, которые утверждают, что суть коитуса лежит в физической плоскости, просто не знают, о чем говорят. Если бы все было так просто, и мир был бы плоским, и сахар - соленым, и мудрость - банальностью… Ну и, разумеется, они не видели нас с Лили сейчас, поглощенных друг другом, погруженных друг в друга больше, чем если бы я позволил случиться полному контакту.

Затаив дыхание, Лилиан положила маленькую бледную ладонь мне на грудь, мимолетно улыбнулась и тихо отметила:

- Надо же, у тебя теплые бедра, а вот кожа на груди холодная.

Я просто пожал плечами – слова от волнения куда-то пропали. Спасибо Лили и этой ванне: узнал, что не только могу терять голову, но и желать чего-то (вернее, кого-то) так сильно и нестерпимо, что теряю связь с реальностью.

Позволил себе медленно погладить спину девушки, проведя ладонями от лопаток вниз, к ягодицам. Лили, напрягшись, посмотрела мне в глаза.

В ее плескалось расплавленное золотое море, глубокое и губительное. Из приоткрытых губ подруги вырвался выдох, коснулся моего лица, заставив перевести взгляд на рот Лилиан, такой близкий. И вот тут самое время для поцелуя…

- Знаешь, не буду тебе мешать. Купайся, - Лили буквально выпорхнула из ванной.

Мгновение любовался тонким станом, бедрами и стройными ногами девушки, а потом она закуталась в полотенце.

Возвращать беглянку не собирался. Случившегося пока достаточно. Я чувствовал, что Лили откликнулась, зажглась, но пока испугана и в смятении. Давить сейчас неправильно, что-то выяснять и к чему-то подталкивать – тоже. Нужно отступить и предоставить ей пространство для обдумывания или, возможно, ответного шага.

Когда за спешившей подругой закрылась дверь, я довольно рассмеялся, вытянулся в ванной и, заложив руки за голову, погрузился в воду.

Но расслабился я рано, как показало дальнейшее. Тут либо натура Лилиан завязала все за и против, желания, опасения и вопросы в Гордиев узел, либо я все же действовал слишком прямолинейно и топорно.

Рубикон был пройден, но мы будто откатились назад в отношениях, а не продвинулись вперед. Лили стала избегать меня, старалась долго не оставаться со мной в одной комнате, застывала статуей, когда я прикасался к ней будто невзначай, целовал в щеку… Это было жутко, странно и в корне неверно.

Но еще больше бесило то, что приходилось сжимать зубы, делать вид, что не задет и добродушно настроен. Уж от кого, а от Лили не хотелось иметь вообще никаких секретов, было необходимо довериться ей полностью и сделать все, чтобы она была столь же открыта со мной. Открыта и счастлива.

Вторую попытку предпринял, когда Лилиан чуть оттаяла. На этот раз напролом не действовал, счел нужным пойти более провокационным путем.

Тогда девушка нашла в одном из ящиков стола в библиотеке колоду старинных игральных карт.

- Вот так сюрприз, - возглас Лили заставил меня оторваться от чтения. – Похоже, бесценный антиквариат.

Я взглянул на колоду, которую она мне демонстрировала, ухмыльнулся.

- О! Давно они не попадались мне на глаза. Это презент одного фокусника.

- Отблагодарил?

- Скорее проклял. Посчитал, что умер слишком рано и я мог бы дать ему шанс с успехом закончить номер. В общем, карты с секретом.

- Каким? – Лилиан засветилась от любопытства.

- Узнаешь, если сыграешь со мной.

- Играть в карты со Смертью? По-моему, избитый сюжет, - фыркнула со смехом подруга. – Чур я раздаю!

И мы приступили, расположившись прямо на полу. Суть волшебства, вложенного в карты горе-иллюзионистом, слегка отдавала подлостью и дурной шуткой, но отвечала моим задачам. Единственное, о чем мне следовало заботиться, - проигрывать своей прелестной партнерше.

Лили будто была создана для покера, лицо и эмоции держала мастерски, но и я не лыком шит. К тому же за моими плечами тысячелетний опыт. Не то чтобы постоянно играл в эту игру, но одно время устраивал у себя дома турниры с тройкой знаменитых почивших в бозе, разумеется, игроков. Потом меня это стало тяготить, интерес к любой деятельности вне рабочих обязанностей стал теряться (видимо, профессиональная деформация настигла), и я постепенно превратился в настоящего затворника.

Когда проиграл партию и с меня исчезла обувь, Лили секрет колоды разгадала. Естественно, девушка тут же захотела выйти из игры, но не смогла. По правилам нужно было сыграть еще пять партий.

С каждым мигом Лилиан мрачнела и краснела все больше. Кусала губы, недовольно хмурила лоб. С меня исчезли сначала носки, потом футболка, затем слаксы. Проклятые карты оставили меня в одном исподнем, на радость мне и к отчаянию партнерши. Благодаря моей тактике, у Лилиан пропали лишь туфельки да поясок платья.

- Ох черт, - девушка нервно взлохматила и без того взъерошенные кудри. – Эту колоду нужно давать азартным игрокам, может, научились бы вовремя останавливаться.

Я, вытянувшись, лежал на боку, подперев рукой голову, и с огромным интересом наблюдал за восхитительно смущенной подругой. Последняя партия была сыграна, пол между нами усыпали карты, Лили в волнении перебирала их, периодически отводя от меня взгляд, неизменно возвращавшийся.

- А когда одежда вернется? – с неудовольствием спросила.

- А для этого, душа моя, надо сыграть с создателем колоды. И выиграть. Но предупреждаю: он еще тот шельмец. Вызвать?

- Не надо! – вскинулась Лили, а потом замерла, разглядывая карты в своих руках.

- Тан… - произнесла растерянно, - а ведь у тебя было две пары: тузы и девятки.

- Было, - не стал я отрицать и подобрался, готовясь к самому интересному.

- Но ты пасовал! – с укором воскликнула девушка. – И сколько раз ты мне поддавался? Признавайся.

Я засмеялся, решив сохранить это в тайне. Впрочем, Лилиан и сама догадалась.

- Ах ты… темный интриган! – шутливо разозлилась она, в ярких глазах плясали смешинки. Если бы она только знала, как же красива сейчас… До боли от осознания того, что пока не до конца моя.

- И это вместо того, чтобы оценить мое поистине рыцарское благородство, - подначивал я.

- Подозреваю, это для того, чтобы снова раздеться передо мной. Получай!

Лилиан схватила подушку с дивана, рядом с которым сидела, и швырнула ее в меня. Смеясь, я поймал мягкий снаряд, кинул его обратно, в свою противницу.

- Больше никогда не буду играть в карты со Смертью, - сквозь смех выдавила девушка и, покрепче ухватив пойманную подушку, бросилась на меня.

Мы, точно два неразумных ребенка, хохоча, вступили в противоборство, возились на полу, щекоча и шлепая друг друга. А потом я отбросил подушку прочь и, поймав Лилиан за талию, перекатился на спину, устроил подругу на себе, крепко обняв, спеленав еще и крыльями, чтобы не вздумала сбежать.

Растрепанные, взбудораженные, мы долгое мгновение смотрели в горящие глаза друг друга, успокаивались, наслаждались новыми ощущениями.

Лили ласково провела теплыми пальчиками по моей щеке, лбу, зарылась в волосы, расправляя пряди. В согревающем янтаре ее глаз я прочел то, что сам чувствовал, но не мог до конца выразить.

Необыкновенно… Умопомрачительно… На миг даже потерял контроль над силой, и она вырвалась, окутывая нас прохладными покровами тьмы и пустоты.

Это несколько привело обоих в чувство. Лилиан, обняв за шею, положила голову на мою грудь, выдохнула. Шелковистое золото волос приятно щекотало шею и подбородок. Приподнявшись, я поцеловал девушку в макушку, хотел было разжать объятия, когда она заговорила:

- Не думала, что в этой ипостаси что-то такое возможно… Ну и что ты… Боюсь, мне это только мерещится.

- Не мерещится. У нас с тобой все отлично выйдет, - уверенно ответил я, на миг крепче притиснув Лили к себе.

И без слов понял: она готова, но ей нужно время.

И оно у нее будет.

«Всегда считала цветы впечатлениями от игр солнечного света, которые проникли в сны Земли, преобразовались там во что-то особенное, одухотворенное. Казалось кощунственным, что их срывают, составляют из них букеты. Это все равно что жестоко топтать чужие грезы и уничтожать сокровища».

Лилиан Блэквуд

Впечатление шестое

Лили неожиданно потянуло к земледелию. Неожиданно потому, что в земной жизни я не видел ее разбивающей цветники, разбирающейся в ботанике, растениеводстве и мучительно решающей, петунии какого сорта посадить здесь или там.

Не то чтобы она могла хоть корешок взлелеять здесь, где близость моря и Леты отрицала само существование чего-либо, питающегося светом солнца и преобразующего его в сок жизни. Все, что здесь было, - мертвые соли, останки этой самой жизни.

Мне даже не пришлось сообщать эту огорчительную весть своей драгоценной подруге, она и сама все знала. Поэтому сделала сад камней. Помогли ей в этом тени, с которыми Лили отлично уже управлялась. Как полноценная и полноправная хозяйка дома.

Теперь время после моего возвращения с работы мы проводили сидя в саду, болтая, смакуя вино или горячий кофе. Лили закидывала ноги на мои колени, укладывала голову на плечо и рассказывала, что еще планирует сделать с нашим двором. Я глядел на ровные полосы и окружности, линии которых тускло поблескивали розовато-серым, на валуны разных форм и размеров, улыбался девушке, но чувствовал ее тоску – Лили хотелось, чтобы здесь были настоящие цветы.

В моем представлении сад и так был прекрасен, но неосуществленное желание Лилиан беспокоило, болезненно кололо.

Решение было ни трудным, ни поспешным. Невыполнимым – да, пожалуй.

Лили отдыхала у себя, а я ходил по дорожкам вдоль песочных рек и озер и пытался пробудить в породе память и возможность. Сила Флоры вовсе не антагонистична моей, мы просто действуем в разных мирах и по разным правилам, а источник, собственно, один.

В итоге я свои резервы полностью опустошил, пришлось даже договориться об отгуле, ибо Смерть, не способная умертвлять, - оксюморон весьма жуткого содержания да и несмываемое пятно на репутации всего мироздания.

Конечно, вырастить настоящие цветы у меня не вышло. В красные, как кровь, хиганбаны и маки, лаконично фиолетовые фиалки и гиацинты, холодно-сиреневые эустомы, снежно-белые с темной сердцевиной анемоны и глянцево-черные розы я влил немало иллюзорной магии. Она исчезнет только тогда, когда исчезнет наша с Лили любовь. Есть все основания предполагать, что никогда.

…- Тан! О боги всех миров… Тан, ты погляди на это чудо!

Из забытья меня выдернул голос Лилиан. Девушка вбежала ко мне в спальню и, бросившись, к постели, на которой я, совершенно обессиленный, лежал, раскинув руки и ноги, растормошила.

- Пойдем! Скорее пойдем, я покажу тебе что-то. Ты ахнешь!

На прекрасном лице сияла улыбка, глаза горели от восторга, словно звезды, а золотые волны непослушных локонов окутали плечи и грудь. На Лили была тонкая, длинная, но мало что скрывающая сорочка лавандового цвета. И сама девушка - будто свежий животворящий бриз, легкая, звонкая, задорная, волнующая. Кто бы, глядя на нее такую, остался лежать?

Лили нетерпеливо потянула меня на террасу, крепко ухватив за руку. Нареканий мой взъерошенный вид и болтавшиеся на бедрах пижамные штаны (единственный предмет одежды на мне) у нее не вызывали. Кажется, она вовсе не замечала ничего. А отвлекать подругу от цели, указав на то, что мы оба не в подобающих туалетах, счел неправильным. Если ее это не смущает, то меня тем более.

- Смотри! Смотри! – Лили запрыгала, хлопая в ладоши, когда перед нашими взорами открылся вид на сад. Теперь камни тонули в сочно цветных островках, омываемых ровным спокойствием тонких линий. Я окинул территорию свежим критическим взглядом, заметил недочеты кое-где. Как же мог пропустить?.. Как только резерв заполню, все исправлю.

- Тебе нравится? – спросил осторожно, покосившись на девушку.

Та повернулась ко мне. Взгляд глаз цвета виски стал внимательным, сосредоточенным, испытующим, будто коснулся самой моей сути, зародив дрожь и непонятное предвкушение.

- Это ведь ты… Как я сразу не догадалась, - пробормотала Лилиан. – Это сделал ты. Для меня. А я… Я даже не подумала в первую минуту, что…

Благородное существо не станет хвастать простейшим и логичным поступком. Я промолчал, лишь мимолетно улыбнулся, подтверждая. И едва не сошел с ума от счастья, когда Лили бросилась мне на шею.

Мягкие теплые губы целовали то в щеку, то в нос, то в висок, то в подбородок.

- Тан, ты самый… Самый лучший. Необыкновенный! Мой самый любимый.

И я больше не смог себя удержать, нашел ее губы.

Сладкие, пылающие, податливые. Лилиан прильнула ближе, обняла меня крепче, раскрываясь, позволяя все то, что так давно хотелось. Густой цветочный аромат сада накрыл нас с головой, бесновавшиеся потоки темной магии укутали в прохладный полумрак, а мы и не думали разрывать этот головокружительный, иссушающий, жадный поцелуй, навечно связавший нас печатью Мойры.

Первой сдалась Лили. Провела носом по щеке, погладила грудь, оставила поцелуй на плече. Я с огромным усилием задавил желание, отпустил ее талию, чтобы, запутавшись пальцами в кудряшках, обхватить голову девушки, заглянуть в порозовевшее лицо с припухшими алыми губами и произнести с нежностью:

- Ты тоже моя любимая. Моя душа, моя лилия…

Девушка ласково улыбнулась. В медовом золоте ее глаз мелькнуло удовлетворение.

- Пойдем завтракать, - предложила, отступив.

- Пойдем, - согласился я. Хотя, разумеется, с удовольствием бы переместился в спальню, а не на кухню… Но решает здесь Лили.

Мы редко готовили завтрак вместе, и в таких случаях либо соревновались в скорости, либо играли во что-нибудь. Сейчас же все делали размеренно, неторопливо. Молчали и улыбались друг другу: я – лукаво, Лили – со смущением. А между нами будто грозовой разряд копился.

Что-то мне подсказывало, позавтракать не получится. Интрига и напряжение бодрили, на таком подъеме, до дрожи и эйфории, себя никогда не чувствовал.

Когда ссыпал нарезанные фрукты в чашу для салата, ощутил рядом Лилиан. Она подошла, обняла со спины, скользнув ладонями на грудь, разжигая во мне такой огонь, что едва сдержался, поцеловала между лопаток и застыла, уткнувшись лбом.

Безмолвная просьба, согласие. Простая, невинная ласка, принятие. Очевидная отметка «ты – мой, я – твоя». Констатация.

Резко развернувшись, я заключил Лили в объятия, завладел ее губами в жгучем поцелуе. Теснее, ближе, откровеннее… Кажется, не занимаются любовью на кухне… Уже без разницы.

Лили жарко целовала меня в ответ, когда я, подхватил ее под бедра и, повернувшись, усадил на стол. И мы исчезли для всех миров. Растворились друг в друге.

…В камине хаотично извивались языки пламени, потрескивали угольки. Теплые желтые отсветы причудливо раскрасили стены погруженной во тьму гостиной и островок перед решеткой, золотили кожу Лилиан, прижимающейся ко мне, искорками отражались в бездонных глазах, когда она спрашивала меня о чем-то или тянулась за очередным поцелуем.

Обнаженные, мы лежали на пледе, брошенном перед камином. Обменивались ласками, взглядами и улыбками. И я полностью осознал значение слова «гармония». Наконец-то.

Лили, устроившись на боку, рассеянно водила пальчиками по моей груди, животу. Потом, словно очнувшись от размышлений, подарила долгий чувственный поцелуй в шею, со смешком заметила:

- Ты теперь теплый.

- Так ты меня согрела. – Пошевелившись, я притиснул девушку к себе, погладил бедро, в который раз удивившись шелковистости кожи. Хотелось вновь начать любовную игру, взбудоражить Лили ласками, довести ее и себя до очередного пика, но, думается, мое сокровище сочтет меня одержимым. Я и так истомил ее.

- Согрела – это хорошо, - Лилиан потерлась носом о мое плечо, потянувшись, оставила на моих губах нежный поцелуй. – Я и не думала, что это будет… так…

- Как? – осведомился я с любопытством, с улыбкой глядя на любимую.

Со мной-то понятно. Сейчас я не просто был сыт, преисполнен торжества, восторга и сил, а практически потерял свою суть. Интересно, сколько узлов пришлось завязать Мойре, удлиняя нити судеб от того, что некоторым удалось избежать смерти? Не стану уточнять даже при случае, слов благодарности от нее не услышу все равно.

Лилиан, смутившись, закусила губу. Я не удержался от очередного страстного поцелуя, а потом получил свой ответ.

- Теперь я знаю, как рождаются вселенные. Взрыв какой мощности должен быть, - она очаровательно зарделась.

Я не стал себя останавливать на этот раз, уложил Лили на спину, навис сверху.

- И спасибо за сад, - шепнула она, запуская пальцы в мои волосы, перебирая их. Солнечный янтарь глаз плавил, околдовывал, заставлял замирать от благоговения и восторга.

- Я просто хотел подарить тебе букет, - пожал плечами, мягко коснулся тут же раскрывшихся мне навстречу нежных губ.

Девушка прыснула.

- Серьезно? Вместо букета – целый сад, вместо небытия – любовь… Даже боюсь предположить, каков будет следующий подарок.

Проложив дорожку поцелуев от ее шеи к груди, я поднял голову, усмехнулся:

- Увидишь.

«Как правило, у сказок счастливый конец, у легенд и баллад – трагический, у романов и повестей бывает и тем, и другим. Но истинная ценность истории кроется в точке в ее конце. Именно точка придает повествованию законченность, смысл, накал и значение. Именно она делает выпуклым и ярким каждый штрих, деталь, слово. То, что не завершается, – мертво. То, что завершается, – живет, дышит и впечатляет».

Лилиан Блэквуд

Впечатление седьмое

Мы побывали в каждом интересном уголке Земли, и диком, и измененном человеческой цивилизацией. Любовались одухотворяющими, пугающими, до боли ранящими суровой красотой видами. Посещали ханами в Японии, карнавал в Рио-де-Жанейро, корриду в Мадриде, парад в Нью-Йорке. Стояли на вершине Эвереста, устраивали ночные экскурсии в знаменитых музеях, осматривались в тайных комнатах пирамид, гуляли по затерянным городам майя, отдыхали под гигантскими секвойями, танцевали на грандиозных и роскошных вечеринках.

Этот мир принадлежал мне. И теперь Лили тоже. Он скользил во времени прямо во тьму моих крыльев, осыпался, преобразовывался, пронизанный моей сущностью, преломлялся сотнями граней в каждой секунде и был прекрасен именно своей бренностью.

И, разумеется, мы не могли не прийти туда, куда Лилиан тянуло.

В сапфирово-голубой воде бассейна, затерянном в ухоженном саду, с подстриженным кустарником, невысокими деревьями и выложенными светлым камнем дорожками, играли солнечные зайчики. В цветнике, разбитом у веранды дома, деловито жужжали пчелы, порхали бабочки. Скрытые в ветвях, щебетали птицы, легкий ветер совершал променад по облагороженной, словно бы сошедшей со страниц журнала для домохозяек, территории.

В глубоком кресле, спрятанном в тени тента у бассейна, сидела белокурая женщина в желтом летнем платье. Она играла с прелестным пухлым розовощеким малышом. Крошечные полные ручки младенца тянулись за яркой звенящей погремушкой, он агукал, улыбался к необыкновенной гордости и удовольствию своей матери, заливисто смеявшейся, глядевшей на ребенка с обожанием.

Лилиан с интересом оглядела сад, вызолоченный солнцем, двухэтажный светлый дом в старинном стиле и, наконец, сосредоточилась на Одри.

Та почти не изменилась со времени нашей последней встречи. Разве что чуть прибавила в весе да обзавелась парой морщин и синяками под глазами – неотъемлемым атрибутом материнства.

- Скучаешь по ней? – спросил я, прижав Лили к себе. В подруге смешалось так много чувств, это обеспокоило.

- Не по ней, думаю, - вздохнула любимая, положив голову мне на плечо. – По тому, чего не вернешь: нашей близости, юности, разговорам, проделкам.

- Ты можешь прийти к ней во сне. Поговорить, вспомнить.

- Не хочу… Тан, он что, нас видит?

Лилиан обратила внимание на малыша, чьи голубые глазенки смотрели прямо на нас. В пухлом кулачке была зажата наконец пойманная погремушка, но наша пара оказалась для ребенка интереснее.

- Конечно, видит, душа моя, - я коснулся поцелуем виска Лилиан. – Дети – те, кто не до конца вошел в этот мир. До поры они видят и чувствуют почти так же, как ты и я.

- Невероятно, - Лили улыбнулась и потянулась к младенцу. – Привет, Майк. Я – Лили, а это – Тан. Ты очень и очень милый.

Майк, улыбнувшись в ответ, вывернулся на руках матери, отвлекшейся на телефон, и тоже потянулся к Лили.

- Солнышко, что такое? – забеспокоилась Одри, огляделась по сторонам, пытаясь сообразить, что так привлекло к себе внимание залепетавшего малыша, потрогала губами его лоб, поцеловала в темные вихры на макушке. – Пойдем в дом, скоро папа вернется. Наведем порядок на кухне, в гостиной. Да, малыш?

И она ушла, удобнее перехватив ребенка, все еще лопочущего и улыбавшегося нам из-за ее плеча.

- Тебе сюда еще не скоро, ведь так? – Лилиан, повернувшись, обняла меня за шею, пытливо заглянув в глаза.

Я кивнул. Потом добавил, прошептав в ее губы:

- И не жалей. Эта роль для тебя не потеряна. Мне ведь нужен наследник.

И поцеловал свое ошеломленное и засиявшее сокровище.

…

- И все же? Так и не скажешь, куда ведешь меня? – Заупрямившаяся Лилиан дернула меня за руку, заставив остановиться.

- Туда, где тебе определенно понравится. - Я озорно усмехнулся, глядя на нее, раздосадованную, кусающую губу.

- Мне кажется, или мы действительно будто поднимаемся вверх? – спросила она, встав рядом.

Я с нежностью погладил ладонью ее щеку, ответил:

- Не кажется.

- А еще: почему здесь так туманно и сыро? И мне все время слышится пение, чудятся голоса.

- Все просто. Сюда от Леты поднимается сырость, ложится туманами и снегом.

- Снегом? – переспросила Лилиан, огляделась, но, конечно же, ничего не увидела. Плотная завеса морока-мороси не рассеивалась даже от силы моих крыльев. Этот путь и должен быть таинственным и проходить его следовало вот так – вслепую.

- Тан, куда же ты меня ведешь? – Лили положила ладошки мне на плечи и взглянула умоляюще.

- Было время, - сдался я, глядя в яркий янтарь больших глаз, - когда это место называли Парнасом[5].

- Не может быть!

- Нет, разумеется. Не все так просто, - улыбнулся я. – Пойдем, ты сама все поймешь.

Теперь, узнав то, отчего снедало любопытство, Лили зашагала быстрее, и вскоре мы вышли на плато, окруженное тьмой пустоты.

Здесь я бывал крайне редко. Если честно, вот этот раз – второй. То, что закручивалось, растворялось, ложилось слой за слоем и пульсировало в этом месте, было мне неподвластно. Ибо здесь не существовало ни жизни, ни смерти, ни духа, ни сути. Здесь было лишь то, что приносил с собой пришедший и оставлял. Я, в силу своей магии, нес с собой только ничто и оставлял ничто. А вот Лили… Лилиан могла здесь все.

И она уже начала творить. Через пустоту перекинулся сплетенный из звездной пыли и серебряных струй света мост Млечного пути. Мы шагнули на него.

Вокруг колыхалась космическая темно-синяя тьма, тонко звеневшая, потрескивавшая, шедшая звуками-рябью, готовая вот-вот преобразиться под ветрами создания. Лилиан шла будто подсвеченная изнутри спокойным ровным огнем, глаза стали еще ярче, восторженные, огромные, впитывающие все вокруг, губы шевелились, что-то шепча, но что именно – я не слышал.

- Добро пожаловать в прибежище гениев, провидцев и фантазеров, - пояснил я, когда мы остановились, зависнув в сплетении разноцветных нитей, серебристых – из звездного света, ярких – из туманностей, точно в клубке запутались. – Здесь встречаются сновидения, мечты и воспоминания, озарения и дерзания, перемешиваются в густейший поток, из которого потом и ваяют, и рисуют, и лепят, и сочиняют, и даже выуживают ответы на вопросы. Это место для всех и каждого, кто найдет сюда дорогу.

- И я… - Лилиан, широко улыбаясь, подарила мне быстрый поцелуй.

- Ты здесь повелительница, а я – твой гость, - закончил за нее. – Удиви меня.

Когда Лили устала рисовать музыку, создавать дворцы и здания из стихотворных строк, ландшафты из розоватых пенных облаков, ткать кружева из сотен историй, звучавших у нее в голове, она сотворила гигантский раскидистый дуб, стоявший на зеленом холме. В зените висело солнце, крона жестко, благодатно шелестела под порывами ветерка, внизу под деревом шевелилась иссушенная тень, в которую мы оба и сели.

Лили прижалась спиной к мощному стволу, а я лег, устроив голову у нее на коленях. Звенели птичьи трели, трава кололась и щекотала, вокруг пахло острым солнечно-цветочным ароматом летнего полдня, в который едва заметно вливал свои ноты озон близкой грозы.

- …И солнце эту гниль палило с небосвода,

Чтобы останки сжечь дотла,

Чтоб слитое в одном великая Природа

Разъединенным приняла[6]…

Подруга, захлопнув томик, положила его в траву, смахнула упавшие на лоб золотистые локоны.

- Н-да… Я никогда не встречала такого потрясающего сплава красоты, величия и отвращения, уродства. Браво! Это лучшее стихотворение о смерти, безусловно. Бодлер мастер.

Я усмехнулся:

- Он и при жизни был отталкивающе притягателен, поверь, - и, поймав тонкую кисть девушки, оставил поцелуй на запястье.

Лилиан засмеялась, провела пальцами по моему лбу, погладила по волосам.

Огороженный сине-зелеными сопками горизонт, за которым я наблюдал вот уже некоторое время, заволокло лиловой завесой спешившей сюда грозы. Каждый миг от темневших и хмурившихся небес к притихшей, будто растерявшей цвета земле сбегали вспышки-росчерки ослепительных молний. Наша идиллия здесь подходила к концу, электрическое напряжение давило, заставляло завороженно ждать момента, когда раздастся оглушительный грохот и хлынут потоки ливня.

- Нам пора, - нехотя напомнил я своей любимой.

- Еще мгновение, - Лилиан, низко склонившись надо мной, коснулась губ, очертила нос, скулы. – Остался последний вопрос к тебе, ангел смерти, - нежно улыбнулась. – Для чего же все? Смысл, цель жизни? В чем же заключается та изюминка, выколупать которую тщетно пытаются все земные философы?

Рассмеявшись, я сел и потянул Лили к себе на колени.

- А тебе обязательно надо это знать, душа моя? – посмотрел в прекрасные глаза с улыбкой, зарылся руками в растрепавшиеся кудряшки.

Лили торжественно кивнула.

Крепче обняв девушку, коснулся губами ямочки под ухом, вдохнул упоительный и родной запах лилий и росы, а потом потянулся за поцелуем, шепча:

- Тогда слушай меня… чувствуй меня…

Примечания:

1. См. миф об Адмете и его жене Алкестиде. Женщина согласилась сойти в царство мертвых вместо своего любимого супруга.

2. Дедал, тот самый у которого был сын Икар, нелепо погибший из-за пристрастия к полетам, спроектировал лабиринт Минотавра для царя Миноса. В этом лабиринте блуждал Тесей, сумевший выбраться оттуда лишь благодаря нити Ариадны.

3. Композиция Say My Name, исполнитель Within Temptation, перевод Mutafuka.

4. Сизифу однажды удалось обмануть Танатоса и на время избежать смерти. За это после спуска в царство Аида он был наказан: каждый раз закатывал на гору в Тартаре камень, но тот срывался вниз, и приходилось начинать все сначала. Отсюда и пошло выражение Сизифов труд, то есть тяжелая, бесконечная и безрезультативная работа.

5. Парнас – вершина, которую древние греки считали местом пребывания покровителя искусств Аполлона и девяти муз, священное место, где черпают вдохновение поэты.

6. Отрывок из стихотворения Ш. Бодлера «Падаль».

Сотворяющий шаг

Ромео и Джульетте посвящается

Вот ведь привязались! Как лавровый лист к влажному лбу победителя марафона. Создай новый мир да создай новый мир. Создашь – признаем равным, допустим в семейную корпорацию, найдем и место в совете.

Был готов к подобному предложению от братьев и сестер, но ведь его и родители поддержали. И ведь прекрасно знают: ситуация заведомо проигрышная. У всех в семье свои силы, ресурсы и возможности, все в той или иной степени способны поиграть в демиургов и поиграли в них в свое время, один я – паршивая овца среди всемогущей родни. Природа знатно похохотала, давая мне жизнь и набор способностей, больше приличествующий девушке. Они любят такими делами заниматься: сватать, сводить, романтизировать, идеализировать, долго просчитывать, получится ли гармоничная пара их тех, а вот из тех.., а из этих?

Да, я расчетливый, безжалостный и умный сводник. Никаких сантиментов. Роль играет или моя сиюминутная прихоть или же четко спущенная сверху директива, чтобы вот эти идиоты прониклись друг к другу неподдельными чувствами и что-нибудь да произвели на свет. К примеру, картину, оперу, проект, дело или же просто ребенка.

Но мир новый создать? Это каким же образом? Заставить всех в отдельном уголке вселенной плодиться и размножаться так, пока на горизонте не замаячит перенаселение на другую планету? Вариант. После воплощения которого я издохну от перенапряжения на радость братикам и сестричкам, которые с огромным удовольствием поделят мою долю наследства. Так что нет, благодарю покорно.

Второй вариант был проще, однако не лучше. Давний мой приятель Оракул. Он мог дать подсказку, пнуть в нужном направлении. Только мы с ним лет …сот уже в ссоре. Не сошлись во мнении насчет предопределенности. Да и образ жизни друга меня категорически не устраивал. Как, скажите на милость, говорить с тем, кто все время под веществами и оправдывает свое разложение слишком большим грузом знаний о будущем на плечах?

Я переместился в его хибарку под магическим пологом античных развалин. Ничего не изменилось со времени моего последнего визита, словно вышел на пять минут за новой бутылкой вина и вернулся. Груда барахла, зеркала разной формы в ряд, сломанные часы с кукушкой, идущие задом наперед, заваленные мягкими подушками ковры, чаши и тарелки с недоеденными блюдами и плавающий сизыми волнами дым курительной смеси. И даже золотистые лучи солнца, в которых медитативно покачиваются пылинки, падают на этот бардак под тем же углом, под каким падали, когда однажды решил хлопнуть дверью.

- Рос, ты, как всегда, вовремя, - лениво улыбнулся приятель, пышный живот колыхнулся от смешка.

Единственное изменение: Оракул лежал на вытертой продавленной софе, тогда как, уходя, оставил его сидящим в подушках и раскладывающим пасьянс. Впрочем, старый собутыльник не изменил своим привычкам, по-прежнему принимает гостей в затертых домашних штанах и без рубашки, с давно нечесаными космами бесцветных волос.

- Садись, - он небрежно кивнул в сторону дивана, сложенного из вороха разноцветного тряпья. Затянувшись кальянной трубкой, выпустил дым, оглядел меня черными пьяными, но хитрющими, всезнающими глазами.

- Я ненадолго, - буркнул недовольно, усаживаясь. – Ты хоть бы ради моего визита протрезвел.

Оракул захохотал.

- Ну это старая шутка, дружище. Впрочем, любая шутка будет старой. Теперь ясно, почему мне не зачем трезветь?

- Великие боги Олимпа, - скривился я. – Тебя не переубедить.

Оглядевшись, удивился, что когда-то незатейливый быт и простые радости друга меня вполне устраивали. Сколько у него прожил здесь?.. Конечно, в те времена был моложе, более безалаберный, легкомысленный и импульсивный, теперь же хотелось… ответственности и… Создать новый мир, да. Вызов брошен, вызов принят. В общем, я явно повзрослел и нужны новые перспективы.

Дым в хибарке сгустился так, что едва различал округлое и пухлое лицо приятеля, одурманенный взгляд уже смотрел в потолок, а голос лениво стелился, точно вездесущий здесь и въевшийся во все вещи смог:

- Только одно слово, Рос, скажу тебе. Психея.

- Что?

- Ты слышал. Иди, болван, тебе пора. У нее номер через пять минут, как раз займешь место.

- Чтоб тебе в Тартар провалиться, - в сердцах выругался. Проклятый курильщик, ничего не меняется. Все мозги в кальяне оставил, ни одного ясного предсказания уже тысячи три лет.

Хотя я несправедлив, одного слова действительно было достаточно.

Психеи – редкие в нашей вселенной существа. Появлялись из ниоткуда и уходили в никуда. Одно время их старались изучить, вот только все в их существовании, физиологии и судьбе было столь запутанно, что ни одна методика в итоге не подошла. Знатоки в бессилии опустили руки и просто определили психей в отдельный вид, который лучше не трогать, чтобы не рушить в целом сложившуюся уже картину мира.

Эти девушки столь необычны, волшебны и непредсказуемы, могущественны, что вполне способны создать новый мир. При подходящих условиях. И почему бы для создания таковых не заставить ее влюбиться? Влечение – наилучший императив для творения.

Место Оракул мне не назвал, но этого и не требовалось, я просто прислушался к силе внутри, которая и указала нужную нить. Мгновение на перенос – и вот стою в прокуренной забегаловке, убогой, дешевой, крайне непрезентабельной. Расшатанные стулья, столешницы, залитые вином, со следами тушения окурков, полуголые официантки, с вульгарным и потасканным видом, уставшим взглядом, пьяный ор всякой швали со всех медвежьих углов мироздания, рогатой, полупризрачной, волосатой, звериной. Мой белый смокинг и лощеный вид смотрелся в этом заведении как наряд нудиста на светском рауте, спасибо пальцем никто не тыкал.

Вот что такая возвышенная натура, как психея, здесь забыла? Воистину безумно непредсказуема.

На импровизированную возвышенность с микрофоном, служившую в этой дыре сценой, скользнул конферансье в поблескивавшем фраке, над седой головой мгновенно вспыхнули прожекторы.

- Дамы и господа, а теперь та, которую вы столь долго ждали! Прекрасная Саяна.

Отвоевав стул у нетрезвой компании, большинство членов которой уже мирно посапывали, уложив головы на столешницы, я сел, уставился на сцену. Официантка услужливо поставила передо мной какое-то пойло, но даже не взглянул на напиток: я работать сюда явился, не развлекаться.

Тем временем зал погрузился в темноту, послышался свист, хлопки, стук ладоней по столам и пьяные выкрики вроде: «Да, детка, зажги!», «Саяна, ты горячая штучка». А потом началось.

Крошечная, обшарпанная сцена осветилась, фокусируя внимание на хрупкой девичьей фигуре с прозрачными крыльями бабочки за спиной. У психеи были длинные белокурые волосы, глубокие сапфировые глаза, по-детски наивные, широко распахнутые. Бледно-золотистое платье открывало точеные округлые плечи, изящные тонкие руки, но ничего фривольного, все скромно, со вкусом и весьма волнительно поэтому. Резюме: у нее есть все, чтобы свести с ума любого, идеальный объект.

Долгое мгновение, похожее на вдох после задержки дыхания, а потом Саяна запела.

И все замерло, застыло в восхищении, благоговении. Полупьяная, пьяная и совершенно трезвая публика умолкла, внимая чистому, словно хрустальному, невероятному голосу. Мозги, сердца и весь их филей оказались в руках этой дивной девушки, творившей волшебство мастерством и искусством. Она не гнула этим, не властвовала, лишь звала, манила, заставляла тосковать, мечтать, уносила куда-то ввысь, утешая, наставляя.

Талантлива, безусловно. И, видимо, не слишком разборчива. Ей все равно, где выступать, лишь бы ее слушали. Будет легко подобрать ей мужчину нужного типа.

Усмехнувшись, извлек из кармана наладонник и начал работу. Было, конечно, время, когда обходился без этого заумья, просто что называется сдуру направлял силу и соединял сердца, подпуская романтического очарования, навешивая иллюзии то щедро, то слегка, смотря как дело шло. Сейчас же нужно было все просчитать с максимальной точностью. Это вам не среднестатистическая дама, это психея да еще такая с виду нетребовательная. Предвидел подвох.

Итак, что требуется такой красавице? Меха, бриллианты, золото. А еще роскошные апартаменты и щедрый богатый супруг, чтобы деньги можно было тратить без счета. Наладонник показал подходящую кандидатуру, привести мужчину сюда и заставить влюбиться – плевое дело, поэтому немедленно составим таблицу перспектив и вычертим кривую их будущего.

Через минуту, изучив данные, я недоуменно наморщил лоб. Что за изначальный хаос? Поначалу все шло недурно: вили гнездышко, ни в чем себе не отказывая, устраивали приемы, путешествовали, покупали недвижимость, множили благосостояние и удовлетворяли каждую прихоть так, что иногда и из ушей лезло. Но, дойдя до пика, кривая стремительно неслась вниз, жизнь психеи рушилась из-за отсутствия… лишений. Пробовал моделировать искусственные, пока не дошло: проблема не в отсутствии еды на золотых тарелках, проблема в самих золотых тарелках, которые порождали еще большую жадность и не давали того, что очень было нужно – настоящей радости.

Ладно, не подходит этот кандидат, есть другой. Очень близко. Он уже в этом зале и готов есть с ее рук, мне особо и пыхтеть не придется. К тому же, знает толк в настоящих радостях. Этакий интеллигентный прожигатель жизни, весельчак.

Но и тут почему-то полный крах. Как я ни перемещал обстоятельства, ни тасовал вехи их судьбы, выходило, что настоящая радость – штука кратковременная и даже ядовитая. Чтобы скрыться в ней от суровой и утомляющей действительности требуется подключать мощность пороков. Многочисленные зависимости не доводили психею до нужной концентрации счастья, да и само оно отдавало таким суррогатом, что меня воротило.

Нет, не в радостях дело. Саморазрушение в данном случае высвобождает прорву жизненной энергии, но она абсолютно темная. А психее нужен свет. И, наверное, четко отмеренная доля боли и идеала.

Хорошо. Это я тоже могу. И имеется подходящий тип. Артист. Наполнит жизнь какими хочешь иллюзиями, отыграет как по нотам, вознесет на пьедестал и втопчет в грязь. И при этом не потеряет своего ореола очарования и невероятной харизмы. Волшебные фантазии, страшные фантазии – в ее жизни воплотится любая, какая только пожелается, раскрасит реальность в те оттенки, которые необходимы. В них можно будет и спрятаться, и сделать защитой и даже наступательным оружием.

Только и здесь фиаско. Наполненная иллюзиями кривая жизни, отлично вывозящая на своих горбиках некоторых особей, у психеи заканчивалась жирнейшей точкой, означавшей бесповоротную катастрофу.

- Нет, это решительно никуда не годится, - пробормотал я, злясь.

Что не так с этой Саяной? Почему с ней не работают те варианты счастья, которые на славу трудились в других случаях, принося, может, и червивые, и быстро гниющие, но все же плоды.

Недовольно морщась, убрал наладонник обратно в карман. В кои-то веки техника подвела, всегда подозревал: нечего на нее рассчитывать, особенно когда заходит речь о серьезных и ответственных заданиях. Желаешь справиться на отлично? Тогда закатывай рукава и все делай сам.

Откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди, я вгляделся в Саяну, пытаясь разгадать, что же в ней такого. Или не такого. Да, исследователи обломали зубы об психей, но я не исследователь, я божество.

С виду обычная красавица, небольшая грудь, округлые соблазнительные бедра, тонкая талия, которой касаются локоны волос, золотящихся так, словно бы в них запутался солнечный свет. И да, завораживающий голос. Что ж, познакомимся с ней поближе.

Когда девушка закончила номер и под одобрительное завывание и овации завсегдатаев удалилась со сцены, я отправился за ней. Саяна стремительно двигалась по грязным коридорам, залитым мерзким маслянистым светом, пропахшим табаком, алкоголем, смрадом пороков, стучала каблучками янтарных туфелек и будто разгоняла прочь окружающее убожество. Бесшумно шел за нею, любуясь тонким станом, стройными ногами, обозначавшимися под полупрозрачными волнами подола.

Она вошла в кладовочку-гримерку, села в кресло перед зеркалом, а потом заметила меня, улыбнулась.

- Привет, я Рос.

Заглянул в сияющие сапфировые глаза на милом личике, глубокие и потрясающие, и возникло стойкое ощущение, что стою на краю бездны, глядя в нее, покоренный, страдающий от головокружения и не желающий никуда уходить, если только шагнуть туда.

- Привет, я Саяна, - ответила своим неповторимым хрустально звенящим голосом, пробирающим до мурашек.

- Малышка, этот чужак пристает к тебе? – взревело вдруг над ухом.

Дыша перегаром со мной рядом остановился громадный рыжий детина, взлохмаченный, не мывшийся лет двести, с бородой едва не до живота, заплетенной в две косицы. Оглядел его презрительным взглядом.

Надо же, да девушка тут на особом счету, о ней заботятся и любят, точно малого ребенка.

- Ну что ты, Тор, - психея с улыбкой покачала головой, мгновенно обезоруживая агрессивно настроенного защитника, похрустывавшего пальцами в кулаках. – Он просто заглянул поздороваться.

Рыжий обещающе сверкнул на меня недобрым взглядом, мол, если что, сверну шею и скажу, что уродился таким. Я провокационно приподнял бровь, а защитник, предупреждающе рыкнув, удалился дальше по коридору.

- Зови, если что, - напутствовал он Саяну.

А я вернул внимание девушке.

- Слышал, как ты пела. Ты невероятно талантлива.

Та, встав, пожала плечами.

- Ничего невероятного, это просто голос, просто я. Талант ведь это труд и обязанности, я же пою только ради удовольствия, тогда, когда желаю.

Она расстегнула платье, спустила его с плеч, позволяя растечься у своих ног золотистой лужицей. Осталась в туфельках, трусиках из кружев розовато-телесного цвета, грудь прикрывал шелк светлых волос, прозрачные крылья за спиной трепетали, переливаясь. А я задержал дыхание.

Она была прекрасна, словно греза. И столь же неприкосновенна. И я понял, почему к ней с таким трепетом относится вся эта буйная и аморальная братия, окопавшаяся здесь, защищает и поклоняется. Саяна – воплощение невинности, нетронутости, бесхитростная, яркая и искренняя. Она без стеснения обнажилась перед незнакомцем, но в этом ни капли соблазна, самолюбования, ни крохи женского коварства, никакого подтекста. Ей нужно было переодеться, но не хотелось прерывать разговор со мной. А тело – только тело, оболочка, которую незачем скрывать. Не скрывают же, к примеру, книги свои обложки или звезды – свой свет из опасений, что их неверно поймут.

- И давно ты здесь выступаешь? – негромко спросил внезапно охрипшим голосом.

- Где-то недели две. Не спрашивай, где была до этого. Почему-то появилась здесь, осмотрелась и стало до того жаль этих бедолаг, что вышла на сцену и спела им. Им понравилось, попросили еще, а я решила остаться. Кажется, я им нужна.

Конечно, нужна, не сомневался в этом. Она и мне, к примеру, нужна…

Девушка облачилась в струящееся белое платье без рукавов, укутала плечи темной накидкой и посмотрела на меня своими необыкновенными завораживающими глазами.

- А ты какими судьбами здесь?

Я кашлянул.

- Захотел узнать тебя поближе. – Решил сказать правду. Почему нет? Лгать Саяне словно самому себе – бессмысленно и опасно. – Ведь можно?

Сияющая улыбка в ответ, протянула мне обе хрупких, бледных руки.

- Ну конечно!

Я осторожно обхватил девичьи ладони, словно бесценное, уязвимое сокровище, и ощутил, как, толкнувшись в грудину, замерло в предвкушении и удовольствии сердце.

- Я устала и собираюсь домой, - проговорила Саяна, шагнув ближе ко мне.

Ее духи пахли туманами и мечтами, чистыми, как росы, нежными, как багрянец зарождавшейся зари.

- Я провожу тебя, - отозвался я, не в силах отпустить взгляд сапфировых глаз.

Рука об руку мы покинули эту премерзкую забегаловку и оказались снаружи, под блекло серебристым, колыхавшимся светом трех лун. Пьяные окрики, гром музыки и топот ног под нее остались за дверьми, в округе царили покой, тишина, лицо и тело окутала свежесть отдохновения.

- Тебе больше нравится ночь или день? – поинтересовалась девушка, мягко обхватывая предложенный ей локоть.

- Ни то, ни другое. Люблю сумерки, потому что…

- Потому что это переходный этап, когда власть теней еще не пришла, а свет перестает быть таким безжалостным, - закончила Саяна за меня, задумчиво кивнув. – Верно?

- Верно, - удивленно улыбнулся я.

Она жила неподалеку, дошли мы быстро. Небольшая квартирка в мансарде, ничего лишнего: кровать, мягкий диван, гардероб, туалетный столик. Уют, чистота, тепло, легкий беспорядок, который только подчеркивает, что здесь живут, а не ожидают визитов, инспекций или отбытия.

- Вина не держу, от него тускнею да и крылья чернеют. Могу предложить лимонад.

Саяна, усадив меня на диван, сбросив накидку, отправилась в кухонную зону.

- Хорошо, - согласился я, с любопытством осматриваясь.

В итоге к лучшему, что хозяйка не потчевала ничем крепким. Мы разговаривали или молчали, любуясь темной ночью за большими окнами, жемчужной, мягкой и загадочной, а я стремительно пьянел без вина, вдыхая запах духов Саяны, мимолетно касаясь ее руки, складок платья, шелковистых прядей волос.

Оставил ее, когда за окнами обозначилось утро, наглое и навязчивое, мало считавшееся с моим желанием растянуть часы ночи подольше. Уложил мило зевавшую психею в постель, укутал в одеяло, целомудренно поцеловал в щеку, пожелав светлых снов.

На улице, счастливо улыбаясь, стянул давно распущенный галстук-бабочку, сунул его в карман смокинга, наткнулся в нем на наладонник и достал его.

Я осел, однако. Как с первого взгляда не понял, что Саяне никто не подойдет? Кроме меня, разумеется. Что-то там рассчитывал, создавал модели, чем и как соблазнить девушку надежно и с толком, словно полный профан в своем деле. Вселенских масштабов непрофессионализм, не дай провидение, семья узнает.

Это чудо будет моим. Должно быть моим. Никогда раньше не влюблялся и не пытался кого-либо соблазнить, это было бы верхом некомпетентности да и почему-то наводило на сравнение с бесчестной кражей на работе. Женская ласка и общество воспринимались как лекарство или отвлечение, развлечение, но ничего более. Провели время вместе и разбежались, тут же позабыв друг о друге. Но Саяна… Саяна – это…

Впервые растерян, счастлив, испуган и взбудоражен после ночи с девушкой, проведенной настолько невинно, что становилось смешно. Что я могу предложить, чтобы она стала моей?

Уставившись в наладонник, я начал забивать свои параметры для прогноза, но, внезапно взбесившись и запаниковав, с громким ругательством отшвырнул проклятое устройство в стену дома. Обиженно пикнув, оно разлетелось в пыль, тут же подхваченную утренним ветерком.

Никаких планов и прогнозов. Гораздо спокойнее без них.

***

- Создать новый мир? Ты серьезно? Таково условие? – рассмеялась Саяна, запустив руку мне в волосы, ласково взлохмачивая кудри.

Ее смех звенел колокольчиком, сладостной и болезненной истомой тревожил суть.

- Да. Обычное условие. Его выполняли все родные, кто желал войти в семейный совет.

Я медленно, ласково провел пальцем по обнажившейся лодыжке сидевшей на траве девушки, ощущая нежность кожи, наслаждаясь прикосновением. Наклонившись, запечатлел долгий поцелуй на маленькой коленке, лукаво взглянул на объект своего соблазнения.

Саяна, рассеянно улыбаясь, словно сияла изнутри, смотрела своими огромными сапфировыми глазами так, что хотелось немедленно соединиться с ней во всех возможных началах и планах, овладеть и полностью раствориться.

- Но разве мир создают не ради самого мира? – спросила, склонив голову к плечу. Распушившиеся светлые локоны скользнули вдоль тонкого плечика, кончики запутались среди острых сочно-зеленых стеблей.

- Ну не всегда, - ответил, любуясь девушкой.

- Нет, в деле сотворения никакой выгоды, - укоризненно покачала она головой. – Наличие или отсутствия мира в собственности не должно иметь значения. Правильным будет, если семья примет тебя таким, какой ты есть.

- Комическим персонажем? И с силой, напоминающей действие наркотика?

- Рос! – она возмущенно толкнула рассмеявшегося меня в грудь обеими руками, заставив повалиться на траву. Склонилась, ласково провела рукой по щеке, околдовывая сиянием прекрасных глаз. – Ты потрясающий. И для этого тебе не нужно ничего никому доказывать. А твоя сила – это ведь сила преображения. Она основа мироздания, глубоко скрытая суть всего. Ты не понял еще?

- То есть братья и сестры мне просто завидуют, по-твоему? – улыбаясь, я поймал ее руку, переплел наши пальцы.

- Наверное, восхищаются. Поверь в себя. И перестань комплексовать.

Она убрала пряди волос с моего лба, поцеловала его с нежностью, и мне стало легко, светло. И до остроты обидно: не таких поцелуев хотелось, но процесс соблазнения – дело небыстрое. Поспешный шаг, напор и нетерпение – и вот ты у разбитого корыта, в котором рассматриваешь осколки своего сердца.

Хочешь влюбить в себя девушку? Тогда пригласи ее на энное количество потрясающих свиданий. Приятели и знакомые говорили, что метод работает безотказно. Видимо, не в моем случае.

Мы практически не расставались с Саяной, вместе облазили укромные уголки сотен миров, встречали закаты и рассветы, наслаждались видами и зрелищами, угощались королевскими яствами, отдыхали и даже трудились (кстати, дуэт из нас действительно неплохой вышел, завсегдатаи той забегаловки даже фан-клуб организовали). Уже и не свидания это даже, а практически совместная жизнь, вот только объект моей страсти и преклонения видел во мне лишь сердечного, близкого друга. Невинные прикосновения и поцелуи – точно фантом наслаждения и глубокие раны, задушевные разговоры – ласка, бальзам и бешенство от того, что главного так и не было сказано.

Каждый раз перед встречей с ней смотрел на себя в зеркало и задавался вопросом: я бог любви или кто вообще? Что в Саяне не так, разобрался. Все не так, она невозможно великолепна и совершенна, она моя душа, мой свет. А что во мне не так, если вынужден страдать от неразделенной любви?

Впору было снова заявиться к вечно обкуренному Оракулу и потребовать дать ответ на этот вопрос, но предвидел, что приятель скорее начнет хохотать и сыпать двусмысленностями, чем даст прямое и действенное предсказание. Поэтому нет. Нечего ему потешаться за мой счет.

И я показал психее свои крылья. Будем честны, их вечно стеснялся. Пользы никакой, они не хранили мою силу, всего лишь позволяли мгновенно перемещаться, но для этого не нужно было их являть миру.

- Боги, какие они красивые, - Саяна, восторженно сияя глазами, гладила мягкие перья. Были они будто голубиные, но значительно длиннее и светлее. В общем, не божество я, а какой-то недоптиц.

Прикосновение изящных осторожных пальцев чувствовалась как острая, интимная ласка. Никогда бы не представил, что любование и обычный контакт с этой неказистой и малопонятной частью меня может так взволновать, заставить безумно колотиться сердце.

- Они некрасивые, - вяло возразил.

- Очень, очень красивые, - горячо заявила девушка, опустилась рядом, обняла, с невыразимой нежностью поцеловав в щеку. – И ты красив. Чудесен и прекрасен. Будто свет.

Запечатлела поцелуй на другой щеке, а потом встала, потянув меня за собой.

- Пойдем. Пойдем же, Рос! – взмолилась.

Ну как тут отказать, когда она буквально дурманит своим необыкновенным взглядом, светлой улыбкой.

- Куда?

- Раз у тебя есть крылья, мы ведь можем вместе летать. Пойдем попробуем. Давай же! Догоняй!

Рассмеялась, выпуская мою руку, взметнувшись ввысь. Я рванул за ней, боясь упустить.

***

- Ты грустный сегодня. Что-то случилось?

- Нет. День просто насыщенный выдался.

- Хочешь спою тебе? Как раз придумалась новая песня. О тебе.

Саяна, перестав изучать мою коллекцию трактатов о любви, подошла ближе, села на мои колени и, обняв за шею, уложила голову мне на плечо. Я робко погладил светлые спутавшиеся локоны, запустил в них пальцы.

У меня новая фобия появилась теперь. Всякий раз, когда касаюсь психеи, панически боюсь спугнуть ее, нарушить то равновесие в отношениях, которое сложилось, и одновременно безудержно желаю разнести его вдребезги. Саяна такая хрупкая, доверчивая, невинная и чистая, а вдруг мои необузданные порывы и натура сломают ее, омрачат взгляд этих бездонных сапфировых глаз? Вдруг потом ее голос не будет так силен и прекрасен, не сможет завораживать, пленять и излечивать?

Нет уж. Пусть все остается так, как есть. Достаточно ее тепла и близости, дружеских прикосновений и участия. Неразделенная любовь не самый худший вид любви. Даже где-то облагораживающий. А извечная физическая неудовлетворенность отличный повод для сверхурочной работы, за которую родня меня даже уважать начала.

Когда песня закончилась и мы оба вернулись из далей, куда унес ее голос, Саяна выпрямилась, озабоченно заглянула мне в лицо, заключила его в свои ладони.

- Тебе лучше?

Я грустно улыбнулся, утопая в чистом сапфировом взгляде, сверкающем обожанием.

- Рос, ты пугаешь меня.

Девушка осыпала поцелуями мои скулы, заставляя трепетать, разжигая настоящий пожар в крови. Сидел недвижным истуканом, опасаясь что-то сделать не так, сорваться, если обниму крепче, соединю наши губы… Она сама соединила их. Поцеловала легко, мягко, желая утешить.

И лава желания, бездонной потребности прорвала все плотины, спалила все барьеры моего разума. Руки стальными объятьями обхватили тонкий стан, пальцы запутались в локонах. Я поцеловал ее в ответ с таким жаром, что вздрогнула вселенная, а где-то, кажется, вскипели моря. Ее губы, со вкусом душистого хмеля, сладкие, волнующие, теплые и отзывчивые, свели с ума, уничтожили и возродили, все прояснили и еще больше запутали.

- Теперь твои глаза светятся, - прошептала, задыхаясь, Саяна, когда мы оторвались друг от друга. – Светятся и поглощают. Интересные ощущения…

Она с любопытством, полностью захваченная исследованиями, провела по своим губам, потом посмотрела на меня, коснулась пальчиком моих губ. А я пытался обуздать сбившееся дыхание и яростное желание продолжить: снова жадно поцеловать, стянуть это и так едва державшееся на плечах платье и ласкать любимую так долго, пока она, подобно мне, не вспыхнет чистейшей страстью.

- Что это было? – задумчиво спросила она, щекотно и нежно провела по моей щеке, очертила пальчиком ушную раковину, положила руку на бурно вздымающуюся грудь, наблюдая за моим дыханием.

- Поцелуй.

- Настоящий?

- Самый настоящий. Тебе понравилось?

Саяна, очаровательно покраснев, спрятала глаза, вздохнула.

- Необычно. Словно бы я проснулась. Но ведь я не спала. И чувствую, что ты больше не грустишь. Ты… как будто одержим. Что-то не так? Мне лучше уйти?

- Нет! – поспешно выкрикнул, испугавшись, что сейчас она оставит меня, а я совершенно рехнусь, изводя себя мыслями, что поторопился и оплошал, могу теперь потерять ее.

Притянув девушку, снова уложил ее голову себе на плечо, поцеловал в волосы.

- Останься, прошу, - прошептал умоляюще.

- Хорошо.

***

Для влюбленных неважно течение времени, им не страшна разлука, смешны препятствия и неудобства. Они поглощены чувством, делающим вселенную на порядок красивее и гармоничнее, чем задумали ее создатели. Единственно, что все может разрушить, - отрезвление.

Именно с ним столкнулся, когда осознал: все подходит к логическому концу.

Психея уходила. Мир отталкивал ее, и она сама отталкивала мир. Подобное совершенство, безупречность и яркость не предназначены для него. Ветер никогда не привяжешь к земле, а небо не сделаешь пустынной твердью.

- Саяна, пожалуйста, выпей вот это.

Я не отходил от ее постели, потчевал всеми лекарствами, что приготовила мать, испробовал все заговоры отца, но девушка с каждым часом становилась все бледнее, прозрачнее, все прекраснее. До момента, когда она превратится в ярчайшую искру, осталось недолго.

Как мне отпустить ее? Она – все, что мне нужно. Воплощение желаний, надежд, моя суть и моя сила…

- Рос, не суетись, - выдохнула она едва слышно, пошевелила рукой, ища мою, я немедленно обхватил полупрозрачную прохладную кисть. – Мне пора. Кажется, я здесь задержалась, привязавшись к тебе, поэтому теперь мне так плохо. Не хочу уходить, но… Я просто такая неправильная, мой свет, прости. Мне необходимо чем-то наполняться, пустая оболочка разрушается, вот и я…

Наполняться… Может, в этом разгадка?

- Если не хочешь уходить, то и не надо. Останься здесь. Прими меня, - горячо зашептал, уже без опаски забравшись к ней в постель, крепко обнимая практически невесомое тело.

- Тебя? Зачем? Что тебе тогда останется? – словно в бреду ответила она, не открывая глаз.

- Я люблю тебя. Я твоя любовь, понимаешь? Забери меня, наполнись мной. И не бойся, еще очень и очень много останется. Это бездонный колодец, любимая. Откройся, забери. Слышишь?

- Рос… Я… не знаю, как…

Она начала превращаться в ослепляющий свет, но у меня было еще мгновение до того, как Саяна совсем исчезнет. И сам не знал, как, что нужно делать. Доверился интуиции, прижавшись к холодным, ставшим бесчувственными губам, осторожно раскрыл их и выдохнул силу.

От соединения вечности и вполне себе физической материи возник конфликт. Я знал теорию отлично, представлял себе, что или сам растворюсь вместе с Саяной (что очень желательно, пусть отец и будет неописуемо зол, мать ведь может родить еще одного бога мне на замену, какую-то тысячу лет вселенная без меня обойдется), или же никто из нас не растворится, а мы будем вечно связаны друг с другом (что еще более желательно, потому что идеально). Но пока мы проигрывали. Слепящий свет затягивал меня, кружил, баюкал и захватывал часть за частью, пока не резанул по сути так, что взорвался тьмой.

Все исчезло. Сжалось в изначальную точку кипящего черного ничто.

***

Очнулся в непонятном, незнакомом месте, словно бы… новом. Над головой – темный свод пещеры, пахнет сыростью, йодистой свежестью моря, недалеко слышны грохот накатывающих на берег волн, настырные и пронзительные крики чаек. Из-за наготы остро ощущается прохлада, бодрящая, оживляющая.

Рядом кто-то пошевелился, и я немедленно повернул голову на звук.

На боку, свернувшись клубочком, лежала обнаженная Саяна. Светлые локоны разметались по сторонам, глаза крепко зажмурены, но веки дрожат, обозначая близкое пробуждение. Девушка все еще была полупрозрачной, хоть больше не светилась. Несмотря ни на что положение все еще критичное.

- Саяна, любимая, посмотри на меня, - позвал я, убирая от прекрасного лица пряди. Мягко погладил психею по плечу, прижался к нему губами.

- Рос… Рос, ты здесь? – она открыла удивительные глаза, по-прежнему замутненные слабостью. Обвила руками шею, притягивая к себе, вытягиваясь подо мной. – Как хорошо. Ты рядом. Как же хорошо.

Невесомо поцеловала в висок, в щеку, в подбородок, выдохнула в губы, задрожав:

- Мне так холодно, согрей меня.

- Согрею, любовь моя. Конечно, согрею…

Нежно, лелеюще губами, руками касался тела психеи, наполняя его своей силой, любовью. Пробуждал, заставлял проявиться, дать ответ, отозваться. Жадно и напористо, избавившись от всяческих запретов, целовал податливые губы, желая, чтобы и мне вернули поцелуй с той же страстью, подарили себя. Без стыда, границ. Всецело.

Принадлежать друг другу. Наполниться друг другом без остатка, чтобы навечно привязаться. В том числе и к этому миру, новому, иному, сотворенному нами обоими.

Соитие вышло бурным, быстрым, совершенно безумным. Я был прав. Чтобы все стало правильным и возможным, требовалось элементарное, завещанное еще, догадываюсь, на заре веков, - соединиться нам, обвенчанным вечностью. И, не имея ни сил, ни желания оторваться от манящих, припухших губ своей драгоценной, поглаживая и лаская разгоряченную после близости порозовевшую кожу, пропадая в бездонном сапфировом, сияющем бесконечной любовью взгляде, наслаждаясь нашим взаимным огнем, чувствуя, как вновь пробуждается желание, понял, что никуда не хочу уходить отсюда. Никуда. И желательно никогда. Правда придется, разумеется, но, великий олимпийский триумвират, пусть очень и очень нескоро.

Ослиная шкура 2.0

Всем практикующим психологам посвящается

Давным-давно в одной далекой стране жили-были король и королева. Они безмерно любили друг друга, но детей у них не было. Тогда они взяли к себе девочку, дочь скоропостижно скончавшегося монарха соседней страны, и воспитали ее как собственного ребенка. Шли годы, малышка превратилась в девушку, была словно ангелок, радовала родителей. Но вот королева заболела, а через некоторое время умерла. Короля так подкосило горе, что он обезумел, и… решил жениться на своей дочери…

Эту сказку знают, кажется, все. Но, оставив вопросы инцеста, можно сосредоточиться на вопросах разрушительной любви. И тогда расскажется совершенно другая история.

…

Далекая страна действительно была. Прекрасная, раскинувшаяся на берегах двух морей, богатая солнцем и добродушными селянами и горожанами. И король и королева были. Вполне себе живые и здоровые (психически тоже). И дочь приемная у них была. Девятнадцатилетняя красавица-девица по имени Лаурелия, или Лари – для близких.

Черноволосая, с сапфировыми глазами, коралловыми губами, фарфорово-бледной кожей, тонким станом, гордая, изящная, музыкально одаренная, она наповал сражала потенциальных женихов, но ни один ее не покорил. Сама принцесса замуж не желала, свобода – то, ради чего она готова была сражаться хоть с родными, хоть с вельможами. Следуя королевскому долгу, Лари помогала матери во всех ее милосердных деяниях и начинаниях: кормила и раздавала одежду бедным, устраивала благотворительные ярмарки, посещала лечебницы. Последнее девушке нравилось особенно. С молчаливого одобрения кроткой, но мудрой родительницы она даже начала изучать лекарское дело под руководством настоятельницы монастыря, на территории которого располагалась самая большая в их стране лечебница. Старушка слыла отличной врачевательницей и была рада передать накопленный опыт такой способной, благодарной, а главное высокопоставленной ученице.

В тот день, с которого эта история и началась, Лаурелия пряталась в потайном ходу за малым малахитовым тронным залом. Там отец принимал представителей королевства Мельсихит, таинственных земель далеко на юге. Поговаривали, что тамошние обитатели, как и правители, далеко не обычные люди.

Лари не особенно верила слухам. Хотя, как соглашалась про себя, внешность у их аристократии и правда особенная: как правило, темные глаза, смуглая кожа и светлые волосы. А еще они предпочитали наряжаться в одежду темных тонов, очень простую, обходились без драгоценностей… В общем, странные люди. Странные, но притягательные. Особенно один из них…

Принцесса, чуть дыша, неслышно сдвинула дощечку, прикрывавшую крошечное отверстие в стене у камина, и одним глазом взглянула в зал. К ее досаде, никакой делегации не было и в помине. В креслах посредине расположились ее отец и Гаврон Второй, король Мельсихита. По-свойски переговариваясь, потягивая вино, они обсуждали какую-то ерунду: пошлины, налоги, торговые пути и «этих собак виргоузов» (герцогство, где правили разбойники, не дававшие покоя ни одному соседу, постоянно вторгавшиеся на чужие земли).

Лари честно слушала разговор почти полчаса, а затем аккуратно закрыла дощечкой отверстие. Одно расстройство, а не дипломатия. На словах отец всегда ругал Гаврона, говорил, что с ним надо держать ухо востро, а правую руку – на мече, а сам так по-дружески, задушевно, спокойно обсуждает экономику, политику и прочие скучные для принцесс вещи. Каков же хитрец!

А самое главное - Гаврон-то тут, а где же его сын? Не дай бог, он не приехал…

Вздыхая и кривясь, девушка на цыпочках выбралась из запыленного и сырого, пахнувшего плесенью потайного коридора, скользнула за гобелен, скрывавший вход в него, убедилась, что вокруг никого, и вышла на свет.

Подол бледно-розового парчового платья с серебристым цветочным узором испачкался с одной стороны, выдавая, что Лаурелия уж точно занималась не вышивкой или музицированием, а неподобающим для принцессы делом. Цокнув языком, девушка оправила одежду так, чтобы грязь была менее заметна, а затем, высоко подняв голову и придав лицу отстраненно холодное выражение, плавным шагом двинулась по коридору, ярко освещенному солнцем, которое ослепительно светило в высокие арочные окна.

Однако дойти до конца перехода и повернуть в крыло королевских покоев Лари не успела. Внезапно последний гобелен, висевший в конце коридора, дернулся, из-под ткани показалась мужская рука, которая, схватив девушку за предплечье, быстро утянула за завесу.

Лаурелия оказалась в темной нише с закрытым чужой ладонью ртом и даже пискнуть не успела. Сердце трепыхалось где-то в горле, а ноги и руки похолодели. Впрочем, страх тут же отступил, когда она поняла, кто этот негодяй, посмевший… А затем ладонь, закрывавшую ее рот, сменили теплые жадные губы. Через мгновение девушка уже буквально висела на шее своего «похитителя», счастливо отвечая на горячий нетерпеливый поцелуй.

- Рик, вот же ты подлец, - произнесла Лари, как только ей позволено было говорить. – Я думала, ты со своим отцом, а ты…

- Вот сразу и подлец, - притворно обиделся молодой мужчина, который так и не выпустил из своих рук талию принцессы, терся о ее щеку и шею носом. – Решил удивить, и тут же виноват.

- Да не пристало кронпринцу прятаться, как какой-нибудь вор, хватать девушек, тащить их в угол и целовать, точно безумный, - выговаривала Лари с улыбкой, перебирая волнистые волосы своего избранника, достигающие плеч, серебристые, как луна.

- Девушек – нет, - Рикдар, наследный принц Мельсихитский, поцеловал девушку в нос. – Тебя – да. Ты же единственная.

Лаурелия тихо переливчато рассмеялась и потянулась к мужчине. Некоторое время молодые люди наслаждались поцелуями и объятиями, едва дыша, глуша стоны и опасаясь быть обнаруженными. Но это так щекотало нервы: совсем рядом ходили слуги, придворные, и не подозревавшие о том, что творится за полотном гобелена.

Тайный роман – это вообще тот еще костер. В нем сгорают и воскресают, им дышат и живут. Это такая самодостаточная вещь, привносящая такую остроту, перчинку и опасность, что все ее хотят, но не все выдерживают.

Наши влюбленные выдерживали уже больше года. Именно прошлой зимой отец Лаурелии решил, что пора бы наладить отношения с Мельсихитом, практически закрытой страной, славившейся своими лошадьми, плодородными землями, рудой и месторождениями драгоценных металлов и кристаллов. Все почему-то опасались тамошних жителей, слухов ходило немало, советники отговаривали монарха от такого шага, однако Витас Четвертый стоял на своем. Так что сначала было письмо, потом дипломатическая миссия, а после мельсихитцы сами нагрянули к ним. Делегацию возглавил кронпринц Рикдар. В переводе с дипломатического жест означал: Мельсихит вам настолько доверяет, что отправил наследника.

В общем, этот визит поразил короля в самое сердце. А Лаурелию поразил Рикдар. Тоже в самое сердце. Единственный взгляд темных глаз смуглого беловолосого широкоплечего красавца, одетого во все черное, - и Лари почувствовала сначала дрожь во всем теле, потом легкость, потом жар. К концу торжественной церемонии встречи она поняла, что безумно влюбилась в странного и даже пугающего иностранца.

Ей повезло, что он так же безумно влюбился в нее, иначе, думала принцесса, безответное и сильное чувство, которое невозможно было ничем унять, свело бы ее в могилу.

Надо ли говорить, что визиты представителей Мельсихита в королевство стали регулярными? Отношения пары развивались весьма стремительно (поладили сразу, во время первого танца, а на следующий день уже долго целовались за фруктовыми посадками в оранжерее), пока влюбленные были в разлуке, обменивались посланиями, во время приездов кронпринца они не расставались. Потайные ходы в замке, которые Лари изучала с детства, их очень выручали. Правда первая фрейлина принцессы подозревала в эти дни, что у нее роман с кем-то из делегации, но благоразумно молчала.

Держать в тайне отношения Рикдара и Лаурелию ничто не заставляло. Объяви они о том, что любят друг друга, катастрофы бы не случилось. Суть в том, что обоим нравилось хранить во тьме то, чем горело их сердце. Нельзя было, чтобы туда вмешивались политические выгоды, экономические союзы, дипломатические шаги, передел сфер влияния, пышная свадьба и прочая важная чушь. Были только они, и это прекрасно.

Вот такой королевский эгоизм и избалованность. Ну они были молоды и влюблены, могли себе позволить.

- Что удалось подслушать? – спросил принц свою ненаглядную, когда та отдышалась.

Лари, прижавшись щекой к его жесткому дублету, теребя пуговицу, хихикнула:

- Про пошлины на ввоз вина. Отец заявил, что хочет их снизить, а твой отец тут же сказал, что через год повысит налог для виноделов, мол, они все равно будут в прибылях купаться. Скука, в общем. Ты потому там не появился?

- Сказал, что устал с дороги, пойду отдохнуть, а сам пошел ждать тебя тут. Знал, что будешь подслушивать. Захотел увидеть тебя как можно быстрее. И сделать подарок.

- Подарок?

Лаурелия встрепенулась. Они часто обменивались записками, Рик оставлял для нее в разных местах букеты, книги или мельсихитские крошечные сладости из засушенных фруктов, но никогда не дарил что-то более существенное.

- Да, мой ангел, - он ласково поцеловал восторженную девушку в макушку и отстранился, чтобы достать из внутреннего кармана плоскую коробочку. В полутьме на крышке блеснул непонятный символ. Лари видела такой на медальоне, который постоянно носил Рик, пряча под рубахой. Когда принцесса спросила о том, что он значит, возлюбленный впервые на ее памяти ушел от ответа, с загадочной улыбкой и завораживающим блеском в черных глазах заявив, что обо всем она узнает, когда они свяжут судьбы.

Свяжут судьбы – странное выражение, в представлении Лари. Кто вообще так выражается? Почему не женитьба, свадьба? Именно связывание судеб. Напыщенно, возвышенно, смахивает на колдовское таинство. Хотя что она хотела от мельсихитского наследника? Как вообще умудрилась так попасть с первого взгляда?

В коробочке оказалось кольцо. Ряд мелких камней (цвет принцесса различить не смогла, только позже увидела, что они огненно-желтоватые, не известные ей) образовывал необычную вязь, занявшую ободок полностью.

- Оно твое, - прошептал Рик, склонившись к ее уху, поцеловал в висок. – Как и мое сердце, моя жизнь и моя сила. Ты примешь их?

Лаурелия сглотнула. В животе зародился холодок. Разум подсказывал: это не простое признание в любви и клятва верности (такие слова кронпринц не раз произносил, кстати, взамен ничего не требуя), это что-то иное. Что-то, на что теперь нужно дать ответ. Принять или отказать.

Принять, разумеется! Без Рика она не сможет жить.

- Да, - произнесла девушка дрогнувшим голосом, и принц надел ей на палец кольцо.

Сначала металл почему-то обжег кожу холодом, затем мгновенно нагрелся и словно сжал фалангу. Лари прикусила губу, пытаясь разглядеть, что там происходит с ее пальцем.

Но все было, на первый взгляд, в порядке. Лаурелия даже будто перестала чувствовать кольцо, поэтому тронула его пальцем другой руки, чтобы убедиться: подарок на месте.

- Оно весьма оригинальное, у нас таких не делают, - поделилась принцесса впечатлением. – Вот только… я не смогу пока сказать, что это твой подарок…

- Ничего, - с нежностью произнес кронпринц и, крепче обняв возлюбленную, снова соединил их губы.

На этот раз их поцелуям помешала поднявшаяся суматоха. Оторвавшись друг от друга, влюбленные прислушались к голосам придворных, доносившихся из противоположного конца коридора.

- Ты не видела ее?

- Нет. Уже и сад обыскали, и библиотеку.

- Бог мой, если принцесса не найдется в ближайшие минуты, его величество жутко разозлится.

Моргнув, Лаурелия прогнала истому и, напоследок чмокнув Рика в уголок губ, отстранилась, сделала шаг от него.

- Я побегу, любимый.

- Загляну к тебе через час, - улыбнувшись, принц поймал ладонь девушки, быстро поцеловал серединку, и отпустил.

Конца этого часа Лари дождалась с трудом. То, что сказал ей отец, что предложил… В ультимативной, следует отметить, форме. Это бурлило внутри так, что принцесса сжимала кулаки и то и дело хваталась руками за голову, окончательно испортив прическу. Распустившиеся локоны цвета воронова крыла растрепались, глаза гневно горели, на щеках проступил румянец, а с губ срывались проклятия и ругательства.

Самое отвратительное, что Рикдар мог знать все, но ничего ей не сказал! Зато подарил кольцо, словно выводя их связь из тени, открыто претендуя на роль официального возлюбленного.

- Что случилось? – спросил кронпринц, появляясь из-за расписной ширмы, за которой находилась выдвижная панель, прятавшая вход в потайной коридор.

Лари вперилась в него злым взглядом ярких сапфировых глаз.

- Ты знал! Знал, что он скажет. Признайся! – выкрикнула она, вскинув руку, указывая дрожавшим пальцем на возлюбленного.

- В чем признаться? – напрягся Рикдар, остановившись рядом с девушкой. – О чем ты говоришь?

Красивые глаза принцессы заблестели от слез бешенства и бессилия.

- Отец заявил, что мне пора задуматься о браке. Самая правильная и единственная кандидатура – твоя. Я обязана присмотреться к тебе, полюбить и через месяц согласиться выйти замуж. Мол, это мой священный долг – укрепить отношения между нашими странами. А если откажусь, я не дочь своего народа и его. Удивлен?

Кронприц молчал, лишь тяжело взирал на Лари.

- Мой отец речи об этом не заводил, - обронил он, еще больше помрачнев, когда заметил, что принцесса не на шутку оскорблена. - Полагаю, шпионы пронюхали про нас и донесли ему, вот он и решил устроить мое счастье. И не пойму твой гнев. Почему ты реагируешь так, словно этот брак станет пыткой?

- Мы не собирались жениться, забыл?

Мужчина отрицательно покачал головой.

- Собирались, просто дата не обговаривалась. Судьба все решила. Довольно мы прятались по углам, давай все откроем.

- Ты с ума сошел? – вскинулась принцесса, стиснутыми кулачками ударив в грудь навязываемого жениха. - Ты действительно хочешь вот сейчас взять меня в жены?

Рик придержал девушку за плечи, сверля ее потемневшим взглядом.

- По древним законам Мельсихита, уже взял, когда предложил кольцо и себя, а ты приняла. А что в этом не так? Я люблю тебя, не мыслю без тебя жизни. Как думаешь, что это означает?

- Что все будет, когда придется время, - кипя, Лаурелия вырвалась.

- Так оно пришло, - веско объявил принц, чем еще больше разозлил возлюбленную. Ей казалось, что ее заковывают в кандалы, жестоко грабят, отбирая мечты и свободу.

- Нет, не пришло! Это несправедливо. Я не готова! Настоятельница Мариз говорит, что мне несколько лет нужно учиться у нее, чтобы стать полноценным лекарем.

- Будешь обучаться у наших ведунов.

Лаурелия задыхалась от обиды и злости. Рикдар, любимый мужчина, который всегда поддерживал ее, хвалил, вдохновлял на свершения, воспринимал как равную, как оказалось, предал, диктовал свою волю. Он тоже хотел запереть ее в четырех стенах, ограничить обязанностями жены и матери, заставить отказаться от всего, что важно.

- Я не желаю! – топнула она ногой. - У меня есть учитель, и я хочу учиться у нее.

- Лари, твое упрямство… - угрожающе начал Рик.

- Ах упрямство! – взбеленилась девушка, снова стиснув кулаки.

- Да! Именно оно! – В черных глазах мелькнуло что-то страшное. - В последний раз спрашиваю: что не так в нашем браке?

- Да все не так, Рик! – принцесса зарылась пальцами в волосы, обхватив голову, в глазах сверкали слезы. - Я не хочу замуж за тебя. Буду как моя мать. Вечно рядом, вечно греет постель, вечно привязана, вечно охраняет покой супруга, никаких своих желаний, стремлений. Я не хочу быть придатком, лицом, старательно играть роль. Я хочу увидеть мир, научиться чему-то важному и полезному, хочу быть собой.

Взбешенный Рикдар процедил:

- А я? Со мной ты хочешь быть? Или я был этаким путешествием в чувства для заточенной в замке принцессы?

- Хочу быть! Я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой, но…

- Но? Не готова уступить? Сделать так, как хочу я? Ведь я больше года делал так, как хочешь ты, - прошипел принц.

- Теперь моя очередь, так что ли?

Лари не узнавала своего возлюбленного. Глаза больше не были черными, их словно заволокла живая тьма, от принца отчетливо исходили ярость и угроза. По спине девушке прошел жуткий холодок предчувствия чего-то дурного.

- Да! Проклятье. Лаурелия, если сейчас ты мне откажешь…

- Сам откажешься от меня? – Слезы вдруг полились градом. Лари смахивала их, держась гордо, высоко подняв голову. - Значит, лгал, что навечно мой? Лгал, что тебя устраивают тайные отношения?

- Я не лгал. Я ждал, когда ты наиграешься и перестанешь вести себя как упрямая ослица и капризный ребенок.

В комнате будто разлилось что-то холодное. Оно кололо Лари кожу, удавкой захлестывало шею, руки, ноги, сердце.

- Ослица? – У смертельно задетой принцессы пропал дар речи. Как он вообще может ее так называть, как смеет?..

- Сейчас же ответь, ты выйдешь за меня замуж? – шагнул к ней Рикдар, навис, буравя страшной тьмой в глазах.

- После того, как ты столько мне наговорил? Ты еще и спрашиваешь?

- Да или нет?

Лаурелия едва верила своим ушам, глазам, вообще чувствам. Как она могла быть такой слепой? Как могла так обманываться? Она и крохотной части Рикдара кронпринца Мельсихитского не знала никогда, хотя ей представлялось, что знает его всего. А он… Он хочет растоптать ее.

- Нет! – отрезала принцесса.

- Подумай, Лари. И повтори.

Но девушка отвернулась. Она не видела, что принц буквально тут же подернулся тьмой, на миг утеряв привычный облик.

- Нет, Рикдар, уходи. Оставь меня, - повелительно произнесла она, вновь вытирая текущие слезы.

- Проклинаю тебя, Лаурелия. Ты уничтожила мое сердце.

Тьма набросилась на девушку, окутав с ног до головы. Та, вскрикнув в испуге, заметалась, повернулась к Рикдару, но того уже не было. Он просто исчез. Словно мираж. Словно и не стоял здесь всего миг назад.

- Боже… О боже…

Перепуганная девушка пыталась содрать с себя тьму, будто паутину, а она постепенно впитывалась в кожу, холодила, царапала. А потом все прекратилось.

Обессиленная, Лари упала на постель и зарыдала. Все эти сказки и небылицы про королевство Мельсихит вдруг стали правдой. Она сама хихикала, прикрыв рот ладошкой, слушая, как фрейлины болтают, будто правящая династия – сильнейшие темные колдуны. Им подвластны стихии, чужой разум, они знают тысячи проклятий… Колдовство, думала она тогда, что за бредни в их просвещенный век, это все осталось в глухих селениях, где мало образованные крестьяне верят в магию и даже частенько приносят жертвы ради плодородного года или хорошего приплода.

Рикдар – колдун. И он проклял ее. Вероятно, она умирает… Что ж, к лучшему. Он предал ее, растерзал душу, не захотел слушать, а потом и легко отказался. Жить с таким грузом невозможно. Спасибо богу за то, что она и не станет.

…

Конечно, принцесса не умерла, иначе были бы попраны все священные каноны сказки. С ней случилось кое-что похуже, так что, возможно, в какой-то момент бедняжка Лаурелия взмолилась о смерти. А было вот как…

Утром на следующий день, около девяти, в тот час, в который ее высочество обычно просыпалась, чтобы умыться, одеться, сделать прическу и отправиться в экипаже в лечебницу при монастыре, в покои Лари заглянули две служанки.

На ложе с кружевным покрывалом и пышными подушками вместо своей любимой красавицы-госпожи они увидели осла темно-серой масти и закричали благим матом. На шум примчались стражники, фрейлины и придворные. Столь огромное количество людей, крики, ругательства, суета и царящая паника испугали животное. Упав с постели на пол, оно металось по углам, однако осла, вернее ослицу, все же выловили и повели на конюшню.

Что делать с этой шокирующей подменой и где настоящая Лаурелия, никто не знал. Уже через час по двору поползли ужасные слухи, мол, мельсихитцы (будь они неладны, басурмане проклятые) похитили прекрасную принцессу Анхельскую, тем более, что и наследник, и его отец таинственно исчезли из замка. Как и вся их делегация. На послания они не ответили ни через неделю, ни через месяц, на ноту протеста отправили сложно составленный дипломатический документ, суть которого сводилась к одному: «А вы докажите».

Доказательств как раз не нашлось (кроме похожих на выдумку разговоров, что якобы принц и принцесса закрутили страстный роман, расследованию они мало помогли). Король и королева были безутешны, потеряв дочь, вся страна погрузилась в траур, одна поисковая экспедиция сменяла другую, но все возвращались ни с чем. Лаурелия исчезла без следа.

Никому и в голову не приходило присмотреться к ослице. Та даже не успела попасться на внимательные глаза старшего конюшего, как-то хитро улизнула из загона. К вечеру ее заметили крестьяне в деревеньке милях в двадцати к западу от замка: она брела по проселочной дороге в сторону леса и пряталась или убегала тут же, как только ее пытались поймать.

- Дурной знак. Либо мор придет, либо война, - качали головой пейзане и спешили домой, крепко запирали двери и закрывали окна.

Вот так осуществилось проклятие разгневанного и уничтоженного отказом кронприца. Лаурелия заплатила за свою строптивость, превратившись в ослицу. А что он сам? Ну забегая вперед, можно отметить: страдал неописуемо, до сумасшествия! Проклясть любимую и единственную в пылу первой ссоры – это равносильно удару кинжалом в собственное сердце. У Рикдара было два выхода: стать холодным бесчувственным злодеем-колдуном или быть раздавленным раскаянием. Принц выбрал второй.

Что ж, позволим себе опустить подробности путешествия принцессы в ослиной шкуре по королевству, не станем перечислять ее невзгоды, сосредотачиваться на ее лишениях, а перенесемся сразу в место действия следующего акта.

Постоялый двор «Ночной охотник», обычное такое для Средневековья заведение: мало удобств, много копоти, грязи, шума, хмеля, жирной пищи и непотребства поздними вечерами, когда постояльцы засиживались. Именно там нашла приют Лаурелия. Правда все ее знали под именем Лия.

Но обо всем по порядку.

Действие проклятия принца внезапно ослабло через неделю, и Лари, проснувшись в стогу сена, вдруг обнаружила, что снова стала человеком. На ней сохранилось то самое бледно-розовое платье с серебристым цветочным узором, которое она надела в тот роковой день, волосы безобразно растрепались, а на ногах сидели шелковые домашние туфельки, совершенно неподходящие для сельских условий.

Было лишь одно изменение: на запястьях появились темно-серые, будто бы выделанные из ослиной шкуры, неснимаемые массивные браслеты. Знак, что проклятие не ушло, а оставило ее на время. Впрочем, довольно скоро выяснилось, когда оно просыпается. Стоило Лари проявить упрямство, сказать нет, воспротивиться чьей-либо воле – и часа не проходило, как она снова бегала ослицей.

И кому, спрашивается, нужна принцесса, то и дело превращающаяся в копытное существо с огромными ушами, еще и учитывая, что характер в королевской семье не роскошь, а средство выживания? Вопрос риторический. И Лаурелия справедливо рассудила: не быть ей больше принцессой Анхельской, отныне она обычная девушка Лия. И для королевства потеря не велика, ведь она не наследница, после смерти отца трон займет ее дядюшка, кстати, милейший и добрейший на свете человек, родство с ослицей его может погубить.

Так что Лари направилась в родное королевство, но не для того, чтобы заявиться ко двору и попросить что-то вроде убежища. Сейчас там правил наместник, а потом на трон взойдет ее кузен, до совершеннолетия которого осталось два года. В общем, там проклятая принцесса тоже никому не нужна, все посчитали бы за лучшее быстро избавиться от такой обузы.

Скрываясь под старым и засаленным плащом, который она купила у какой-то старухи за серебряную пуговицу со своего наряда, Лаурелия пересекла границу и сразу же стала искать работу. Но ни нянькой, ни экономкой, ни даже прачкой бедняжку не взяли - уж больно красива, умна, держится гордо, независимо и что-то есть в ней «не наше».

Голодная, холодная, отчаявшаяся девушка случайно забрела на постоялый двор «Ночной охотник». Там ей наложили каши, точно бездомной нищенке, сказали, что она может переночевать на сене на конюшне и, обронив несколько подбадривающих слов, оставили одну. Лари, жадно съев все до крошки, стала присматриваться к обстановке, а после, безошибочно вычислив хозяйку, подошла к ней.

- Госпожа, я вижу, у вас не хватает служанок.

Дородная женщина смерила ее не слишком добрым взглядом.

- Ты, что ли, предлагаешь взять тебя?

- Я отлично справлюсь с работой, - заверила Лари.

- Милая, ты руки-то свои видела? Они явно не знали никакой работы вообще. Возвращайся-ка ты домой, к своей родне, девочка. Ты слишком хороша для этого места, еще и смазлива сверх меры.

- Умоляю вас, - заплакала принцесса. – Мне некуда возвращаться. Да, я не все умею, но очень быстро учусь и не боюсь даже черной работы. А красота… Ее вообще легко спрятать.

Хозяйка молчала. Ей стало жаль бедное дитя, с которым определенно приключилось что-то нехорошее – столько боли и безнадежности отражалось в этих наполненных слезами сапфировых глазах.

- Что ж, - нахмурилась женщина. – Коли так, то возьму тебя, но возиться не стану, я тебе не мать. Будешь на подхвате, уж не обессудь. Снисхождения не жди, работать придется за троих.

И Лаурелия осталась. Превратилась в прислужницу Лию. Безропотно, без малейшей гримасы неудовольствия они мыла полы и посуду, скребла столы и лавки, была на подхвате у повара, стелила и стирала постели, вычищала конюшню, кормила птицу и свиней, что жили при постоялом дворе. Тонкая изящная фигурка спряталась за мешковатым темно-коричневым платьем с передником, ноги заковали тяжелые и грубые башмаки, волосы и красивое личико скрыли огромный низко натянутый чепец и разводы сажи. Никто больше не звал Лари «мой свет», «моя драгоценная», «радость наша», теперь на нее покрикивали: «Эй, ленивая клуша, скорей сюда», «Лия, мерзкая девчонка, а ну живо на кухню», «Грязнуха, принеси нам еще выпить».

Отличная обратная версия поговорки «Из грязи в князи», ничего не скажешь.

Спала бывшая принцесса на чердаке, на тюфяке с соломой. Частенько ее покой нарушили крысы, мыши или пауки, беспардонно лазающие повсюду. В первое время Лари вскрикивала от ужаса, зажав себе рот ладонью, а затем привыкла.

Привычка – воистину спасение.

Поздними вечерами, когда весь ворох работы наконец был переделан, Лаурелия присаживалась на доски, сложенные с торца конюшни, распрямляла ноющую спину, массировала гудевшие ноги, вздыхала, смотрела, как солнце, превратившись в красный плоский блин, скрывается за зазубренной кромкой леса на холме.

Когда трудишься весь день без продыху, думать некогда, а в те моменты свободы и отдыха на Лари наваливались мысли, воспоминания. Некоторые выводы ее удивляли.

Так, она поразилась, что уже давно простила Рика. Конечно, он виноват, но скорее умер бы, чем намеренно проклял любимую. Она ведь тоже хороша: два раза отказала наследнику, а ведь она ниже его по положению (если посудить, вообще никто, бесправная сирота, пусть и королевских кровей). Кроме того, как еще он мог истолковать ее поступок? Его можно принять только за предательство. Кара за это неминуема.

Ядовитой обидой сворачивался тот факт, что принц утаил от нее свою суть. С другой стороны, раскрой он ее, что бы это изменило? Она любила Рика таким, каков он есть. Ее чувство не погасило даже то, что он превратил ее в ослицу. И она тосковала по потерянному возлюбленному, но искать с ним встречи ни за что бы не стала. Возврата к тому, кто так легко уничтожил ее, нет.

Смешным сном сейчас казалась ее жизнь в замке, желание быть самой собой, повидать мир, найти себя. Мир она повидала - и его лицевую сторону, и изнаночную. Обошла целых два королевства, впечатления получила столь разнообразные, что, похоже, навсегда избавилась от иллюзий и веры в торжествующую справедливость. Желание быть самой собой на самом деле скрывало абсолютно детский эгоизм, преступную наивность, долг и обязанности все равно перемололи бы ее в своих жерновах, просто родители ее берегли. И себя она в конце концов нашла. Лаурелия Анхельская на самом деле оказалась клубком противоречий, терзаний и оборванных нитей надежд, красивым и пустым ничем. У нее не было дома, не было денег, не было чудесных платьев, украшений, лебезящих придворных, любящих отца и матери, любимого мужчины. Зато были кров, нехитрая пища и проклятие, заставлявшее ее держаться как можно дальше от людей, остро чувствовать одиночество, недостатки своего характера и ни в коем случае не мириться с произволом. Это все наполняло ее, но гнетущим содержанием, рождавшим абсолютное равнодушие.

Что с ней будет дальше, Лари особенно не задумывалась. Когда-то она полагала, что сама все решает, и могла себе позволить судить категорично, теперь же девушка поняла: ничего она не решает, всем управляет провидение, а человек только делает выбор между предлагаемыми вехами, фантазируя о том, что летит прямиком к счастью. Он делает выбор, и каким бы он ни оказался, этот выбор в любом случае его разрушает, уродует.

Изуродовал и ее. А почему она должна быть исключением? Королевская кровь ни от чего не защищает.

В такой вот канве проходил месяц за месяцем, лето сменила пестрая осень, следом пришла суровая и снежная зима, затем настал черед весне. Странный постоялец на дворе появился как раз тогда, когда снег окончательно сошел и из-под земли начали пробиваться первые травы и хрупкие цветки ледяных оттенков.

Первым его встретила Лаурелия. Она развешивала белье на заднем дворе, куда обычно никто из гостей не заходил, и, вынырнув из-под последней простыни, наткнулась взглядом на высокую фигуру в черном грязном плаще до пят. Лицо надежно скрывала тень от капюшона.

Незнакомец стоял, замерев, принцесса не видела его взгляда, но почему-то чувствовала его на себе: изучил лицо, осмотрел платье и грубые башмаки, выглядывавшие из-под подола, затем – руки. Как ни старалась Лари чаще омывать их в специальном травяном отваре, они все равно хранили следы тяжелой работы. Кроме того, необычное кольцо, подаренное принцем, никак не хотело сниматься, правда его никто не видел, но Лаурелию не оставляло ощущение, что неуместное для грязной прислуги украшение заметил этот мужчина.

Прокашлявшись, девушка спрятала кисти под передник и спросила у путника:

- Вы, наверное, заблудились? Вход с другой стороны. Комнату сдадут всего за серебрушку, а ужин обойдется в полмедьки.

Голос ее прозвучал звонко и завораживающе, никак не выходило его огрубить, сделать обычным, поэтому Лаурелия предпочитала молчать.

Мужчина не шелохнулся, не произнес ни слова. Продолжал смотреть на нее. Следовало бы испугаться, но девушка уже так устала остерегаться всего, что словно покрылась ледяным щитом от опасностей.

А может, он болен, подумала Лари. Истощенный какой… Возможно, нем от рождения. Или юродивый, те частенько к ним забредали. Может, утомлен смертельно или ранен… И тут принцесса так остро ощутила свою связь с этим незнакомцем, что вздрогнула. Сердце заныло. Он – как она… Отвергнутый, изуродованный выбором, сокрушенный…

- Пойдемте, - решительно произнесла Лари и, поманив путника за собой, зашагала ко входу на постоялый двор.

Когда мужчина приблизился, принцесса невольно поморщилась. Помыться бы ему не мешало. Или это не грязь и пот? От неизвестного пахло пеплом и горьким металлом. Настораживающий запах.

Да человек ли он, покосилась Лари на путника. Но так и не разглядела ни его глаз, ни лица – тень от капюшона, словно живая, надежно все скрывала.

Странного незнакомца приняли в штыки. Служанки шарахнулись в испуге, когда он и Лари вошли в зал, завтракавшие постояльцы замерли, а потом зло зашептались, кто-то даже начал молиться всевышнему, хозяйка наотрез отказалась кормить мужчину и давать ему комнату.

- Это нечистый, - заявила она, сверкая пронзительным взглядом, обращенным на путника, вставшего за спиной Лаурелии. – Ишь спрятался в своем плаще! Да я колдовское отродье чую за полмили.

- Это просто странник, - жестко ответила Лари, в голос неожиданно прокрались повелевающие нотки, казалось, давно забытые. – Ему нужны еда, кров и забота.

Сам мужчина хранил молчание, будто спор служанки и хозяйки вообще его не касался.

- Ему святой отец нужен, - цыкнула нанимательница, - чтобы изгнал этого демона обратно в преисподнюю.

- Нет, - выпалила принцесса, уже чувствуя дрожь и скребущую боль по всему телу, означавшие, что не пройдет и четверти часа, как она снова станет ослицей. – Не смейте выгонять его, иначе бог не простит. Я сама его устрою и накормлю.

- Ну не боишься, так и бери грех на душу, - прищурилась злая хозяйка и отвернулась.

Лаурелия поспешила устроить путника в одной из маленьких комнат в свежей пристройке и успела принести ему похлебку и горячий взвар. Едва переступила порог конюшни, как проклятие взяло свое: в угол за стойлами уже заходила понурая ослица.

Как правило, колдовство теперь действовало несколько часов, а затем принцесса снова становилась человеком. Но сегодня пришлось проявить больше своеволия, чем обычно, поэтому девушка не имела представления, сколько она пробудет в этой шкуре. Главное, чтобы не выгнали этого бедолагу.

Все же интересно, что с ним?

… Диковинного постояльца так и не выгнали. Первые дни он спускался в общий зал, часы напролет следил за Лаурелией, ходил за ней по пятам, случалось, даже помогал с чем-то. Принцесса единственная привечала его, защищала от нападок, заботилась и приносила еду, поэтому ее не удивляло, что мужчина так проявляет свою привязанность.

Все же он юродивый.

Лица путника Лари так и не увидела, как и одежды, тела. Он вечно кутался в этот свой черный плащ с разводами грязи, прятался в тени, чтобы не пересекаться с другими постояльцами и хозяйкой. А потом все изменилось.

С каждым днем мужчина слабел, с трудом вставал, ходил, почти ничего не ел. Лаурелия со слезами просила его поесть, выпить травяного укрепляющего чая. Говорила, что немного разбирается в лекарском деле и хочет помочь, вылечить… Странник молчал, но в отрицании качал головой – он не хотел помощи, отказывался от пищи.

Однажды утром мужчина не спустился вниз. Девушка тщетно ждала, когда высокая сухая фигура ее таинственного молчаливого наперсника покажется на скрипучей лестнице, ведущей в комнаты, а потом, не вытерпев, бросила все дела и побежала наверх.

Незнакомец не покинул постель. Он лежал, дрожа, с крепко закрытыми глазами. Лари, затаив дыхание, приблизилась, испуганно прикусила губу.

На человека он и правда походил мало… Вытянутое лицо, острый подбородок и удлиненный нос с горбинкой, тонкие губы. Очень высокий лоб с двумя шишками у висков. Белоснежные седые волосы. На коже выступила испарина, незнакомец стонал, видно, лихорадка сжирала его заживо.

Переведя дыхание и успокоив бешено скакавшее сердце, девушка быстро спустилась на кухню и приготовила отвар, который помогал снять жар. Когда она вновь появилась в комнате, мужчина открыл глаза, вертикальный змеиный зрачок, пересекавший янтарную радужку, заставил принцессу вздрогнуть и замереть в ужасе.

Но некогда думать о себе! Нужно помочь бедняге. Ей ли, ослице по натуре и проклятию, рассуждать о красоте? Лучше уж внешнее уродство, чем внутреннее.

- Выпейте, - ласково попросила Лари, присев на постель рядом. – Я сама приготовила. Это поможет унять лихорадку.

Мужчина смотрел на нее настороженно, недоверчиво, будто ожидая, что девушка вот-вот умчится с криками. Потом, приподнявшись в изголовье, взял протягиваемую плошку. Опустошив посуду, кивнул с благодарностью. Тонкие костлявые и сухие пальцы ухватили Лаурелию за руку. Та не отпрянула, ободряюще улыбнулась:

- Все будет хорошо, вы поправитесь.

Глаза странника словно потухли, он тяжело опустился на подушки, смежил веки.

Ну да, сладкая ложь отвратительна. Вздохнув, Лари укутала больного в одеяло и оставила его до вечера.

Поправляться незнакомец, ожидаемо, и не думал. Наоборот, угасал с каждым часом. Вечером через три дня принцесса сидела на его постели, крепко держала за руки своего подопечного и истово молилась богу, чтобы он хотя бы облегчил бедняге уход.

Странник дрожал, по его телу пробегали судороги боли. В сознание он больше не приходил. Время подбиралось к полуночи, Лаурелия задремала, свернувшись калачиком в ногах мужчины, сняв ненавистный чепец, распустив вечно стянутые в узел волосы. Разбудил ее полухрип-полустон.

- Лари…

Девушка встрепенулась, выпала из дремы, впилась взглядом в мужчину. Тот смотрел на нее, янтарные змеиные глаза, казалось, горели.

- Лаурелия, сокровище мое…

Сердце, с болью заколотившись, застыло и оборвалось.

- Рик? – неверяще прошептала принцесса. Мужчина вымученно улыбнулся.

- Рик… - шелестяще выдохнула Лари. – О боже…

Из глаз вдруг полились слезы. Подобравшись поближе, принцесса склонилась над своим избранником, плача, нежно провела пальцами по щекам, лбу, скулам, будто узнавая, вспоминая, воскрешая свою любовь.

- Что же с тобой случилось? Как мне помочь?

- Никак. Я умираю потому, что отказался от своей силы, любимая. Отринул ее. Она погубила тебя, сделала тебе плохо, больно, забрала тебя у меня. Я искал тебя. Долго. Почти потерял надежду. Без магии я слабее обычного человека… Искал тебя, чтобы в последний раз увидеть и умереть рядом. Вымолить прощение.

- Я простила, слышишь, простила! – Лаурелия рухнула на грудь любимого, захлебываясь горем. – И ты не должен сдаваться, не смеешь.

Слабая рука погладила девушку по волосам. Послышался глухой смешок:

- Все такая же упрямая.

С минуту в комнате царила тишина. Слышались лишь всхлипывания Лари да потрескивание углей в камине.

- Посмотри на меня в последний раз, - попросил Рикдар.

Лаурелия подняла залитое слезами грязное лицо. Мгновение они пристально смотрели друг на друга, будто старались удержать друг друга и время, а потом мужчина закрыл глаза и выпустил протяжный выдох.

- Нет, - в отчаянии прошептала принцесса. – Нет, так не должно быть. Не должно.

«Кольцо твое. Как и мое сердце, моя жизнь и моя сила», - пронеслось вдруг в ее сознании. Слова, которые он сказал ей в далеком, уже рассыпавшемся прахом прошлом, надев на палец символ своей любви, даря хмельные и сладкие поцелуи…

- Если твоя сила теперь моя, - глубоко задумавшись, рассуждала Лаурелия, - то она должна послушаться меня и вернуться к тебе…

Вспомнив еще об одной важной вещи, девушка стянула с бездыханного избранника одеяло, распахнула рубашку, скорее напоминавшую лохмотья, открыв бледную высохшую грудь, и увидела то, что искала. Медальон с непонятным символом на нем.

Крепко стиснув холодный камень, Лари зашептала:

- Ты должна вернуться к нему. Услышь меня. Я чувствую, что ты здесь, что не ушла. Ты нужна ему. Он должен жить. Вернись к нему. Пожалуйста. Немедленно. Я так хочу.

Камень стал нагреваться. С каждым мигом он становился все горячее, пока девушка не разжала пальцы с тихим вскриком. А медальон вспыхнул синью, золотом блеснул символ на нем. Рикдар, выгнувшись, вдруг сделал вдох, закричал от боли. Бледная кожа засветилась, и Лаурелия отпрянула, наблюдая за тем, как мужчина преображается, приобретает прежний облик.

Пробила полночь, а перед девушкой без сознания лежал кронпринц Рикдар, такой, каким она его всегда помнила. Лаурелия облегченно выдохнула, всхлипнула от накативших слез радости. Она успела. Она смогла…

До рассвета она чутко следила за сном мужчины, а потом тихо ушла из его комнаты, быстро собрала свои вещи и покинула постоялый двор.

Она спасла возлюбленного, но оставаться с ним рядом невозможно. Нельзя сделать то, что ранит, безопасным и мягким. Нельзя вернуть разрушенное, а они с Риком разрушили друг друга. Лари знала: сила вновь с ним, но больше не подчинится, он не сможет колдовать, сошел с проложенного для него родом пути.

На следующий день девушка вышла к монастырю, смотревшему на дремучий лес. Монахи, которых было немного, согласились предоставить приют и отвели в комнату, предназначенную для таких, как Лари, уставших и телом и душой путников.

Кое-как искупавшись в еле теплой воде, налитой в неглубокую лохань, Лаурелия закуталась в полотно, расчесала гребнем спутанные мокрые, но чистые локоны и встала у узкого витражного окна. Распахнув створку, девушка смотрела на лес. Мрачные, зловещие высокие сосны подпирали небосвод, над их кронами гулял ветер, летали птицы. Пахло хвоей и дымом.

Скрипнула дверь, и принцесса обернулась, обомлела. На пороге стоял Рикдар в черном дорожном костюме, обычном для аристократов, и требовательно смотрел на нее.

- Тебе не стоило приходить, - произнесла Лаурелия, поежившись. – Нам не быть вместе.

- Ты это прочла в Великой Книге Жизни? – принц нахмурил брови.

Лари пожала плечами:

- Очевидные вещи известны и смертным.

Обдумав ее слова и согласно кивнув, Рикдар приблизился, остановился напротив принцессы.

- Пусть так. Тогда давай еще немного побудем вдвоем, - пытливый черный взгляд удерживал ее, не позволял отодвинуться, уйти, отказать. – Совсем чуть-чуть. А потом каждый отправится своей дорогой.

Лари не ответила. И не откинула руки принца, не сопротивлялась, когда он потянулся к ней, чтобы переплести их пальцы, затем - притянуть девушку ближе к себе… Коснуться губами ее лба, щеки… Найти губы…

Зачем отталкивать? Ведь и сама не имела сил вот так сразу отпустить его.

У них обоих действительно ничего не осталось, только боль от любви, воплощение которой погубило и ее, и его, только красочные осколки, которые они, навечно израненные, станут перебирать отпущенные им годы, любуясь игрой света в них, поглощенные величием того, что не сбудется.

Но они были молоды, порабощены притяжением, а жизнь продолжалась, как ни закрывайся от нее.

…

Итак, чем же закончилась эта история?

Первые лучи рассвета, занимавшегося над мрачным сосняком, который угрожал монастырю, уже лет сто постепенно отвоевывал территорию у святой обители, робко проникли в комнату в левом крыле, где размещали путников. Свет, прошедший через витраж, обрел розоватые и золотистые оттенки, добрался до постели.

Там крепко спала обнаженная пара. Черные локоны девушки разметались по смуглому плечу беловолосого мужчины, обнимавшего ее за талию. Голова красавицы и рука с массивным браслетом на запястье покоились на груди возлюбленного, мерно вздымавшейся. Тонкую стройную ногу она закинула на крепкое бедро избранника. На ее губах играла нежная улыбка.

Лаурелии снился берег моря, злящийся и шипящий прибой, пробивавшееся сквозь тучи, свидетельство недавней бури, солнце и сильные, дорогие душе руки, прижимавшие ее к твердому мужскому телу.

- Лари, - ласково шептал Рик ей в ухо, целуя шею.

- Люблю…