Рыба

Рыба

- Что у тебя на обед? – кричу.

Пахнущая потом и щавелем, подложенным в рукава для свежести, старая мать приносит тарелку, ставит передо мной на стол и отходит подальше, кривит маленький округлый нос, кривой и с горбинкой - отец часто бил её по лицу. Косится в сторону, и взгляд недовольный, исподлобья. Подала мне жареную рыбу. Плавники у неё особенные: снизу маленький, почти не видный, зато сверху - длинный, от хвоста до самой головы, и как будто бы поблескивает. Одним боком рыба упирается в тарелку, а другой показывает мне, и смотрит в потолок выпуклым глазом. Зрачок окружен белком, свернувшимся от жара печки, и неподвижен. У рыбы, если она попалась, отпадает надобность в живых глазах.

- Кто это?

- Золотая рыбка. - Сухие губы матери вздрагивают в тике.

Сколько себя помню, у неё даже во сне сам собой сжимается рот.

- Какая - какая? За что ты её? А? - спрашиваю я, втягивая в ноздри дымок, идущий от тарелки. Рыбина в каплях масла, как в поту, я пробую на язык одну из этих капель, поймав её на палец. Сластит.

Моя старуха тявкает в ответ:

- Речная вруша. Я просила у ней хорошего ребенка, а получила тебя.

Я ударяю кулаком по столу, мать пятится, прижимая руки к обвислой груди, и выходит из комнатушки, а за дверью начинает ругать слабую резинку юбки, всхлипывать и причитать на притолоки.

Всаживаю ножик в рыбку, прямиком меж рёбер, упиваясь хрустом затвердевшей на огне кожи. Мать возвращается, когда я принимаюсь за последнюю косточку, и оседает на лавку, у которой одна из ножек держится еле-еле, точно расшатанный молочный зуб. И так меня взбаламучивает её угрюмое сопенье, что я поддеваю рыбий глаз кончиком ножа и бросаю старухе под ноги:

- Получай подарочек!

С подоконника спрыгивает кот и живо проглатывает проклятый глаз, а после залезает под стол и трётся о мои натруженные икры.

Пинаю его. С хриплым воем кот отходит от меня к матери. Вся она как из теста, которое перебродило и свисает с краев кадки. Дряблые веки наплывают на глаза, их взгляд подолгу останавливается на одном предмете, а на другой перемещается не спеша и только из надобности, как будто шмель, летящий ко второму цветку только тогда, когда в первом не осталось пыльцы. Волосики бровей и ресниц из-за частой возни у печки потончали, выгорели. «То-то же», - думаю я, ногтем соскребая с подбородка застывший жир. Рыгаю сыто, разводя при этом рот во всю ширину, до треска. Потом натягиваю сапоги и стучу каблуками по деревяшкам пола, проталкивая в обувку ноги. От этого стоящая на выскобленном столе тарелка, наполненная рыбьими костями, трясется и звякает.

- Куда ты? - вскакивает старуха.

Ростом мне по плечо, совсем коротышка.

- Убивать людей.

- А где деньги?

- Всё-то тебе доложи.

Хлопаю дверью, да так, что ещё чуть-чуть - и она вывалилась бы вместе с косяками и петлями, которые старее моей матери и видели, как та вертелась в люльке и орала, потому что, кроме ора, никаких других звуков из своего рта выдавить не могла. На улице теплынь, а в животе у меня урчит. Наверное, рыбка решила поплескаться в моих желудочных соках.

***

На жаре кровь быстро затвердела, алой коркой облепив испачканные до локтей руки. Жадная мельничиха поленилась вынести мне ковш с водой. Ещё она не хотела отдавать положенную мне за работу часть, но после долгих уговоров, а затем и угроз все-таки швырнула на крыльцо липкую голову только что зарезанного мной поросенка. Потоми эта злая баба спустила с привязи собак. Я бросила башку в мешок и побежала. Приволоку его матери и скажу, что получила мясо за умерщвленного мною селянина. Настоящая баба-подставляй-ухо, верит всяким россказням, скажи ей, что на небо ходила и яблоки там ела, и то спросит, вкусно ли было.

Недавно моя старуха не на шутку испугалась.

Помнится, меня не было дома с самого утра. Я забралась во двор богатенького Анатоля и, затаившись в смородиновых кустах, подкарауливала его шавку, чтобы уволочь её и потребовать барыш. Но собака, будто почуяв неладное, всё это время оставалась у своей конуры, видной изо всех окон, и на свист не откликалась. Оставшись ни с чем, я плюнула на эту затею, стоившую мне целого дня, и через щель в заборе выбралась наружу, не спереди дома, а сзади, в поле. Вылези я прямо на дорогу, кто-нибудь непременно бы меня заметил и обвинил в воровстве. Так что домой мне пришлось возвращаться окружным путём, по зелени сочной и хрусткой, и она своим этим видом подуськивала: поешь, поешь, - расшевелив во мне голод.

Присмотревшись, я заметила среди полевой осоки два луковичных перышка и потянула за них. Они остались у меня в кулаке, выскользнув из макушки стиснутой землей луковицы. Нужно было повозиться, откапывая её. В конце концов, увесистая и необычайно круглая луковица оказалась у меня в ладонях. Я пальцами сдернула с неё сырую кожуру и, едва не заплакав от резкой вони, куснула оголившийся луковый бок. Тьфу! Язык жгло, как будто огонь лизнула. Дотерплю до дома, там наемся. Луковицу выбрасывать я не стала, сунула её в карман. У мельницы, самой высокой постройки в селе, чья вертушка на ветру вращается, как колесо, но никуда не доедет, оттого что касается не земли, а неба - там-то, под вертушкой мельницы, этим огромным неживым цветком, сложенным из деревянных досок, мне встретился Карлуша, мой приятель, и мы с ним бегали по дороге наперегонки (кто проиграет - тому кулаком в лоб), пока жёлтая вишня с неба не начала спускаться к земле. На горящих, точно ошпаренных ногах я дошла до своего двора. Выйдя перед сном из дома с намерением проверить, заперты ли ворота, успев до этого расстелить кровать и причесаться, мать наверняка заметила меня, заснувшую от усталости прямо на лавке, поставленной у курятника, но будить не стала.

Проснулась же я, вероятно, в самую середину ночи. Ни одного огонька, темень, хочешь, поднимай веки, хочешь, опускай - одинаково. Немало я просидела, ничего не видя, даже своих рук, покуда темнота не расступилась. Сначала показалось ведро с камнями, которое мать по вечерам приставляет к двери курятника, чтобы какой-нибудь зверь не забрался туда и не передавил всех кур. Затем привыкшие глаза различили и всё остальное. Можно было бы пересчитать мотыльков, бьющихся в узкое окошко над моей головой. Некогда я представляла, как те из них, что летают днем, по вечерам сбрасывают свои краски и оборачиваются ночными, с бледными, потускневшими крыльями, похожими на ткань, заготовленную для росписи. Таких и придавить не жалко, если в ухо залетят.

За стеной курятника слабо шевелились куры, задевая когтями насесты. Выходить со двора и бродить по дороге охоты не было – ноги ныли. Двери дома старуха на ночь закрывала, спала же она покойницей. Я повизжала во дворе, но мать не услышала.

Жрать хотелось так, что и слов не подобрать! Обсмотрела все углы, пошарила в наваленной у забора горке сора, и ничего в ней не отыскалось, кроме зеленоватой плесени, яичных скорлупок и моркови, сгнившей до черной жижи. От нестерпимой голодухи я сосала собственные пальцы: уже готова была, схватившись зубами за заусеницу на большом пальце, стянуть кожу до самого плеча, но тут вспомнила про луковицу. Я вытащила её из кармана, приблизила к лицу, снова учуяла мерзкий запах и затряслась. Лицо потонуло в слезах, я давилась ими и кашляла. Умывшись у бочки, я заодно подержала в воде и луковицу, понадеялась, что вонючий дух с неё смоется, хотя бы брюхо уйму. Вынула - так же смердит, будто дразнится. Я разозлилась, решила сожрать её как худо бы мне не было, сдавила себе двумя пальцами нос и оторвала передними зубами вялый луковичный лоскуток.

Подохну, а съесть не смогу!

Ещё сильнее разозлившись, поколачивая ногами дверь, я костерила свою старуху на чём свет стоит. Она так и не вышла, крепко дрыхла в своём закутке. Я легла обратно на лавку. Несносное зловоние, испускаемое луковицей, разгоняло сон, тогда я положила её в мешок, который валялся здесь же, под лавкой.

Утром меня разбудил стук в ворота. Мать спешно открыла их, выскочив из дома с распущенными волосами и в одной ночной рубашке. Во двор приковыляла рябая соседка, недобро взглянула в мою сторону и спросила:

- Слышали вы, у Анатоля младенчик пропал?

Мать выпучила глаза, щипнула себя за левую ладонь, а я гаркнула:

- Так ему и надо.

- Ну-ка замолчи, - велела мне моя карга.

- Совсем ничего не боится она у тебя, - сказала баба.

Моя старуха повела плечами.

- Да я этого трухлявого прощелыгу вот где видала, - процедила я, тыча большим пальцем в ямку на шее.

Эта рябуха-соседка мне никогда не нравилась. Бывало, я ругалась с ней до драки и грозилась: спину тебе поломаю, мол, коли не отстанешь. Однажды я действительно захотела её придушить, а всё потому, что она отобрала у меня корзинку с овощами. Я полных два дня тайком собирала их по чужим дворам и несла к мельнику на обмен.

- Разбойница! – крикнула соседка.

-Дуй отсюда, муха помойная, - сказала я, поднявшись с лавки, - Дуй отсюда, пока я тебе зубы не выбила.

Соседка огрызнулась, после чего ушла, а мать замахнулась на меня попавшимся под руку поленом.

-Дура, чего ты несешь! -вопила она, сжимая полено. Коснись он моего черепа, тот вряд ли остался бы цел. - Рот - сливная яма!

-Сама дура.

Взъерепенившись, я решила припугнуть каргу и зашипела, достав из-под лавки мешок:

-Знаешь, что в мешке? Знаешь? Голова анатолиного младенца! - и вытащила луковицу наружу. Старая видит плохо, потому и впрямь приняла её за голову ребенка.

Хоть потом Анатоль и нашел своего сопляка, мать с того дня поопасливее стала обращаться со мной. По весне сожгли рябухин дом, уж не знаю, кто это был, не я.

***

- Мать, готовь ужин, - крикнула я с порога.

Она схватила мешок и засунула вовнутрь нос. Откуда взялась свиная башка, карга не спросила, одним махом вывалила её на стол и достала из-под юбки нож. Стоило коту, до того размеренно возившему языком по колтунам, унюхать мясной аромат, как он закрутился у материных рук, силясь приблизиться к свинячьей морде. Единственно, что ему удавалось, так это лакать вытекшие из мяса желтоватые соки. Я ждала, пока он слижет их все, потом подозвала его. Мать ткнула ножом в воздух, в место, где только что был кот, затем срезала с поросенка уши и бережно, как обращалась она разве что с цыплятами, положила их на край стола, одно на другое. Я растянулась на кровати, вытерла потные запястья о спину кота и пихнула его себе под бок, прижимая локтем.

- Дёрнись только - без лап оставлю, перебью ведь, не пожалею. - Сказала я, почесывая котовью грудку. Он тут же присмирел, его хвост уже не качался злобно из стороны в сторону и прильнул к животу.

В брюхе у меня опять заурчало, словно оно решило отозваться коту, который тоже урчал, уткнувшись мне в рёбра. Мне становилось дурно. Казалось, что постель подо мной двигается, и сама я кружусь наподобие веретена. Мать гремит посудой, и каждый звук отзывается в моём лбу, и бьёт ровно в точку посередине переносицы. От запаха преющей в чугунке свинины зачесалось горло.

Не помню, как доплелась до двора и наклонилась над криво выщербленной в деревянном настиле дыркой. Кишки, сжавшись от смрада выгребной ямы, давили из себя соки, обжигая рот кислятиной. Охватившая тело дурнота ослабила ноги, они потрясывались, а чашечки коленок то приподнимались, то опускались - стремительно и непроизвольно, точно под каждой из них вдруг стало биться по сердцу. Давно, когда у меня на груди ещё не было двух кожаных яблок с выпирающими на холоде сосками, я боялась провалиться под пол, заходя сюда по нужде. В этот раз хлипкие доски сильнее обычного прогибались от моих нечаянных притопов и наверняка проломятся. Мне так худо, что сил выбраться не будет. Вот уж позабавятся соседи, узнав, что я кончилась, захлебнувшись в выгребной яме.

Поясница затекла, из глотки лило да лило, пищали и разбегались крысы, живущие под полом . Неожиданно мои мучения прекратились. Я вывалилась из зловонной конуры и кое-как вытерла лопухом губы. Перед глазами плясали горошины. Чтобы очистить от них взгляд, я взглянула не небо. Тут обморок прихлопнул меня, повалив на траву.

***

- Ты зачем лежишь здесь?

Я замычала. Надо мной стояла мать. Вокруг неё топтались куры и клевали лебеду. Мать махнула юбкой и цыкнула:

- Пшли! - И стала ругаться, наклонив своё лицо впритык к моему. - Напилась что ли, дура? Очнись!

Покачиваясь, я встала на ноги. Напуганные куры убежали к дому, в тень, и она вскрыла их не заметные на свету изъяны - блеклое, облезлое перо и покрытые нездоровой пленкой глаза. Мать продолжала орать, раскидывая вокруг себя комья слюны и зубную слизь. Наконец она заткнулась, и я просипела:

- Отстань, иди в дом.

- А ты? Жрать разве не будешь?

- Нет! Отстань, отстань! – повторяла я до тех пор, пока не вышла за ворота.

Старуха вопила мне вслед:

- Тебе бы только пить и любиться! Никудышная девка!

На дороге мне никто не встретился, кроме мельника, который вез на телеге с лошадью капусту. Его выродки, целая гурьба, сидели рядом с ним и объедали листья с кочанов, а кочерыжками бросались друг в друга или засовывали их самому младшему за шиворот. Тот ныл: «Папа, папа», - и дёргал мельника за широкий рукав. Мельник замахивался прутиком, и тогда орава ненадолго затыкалась. Мы поравнялись, и выродки притихли сами собой, а один из них даже перелез на другую сторону телеги, поближе к отцу, и уронил на дорогу кочан, вскрикнув:

- Страшилища какая! Она стала ещё уродливее!

Не одолей меня дурнота, я бы догнала телегу и вываляла отродье в грязи обочины. Но тело слушалось слабо: руки дрожали, а челюсть дёргалась, как у кобеля перед свадьбой. Я часто сплевывала. Ничего, мельник задаст им всем за капустную головёнку, что лежала теперь посередь дороги, расколотая надвое. Подобрать бы, да куда мне, нагнусь и, кажется, тут же упаду. Лучше будет идти не останавливаясь.

За домами, в поле у леса, сестра Карлуши по имени Ляля, такая же чернявая, как и он сам, рвала ромашку, выбирая цветки с чистыми, без мошек и пятен, лепестками. При рождении ей дали какое-то другое имя, даже Карлуша его не знал, я и подавно, а Лялей звали с самого малолетства. Она не желала произносить ничего, кроме «ля-ля», называя так всё, что попадалось ей на глаза и в руки. Потом заговорила, и не по одному слову, подобно другим несмышленышам, а цельными их цепочками, понятными любому взрослому. Ляля, старшая среди детей, стала хозяйкой в доме ещё до того, как отец её, вслед за матерью, окочурился. Меня там привечали, я дружила с Карлушей и ладила с Лялей, помогала ей и никогда не требовала платы. Однажды она дала мне жирного гуся, он, вытягивая шею, отчаянно щелкал клювом и шипел, когда на пути до дома нам встречались соседи; я радовалась и не могла понять, неся гуся в тазу, что белее – перо подаренной мне птицы, кипяченое молоко или пятна на ногтях, проступающие то во время болезни, то после полуголодной зимы, то просто так, без причины. Долго гусь у нас не прожил: чуть только представ перед моей старухой, он изодрал той юбку, и был тем же вечером зарезан - без топора, на весу, ножом.

Над полем проносились жаворонки. Увидев меня, Ляля разогнулась и зажала подмышкой пучок ромашки. На её голове была голубенькая косыночка - такая узкая, что закрытым оказывался один лишь затылок. Ляля надвинула её на лоб, спрятав глаза от жидкого золота небесной вишни в тень косынки, положила одну ладонь мне на лоб, другую на грудь, и спросила:

- Ты захворала, Эя? На ногах не стоишь.

Я закашлялась, ненароком вдохнув какую-то пушинку, и рассказала, примолвив в конце:

- Долго же меня выворачивало… Благо дело, потроха изо рта не выпали. Сейчас тоже в горле стучит, вот-вот – и польется.

Ляля отделила от пучка половину и протянула мне.

- Съешь ромашку, пройдет твоя немочь.

- Давай, - сказала я.

- Когда оправишься, приходи к нам теленка валить. Дам вам с матерью мяска.

Я тряхнула головой и пошла по тропинке вперед, откусывая на ходу верхушки цветков из пучка.

***

Речушка, прозванная «кукольной рекой» из-за своей малой, всего в десяток обычных шагов, ширины, явственной чертой проходила между полем и лесом, словно это она, неизвестно как и почему, мешала им слиться. Пару лет назад я таскалась сюда за лягушачьей икрой, которую собирала осторожно, как редкую ягоду. Икры в реке было столько, что сами лягушки прыгали по ней и не проваливались в воду. Мать замешивала икру с тестом и выпекала лепешки - или просто подавала на стол сырой, посыпав солью. Мы с ней пробовали есть и лягушек, однако крупных тут почти не водилось. Зато мелких, с воробьиное яичко, у реки бывало много, особенно тогда, когда головастики сбрасывали хвосты и вылезали из воды на сушу уже настоящими лягушатами, то есть в начале лета. Под ними терялась земля, живой зеленый половик, и я отрывала от него по целому куску, загребая лягушат горстями. Из корзины им удавалось удирать, потому я стала ходить к кукольной реке с мешком. В один такой день старуха не выдержала, вытаращилась на копошащихся в мешке лягушат и дала рёву. Я вздумала потешиться, придавив каблуком сапога выскочившего на пол лягушонка. Тогда она хлестнула меня мокрой тряпкой раз, другой, затем снова, по плечам, пояснице, лопаткам, везде, докуда могла достать. Норовя увернуться от ударов, я, вдобавок, старалась наступать на мешок и топтала его до тех пор, пока под ногами совсем не размякло, а потом убежала. Сегодня я пришла к речке не за лягушками. Мне надо в лес, пожую там особых листьев, и тошнота совсем исчезнет.

Глубиной речка была мне по голенище, так что я перешла на другую сторону, замочив только сапоги. В животе ещё взбрыкивало, стиснет кишки, пожмет, и перестанет, терпеть можно. Главное, что коленки перестали дрожать.

Не заходя далеко в лес, я выбрала разлапистое дерево, обсмотрела, не бегают ли у ствола муравьи, примяла траву вокруг, дабы, отыщись змея, схватить её и прихлопнуть. Земля подо мной была теплая. Я села отдохнуть, привалившись к стволу спиной, и стала глазеть на камыши. Они торчали из речки кое-как, точно волосы в ушах, и качали макушками, похожими на собачьи носы. Над ними носились стрекозы и взбалтывали крепкими крыльями воздух. Какая-то птица надрывалась в кустах кошачьим голосом. Я даже не заметила, как задремала, усыпленная этой сумятицей.

Спустя некоторое время сквозь сон я услыхала шорох травы, сгибавшейся под чьими-то ногами, но продолжила прикидываться спящей, чуть приподняв веки. Вишня, покуда я спала, успела скатиться к земле и наполовину врасти в неё. Ко мне крался человек. Он пошатывался и криво лыбился, запрятывая под губой щербину в одном из верхних зубов. Им оказался Сима, племянник Анатоля. Я перестала притворяться и поднялась. Вдруг он скакнул, сдавил мне рёбра со всей своей мужицкой дури и полез целоваться. Уклоняясь от вонючего рта, я вертела башкой в разные стороны, извивалась, затем толкнула его в грудь. Он закачался, но скоренько выпрямился, потер ладонью под шеей и промямлил, морщась:

- Зачем дерешься? У меня вон какая рубашка нарядная, нравится ведь тебе, не артачься, подойди.

Позволив Симе приблизиться, теперь уже нарочно, я потянулась за ножом, который всегда носила за пазухой. Ножа на месте не было. Сима понял, что значило моё торопливое движение рукой, взбесился и припер меня к дереву.

- Дрянь! - выкрикнул он и заскрежетал зубами. Его бордово-красная шея выглядела продолжением рубашки, высоким воротником, а выпяченный кадык - пуговицей на нём.

Держал Сима крепко. Мы дрались не в первый раз, однако мне показалось, что эта драка окажется последней. Чёрная и дикая мысль билась во мне, и других не было: «Конец!».

- Отвяжись! Отвяжись! – визжала я.

Сима прикрыл мой рот своим. Край его сколотого зуба, пройдясь по моим губам, проколол кожицу нижней. Вкупе с соленой от крови слюной дурень, неуклюже целуя, как будто вливал в меня часть своей силы - порченной пьянством, но немалой. Я ударила его ногой в живот, отчего он выпустил меня и согнулся. Перейду через речку и улепетну в сторону домов, а если побежит за мной, то спрячусь в поле.

Едва я опустила ноги в воду, как Сима зарычал, бросился на меня со спины и схватил за горло. Он крупнее и старше меня: когда я родилась, он уже доходил своему отцу до пояса и мог носить полные ведра на коромысле. И теперь, не напейся так сильно, наверняка задушил бы. Я вцепилась в его щеки ногтями, Сима закричал, разжал руки и повалился под моими ударами в воду. Я колотила его сапогами, гневно приговаривая:

- Помой свои хлопянки!

Больше Сима рыпаться не стал, переполз на другую сторону речки и уселся там, вознамерившись меня дождаться:

- Пойдешь домой, паскуда, убью.

- Да чтоб тебя твой отец на коровьем хвосте повесил! - завопила я, швырнув комком земли. Он до сердитой рожи обидчика не долетел и упал в речку.

Небо темнело. Сима не уходил. Тело опять одолели немощь и дурнота. Не могу пойти домой, эта скотина изобьет меня до кровавых слёз, а то и вовсе прикончит. Я решила укрыться в лесу, хотя без ножа мотыляться там опасно. Можно ведь и сгинуть.

***

Я боялась углубляться в дебри, ходила по краю леса - там, где он только начинался, ещё не становясь непролазной чащобой, куда не попадает скудный свет небесных орехов. Задирая голову, я пока могла различать их сквозь ветки деревьев. И заснуть мне, растянувшись на траве под первым попавшимся кустом, если бы сбоку от меня, со стороны речушки, не послышался вдруг непонятный шум. Какой-нибудь безобидный заяц вылез поскрестись лапами о мхи, а я трухнула и подумала, что Сима учуял меня и решил добить. Я бежала и бежала, позабыв о своей хвори, подальше от реки, в чащу, и долго не оборачивалась, боясь увидеть позади себя грозные глазищи.

Когда страх во мне угас, а ноги занемели, я остановилась и прилегла. Сима не найдет меня в тёмном лесу. Надо искать обратную дорогу, не то застрявшие в волосах жуки убаюкают меня на верную смерть от зубов волка или другого страшного зверя.

Худо-бедно, а лес я знала. Раньше мать тащила меня из леса за волосы, однако я всё равно прибегала сюда за ягодами и грибами. Мозг с ноготок, я не додумывалась их продать, грибы выбрасывала, ягоды сжирала все до единой - до оскомины, до цветных зубов, увидев которые Карлуша орал, как пришибленный, и думал, что встретился с мертвецом, но потом и сам бегал со мной в лес и до отвала наедался, и тоже ходил с крашеным ртом, точно мужик, наряженный невестой. Мы шишками бросались в белок, соображая, что хорошо было бы подбить парочку да приучить к рукам. Ни одной не поймали, дрались друг с другом, и домой возвращались в россыпях подкожных слив.

В потемках высматривать путь к знакомым местам трудно, я брела наугад, от дерева к дереву, отыскивая на стволах мхи, влагой которых я пусть на короткий срок, но утоляла разыгравшуюся жажду. Теперь меня било дрожью не столько от тошноты, сколько от боязни, крепнущей с каждым новым шагом. Любые звуки, будь то треск под ногами, шорох раскачивающихся на ветру листьев, даже собственное дыхание - казались предвестием наступающей гибели, поступью лис, крадущихся по моим следам. Я уверовала во все предстающие во мгле жуткие видения, разбросанные моим страхом по лесу. Из-за деревьев выглядывали острые клыки кабанов, с ветки на ветку скакали неведомые чудища, я же продолжала идти, и не надеясь дотянуть до утра. Старуха-то, небось, давнешенько похрапывает, сменив дневное платье на ночную рубаху.

И тут я поняла, что хожу по кочкам, а запах, наполнивший нос, это запах сырости. Ноги принесли меня к месту, которое я знала. Где-то неподалеку струится ручей с чистой, сладковатой водой, наполняющей до того мелкое русло, что крохотное яблочко могло бы вызвать в нём затор. Он не единожды выводил меня к открытой небу поляне, и там же обрывался, сузившись до размеров швейной иглы.

***

Место, действительно, оказалось знакомое. Я ползала по кочкам, выискивая в траве спасительный ручей. На грибах, приносящих забвение или смерть, слабо светились капли яда. Истолченный до порошка гриб подбрасывали, обычно по ночам, в кормушки чужих хлевов, отчего скот подыхал быстро и в муках: свиньи судорожно сучили ногами, визжали и падали на бока, коровы, хрипя, бились в загонах, козы жалостливо блеяли, но их сердца разрывались от грибной отравы раньше, чем у другого скота; звуки, издаваемые подыхающими животными, были слышны во всех уголках села и значили, что наутро могильник покроется свежевскопанными ямами, а тот, кто разом обеднел, попав в воронку лютой соседской зависти, станет в отместку мстить любому, кто покажется причастным к его беде. В селе поговаривали, что мельничиха умертвила ядовитыми грибами свою молодку-сестру, на которую заглядывался мельник, и якобы хотела, мучаясь от ревности, погубить и его самого в придачу. Я бы сама всю их семью перетравила, уж больно лихи они на цены - за горстку муки требуют десяток яиц, да и подсовывают грязную, и ничего с ними не сделаешь, давись жесткими лепешками и молчи.

Тоненькой жилкой, огибающей кочки, выглянул ручей. Припав к нему пересохшим ртом, я забыла обо всём, о чём думала, и вскоре, сквозь редеющий лес, вышла к поляне, помазанной светом орехов, чьи крепенькие скорлупки сияли на темном и чистом небе особенно ярко. Увидев костёр и сидящих возле него людей, я напугалась, но в этот миг язычок огня отблеском прошелся по лицу человека, не узнать которого я не могла.

- Карлуша!

Он резво поднялся с земли и сделал навстречу мне пару широких шагов.

- Эя! Чего это ты тут делаешь?

- Орехи считаю - золотые щелкаю, гнилые отбрасываю.

Приветствуя друг друга, мы соприкоснулись лбами, как принято между нами с давнишних лет, затем расселились. У костра сидели ещё двое, парень и девка, вряд ли намного младше или старше меня. В широком платье, покрытом узорами из змей, оплетающих ягодные кисти, она щерилась, выказывая неровные зубы. Отблески костра красили их в малиновый, точь-в-точь под цвет бус, свисающих с короткой, но гибкой шеи. Парень, одетый просто, штаны и рубаха, шерудил палкой угли.

- Кто это? - спросила я Карлушу. - Неужто пришлые?

Он засмеялся, те двое тоже.

- Где ты белобрысых пришлых видела?

- Пришлые кем хочешь прикинутся.

- Они из соседней деревни, - объяснил Карлуша. - Никола и Лепило.

- Сопли на темечко лепила? - хохотнула я.

- Лепило, о на кончике.

Девка ничего не ответила и лыбилась, сородич её тоже молчал. Они и вправду были белобрысыми, белокожими, в желтой крупе веснушек, и когда, наконец, заговорили между собой, я шепнула приятелю:

- А ты-то для чего здесь в ночь-полночь?

- Днём любая птица выдаст. У нас договор. - Карлуша указал в сторону тех двоих. - Я места в лесу показываю, ну, где ягоды получше и грибов побольше, где зверь мелкий, а они мне это, - он достал из-за пазухи свернутую тряпицу. - Отведаешь?

Я знала, что именно он мне предлагает.

- Давай.

Карлуша вынул из тряпицы сероватую трубочку, которую я тут же схватила, приставила ко рту и подожгла от костра. Лепило запела гортанно, Никола подпевал ей, я же, докурив, упала на спину и стала проваливаться в туман, но не бесплотный, а осязаемый и вязкий, точно рассол, помутневший от света и тепла. Чудилось, что я вот так и родилась на этой поляне - с ногтями, волосами, в свободной рубашке и штанах, перевязанных на поясе веревкой, уходящих штанинами в кожаные, собственноручно выточенные сапоги - и нет ничего, кроме долгой, горестной песни да змей с платья; они оживали и расползались во все стороны, и, как некогда с ягодными гроздьями, сплетались со мной, заползали под одежду, доверчиво прижимаясь ко мне, и шипением своим рассказывали о том, чего я не знаю, но чувствую - о том, что выше неба, ниже земли и самых глубоких рек, о том, где я есть и где меня никогда не будет. Слушая всё это, я почесывалась и хныкала, а ветер разгонял туман, с ним исчезали змеи, и глохла песня, точно голос, певший её, на ветру затухал, подобно костру. Песня кончилась, и только тогда я изловчилась привстать.

Вместо Карлуши и девицы с парнем подле меня сидели заяц, зайчиха и лиса, взамен лап у них были человечьи руки, рост они имели человечий и, похоже, меня не видали.

- Не могу, не могу! - верещала зайчиха, хватаясь за нитку бус, туго сжавших её серое горло.

- Не хватает, - говорил заяц.

Звери плакали, шерсть под их глазами намокла и потемнела от слёз. Лиса завыла, подняв кверху вытянутую морду.

- Заткни-ка ты глотку, всё равно тебе не помогут. - Брюзжал заяц и покачивал длинными ушами. - Того, чего нет и быть не должно, никто дать не сможет.

Лиса не уступала, тогда зайчиха хватила по рыжему затылку кулаком, и вой прервался.

- Не могу, - повторила зайчиха, одёрнув от лисьей башки руку.

Трещал, разгораясь в безветрии, костёр и высоко, метко выбрасывал искры, словно над ним находился кто-то невидимый и опасный. Лиса сказала, всхлипывая после каждого слова:

- Сердце есть, а этого нет, нет этого! - она голой рукой вытащила из кострища уголёк и прислонила его к груди, но выронила и завыла снова.

- Дурная, - заяц палкой сдвинул уголек на место.

Шерсть на лисе тлелась, но ни заяц, ни зайчиха, ни она сама не замечали этого, лишь зарыдали громче. Даже заяц отбросил палку и заскулил.

- Понаделала делов! - закричала я лисе и плеснула в её грудь водой из плошки. - Кроме хвоста и шкуры ничего не имеешь и этого не бережешь!

Звери пропали, а под моим пупком засуетилась стая птиц. Я раскрыла крепко сжатую челюсть, и они разлетались, задевая мои губы широкими крыльями.

***

- Очухалась.

Не по-бабьи зычный голос шёл от человека, к чьей спине я прислонялась сейчас всем телом. Это Лепило несла меня на закорках. Я и не заметила давеча, насколько мощные у неё руки и широкая грудная кость. Вишня, созревшая на небе, как и всегда, за одну ночь, водила по нашим лицам своими светящимися черенками, которые лишь изредка оставляли нас в покое, запутываясь в кронах.

- Идти сама можешь?

- Могу.

- Раз так, то слезай.

Лепило чуть откинулась назад, и я спрыгнула.

- Где Карлуша?

- Ушёл.

- Куда?

- К нам в деревню.

- А я как же?

- Карлуша с Николой, а ты со мной.

- Дружится он с вами? - от досады у меня аж во лбу заскрипело.

- Ну, дружится. Плохо это, поди? - удивилась девка.

- Лазаете по чужому лесу, ни грибка ни шкурки нам не останется.

- Брось, всем хватит. Лес как ваш, так и наш.

- Будь он ваш, вы бы через нашего местечки не вызнавали.

- Знала бы о твоей жадности перед тем, как на спину сажать, осталась бы ты на поляне.

- И осталась бы, не померла.

- Да ты и без того как мертвая лежала. Сначала кричала, блевать стала, а потом глаза закатила. Неужто курево тебя так проняло?

- Блевала? - удивилась я. - Не помню.

- Платье мне изгадила - и не помнит, - Лепило загоготала. - Жива, да и ладно.

Я задумалась и начала что-то припоминать.

- Не от курева меня выворачивает, от другого. Вчера мать на обед не рыбу подала, видно, а падаль. Я зачем, думаешь, в лес тащилась? За листьями лечебными. В чаще застряла, еле выбралась, а тут вы мне попались.

- Прошло?

- Да нет, - соврала я, надеясь, что Лепило доведёт меня до своего дома и чем-нибудь угостит.

Так и вышло.

Пока Лепило вела меня в деревню, я рассказывала ей о том, что видела этой ночью - об оживших змеях и зверях, умеющих говорить. Она то понимающе кивала, то смеялась - я же, и без того прихрамывая, дабы выглядеть больной, обижалась и нарочно прихрамывала ещё сильнее, подволакивая ногу. За ней тянулся след из сбитых грибов и примятой травы.

***

Деревня их мало отличалась от нашего села: где кончался лес, где многолетние деревья с твердой корой, покрытой трещинами, в которые целиком вошел бы палец, постепенно заменялись ломким молодняком и кустами, - там начиналось серо-коричневое от кукушкиных слезок поле. Поставленная на его крае мельница возвышалась надо всем, и любому проходящему стало бы ясно, что в этих местах живут люди.

Привычные звуки - услышав их, сразу поймешь, что случилось или случится: нудно замычит корова, а следом пастух, обязательно мальчишка с какой-нибудь особкой - не то косоглазый, не то хромой, - ударит хлыстом по земле, отчего со свистом поднимется пыль и устремится к рядкам домов по обеими сторонам широкой дороги, залетит в рот малолетке, та чихнет и вытрет сопли о бабкин подол, пахнущий козлятиной и паленым куриным пером. Возня за заборами, вдоль которых мы с Лепилой проходили, тоже была привычной: лаяли собаки, что-то грохало, звякало, квохтала домашняя птица, а люди болтали, как и везде, ни о чём.

Всю жизнь я считала, что от нас до ближайшего поселения - недели пути. Я шла по деревенской дороге и сильно удивлялась, как это до сих пор не забрела сюда, шатаясь по лесу. И Карлуша ничего мне не рассказывал, хотя, если верить шедшей рядом со мной девке, впервые появился в их деревне зимой.

***

Высокие, в полтора моих роста ворота перед домом Лепилы оказались распахнуты. Прямо за ними распласталась рыбацкая сеть, занимавшая собой едва ли не половину просторного двора. В нём поместился бы и мой дом, и все соседи вместе с крикливой оравой мельника и его телегой.

- Нехило живёшь, - обмолвилась я желчно.

- Как есть. Не всё ли равно тебе? - огрызнулась Лепило.

- Всё равно! Я ем из золота, а умываюсь парным молоком.

- Лгунья - мигунья. Чванка - битая банка.

Сдерживая злобу, я постучала по толстым бревнам забора и сказала:

- Хорошо гореть будут! Вишня от зависти гнить начнет и спрячется, потом вылезет и редьку цапнет.

Лепило залилась:

- Какую - такую редьку?

- Ты что, издеваешься? Ту, что по ночам на небе светит.

- А не сахарная это голова разве?

- Нет, редька.

- Идиотка!

И носить бы Лепиле две сочные сливины под глазами, не появись за нашими спинами Карлуша. Приближаясь ко мне, он откинул волосы со лба, чтобы поздороваться, но я на шаг отступила от него и рявкнула:

- Чего тебе?

Карлуша замер. Лепило, махнув на нас рукой, поспешила к дому.

- Про деревню мне не сказа-а-ал! В лесу броси-и-ил! Сучье у-у-ухо! - стараясь изобразить плач, тянула я.

- Эя, ну… - пролепетал он.

- Льну!

Нёбо точно покрылось горькой плёнкой, а в горле торчала дощечка, вызвавшая вместо слёз простецкую, частую икоту. Карлуша покачал головой и жалостливо пискнул:

- Помилуй!

- Да ни в жизнь. - Я отвернулась и задержала дыхание.

Дощечка скатилась вниз и застряла в груди.

- Есть идите! - позвала Лепило, высунувшись в окошко.

Мы с Карлушей побежали к дверям, обгоняя друг друга. Зацепившись носком сапога за лежащую на траве сеть, я всё-таки удержалась на ногах и оказалась в доме первой.

***

Кормили по старшинству. Сначала ела Лепило, затем - Никола, оказавшийся её братом, за ним следовала очередь Карлуши, а моя выпала на конец.

- На кой ты кликала меня раньше времени? - сердилась я, обратившись к сытой хозяйке.

Никола только-только зашел в столовую комнату, мы же сидели в прилегающей к ней коморке, завешанной кусками светлой ткани. Один из них покрывала вышивка из разноцветных крестов, корявых из-за слепоты или неумелости вышивальщицы, оттого рисунок - цветы в кувшине - казался топором выбитым. Я глазела по сторонам, Карлуша отмалчивался, зато Лепило говорила, у неё во рту мешок развязался:

- На кой, на кой… Истрепал бы тебя твой дружочек, в доме-то не подеретесь. Сломанная кость - дружба врозь, сломанная спина - чахлая жена. Ты и без того хворая. И тощая. Девка - жало комариное. А комары что? Комариных шкур в колодце дополна, жили-жили, никого не трогали, зачем вылетели, умирать вылетели, шкуры бросили, людям бы кожу сбрасывать - нет, не выходит, и в чём между нами разница, понять не могу, вроде одинаковые…

***

- Неси тряпку, - просила Николу сестра.

Единственный кусок, который я успела проглотить, лежал теперь под столом. Он вышел из меня, прежде вызвав звучные потуги, и на них сбежались хозяева, убиравшие в это время сеть. Карлуши с ними не было: прохиндей, налопавшись, сразу же отправился домой.

Лепило поставила у моих ног ведро и напоила тёплой водой. Из меня не выливалось, помимо этой воды и пенистых струпьев сока, скопившегося в животе, ничего, однако потуги не прекратились даже тогда, когда Лепило, надеясь прекратить рвоту, сунула мне в глотку не то корешок, не то хрящик.

Небо наливалось темнотой. С криком гнал коров пастух, разводя их на ночь по дворам. Корова пришла и в этот двор. Не встретив хозяев, она стукалась рогами об амбар, наполненный прошлогодним сеном. Лепило тоскливо наблюдала за ней в окошко, затем обратилась к ковырявшемуся в ушах Николе:

- Сходи ты, я завтра загоню.

Он насупился:

- Знаешь же, что не люблю.

- Не могу Эю оставить, пойми ты!

И меня, как назло, вывернуло сразу же после этих слов.

- Приволокла в дом несуразную, и сама несуразной стала, - пробурчал Никола и вышел.

Поправив волосы, Лепило объяснила:

- Отвращает его скотина. Да ты сама погляди, чего делает.

Я посмотрела в окно. Обвязав коровьи рога веревкой, Никола угрюмо тянул её за собой.

- А я корову нашу пустыми руками в хлев прогоняю.

Я хотела что-то сказать, но рот раскрылся для другого. Затряслось задетое неверной ногой ведро.

- Молоденького Николу корова боднула в спину, так он всю скотину нашу перерезал, когда рана зажила. Только резать-то и любит, с ножами возится, им одним улыбается.

- Кому ещё улыбаться? Козам что ли? – спросила я.

Лепило глубоко вздохнула и сказала:

- Людям, Эя.

За такие мысли стоило бы её последней кормить, после тех, кто о лавку лбом бьется и штаны себе мочит.

- Дурь ты в себе носишь, - отозвалась я грубо.

- Это в тебе дурь, - заворчала Лепило, - полное ведро.

Скрипели кузнечики. Никола с шумом обтирал о ступеньки крыльца подошвы сапог.

***

Думая, что я сплю, брат с сестрой переговаривались в соседней комнате.

- Пусть к повитухе идёт, - голос Николы.

- Как она пойдет? - это уже Лепило.

- Так и пойдет.

- Одна?

- А с кем?

- Не дойдёт.

- Дойдёт! Всю жизнь тебе с ней охота возиться? Не хочу я, чтоб она у нас в доме оставалась. У неё мать есть, а мы-то ей кто.

Лепило согласилась:

- Ну ладно.

Утром она разбудила меня, одела в платье и объяснила, куда идти. Проводив до ворот, сказала:

- Потянет блевать - зажми зубы, потуги спадут, всё равно выскочить нечему. Сюда после повитухи не возвращайся, не будет нас.

- Быть-то вы будете, да знать вас нет хотенья.

- Пускай так. Оправляйся, Эя. - Лепило протянула мне узелок со штанами и рубашкой и закрыла ворота.

И вот я шла, чертыхаясь, в одиночку, по чужой деревне, туда, куда меня направили. Лепило сказала, что довести меня до нужного дома она бы и не смогла: затеяла однажды свару с повитухой и с того времени перед ней не показывалась, страшась сглаза или ещё чего.

У нас в селе когда-то тоже была повитуха, да такая, что моя мать около неё - куриная горка рядом с коровьей лепешкой. Ходила по людям и выпрашивала у кого мяса, у кого молока, у кого яиц, мельничиха же отваливала ей по мешку муки. Дом повитухи зарастал крапивой, пока дойдешь до дверей - ноги до кости облезут, а что получишь? Пошепчет над больным местом и обратно отправит, не поймешь, то ли прошло, то ли нет. Попадет соринка в глаз, так повитуха лизать под веком станет. А язык пыльный как будто, серый. Точно она высовывала его, пол подметая.

***

Дорога оборвалась. Значит, я почти дошла. Оставалось найти в поле бесхозный сарай, обогнуть его слева направо и продвинуться на пять сотен или около того шагов вперёд. Между пальцами зудело, особенно нестерпимо - на ногах, потому что почесать там я никак не могла.

Когда я приблизилась к сараюшке, из неё выскочил рослый парень и стал радостно носиться вокруг меня, как игривая собака. Я не понимала, сколько лет может быть этому парню, так он был высок. Поставь спина к спине этого колоброда и Симу, второй показался бы ущербным, а ведь считался в моём селе самым высоким.

- Ты к нам? - поинтересовался парень.

- Ой ли?

- К матери моей? К ней все ходят, она всех лечит!

- Повитуха, небось?

- Да! - он засмеялся.

- К ней. Неужто она в этой халупе живет?

Говорили ведь, что от сарая до нужного дома немало пройти надо.

- Что ты! Мы в той стороне живём, - он показал. - Хочешь, вместе пойдём?

Парень уже утомил меня, а пока добредем до повитухи, меня не раз и не два потянет его огреть. Но заплутать хуже, и я согласилась:

- Хочу.

- Ух, ты хорошая! Обычно не хотят. Сами знаем, мол, куда идти, а мне одному смурно.

- Сегодня не смурно, - я подняла голову вверх, лицом к небу. - Гляди, вишня блещет, даже не рассмотреть её толком.

- Вишня? Ты смешная. Она по-другому называется - солнце. Но, если хочешь, пускай будет вишня.

- Сальце?

Прежде я на таких дураков не напарывалась.

- Солнце, запомни, солнце. Соль и оконце. Да не в нём вина. Мне и при солнце может быть смурно, а в дождик - весело.

Только что вертелся, а сейчас стоит, как будто затосковал, длинные руки опустились, а лоб сжался до бугров и полосочек. Давно надсмеялась бы над ним, не будь егоза повитухиным сыном.

- Ну чего встал, пошли.

- Как тебя зовут?

- Эя.

- Меня Осий.

Я сжала зубы, но не из-за очередного тягостного позыва вычистить нутро. Хохот застрял в горле, как плохо прожеванный кусок. Имя у парня оказалось под стать его придурочным разговорам и выходкам.

- Осий - от осы? - я набросила на лицо, точно тряпку, серьезный вид.

- От оси.

Вернее не пытаться вызнать, что это такое, и отозваться одним словом:

- Умно!

Парень развеселился:

- Ты хорошая! Зайдешь в сарай?

Вот так цветик льняной! Я опешила:

- Зачем?!

- Там мышь с мышатами! - тараторил Осий. - Я на них всеми днями смотрю, они шерсткой стали покрываться, а то были розовенькие, вот, - тут он схватил меня за руку, - как вершинки твоих пальцев.

Пропади во время его слов вишня, никто бы не заметил - похлеще той сияли глаза дурачины. Поддамся ему, и он, может быть, наплетет матери своей добрых слов, а она полечит меня как следует.

- Показывай.

Осий затащил меня в сарай и приподнял дырявую корзину. Под ней, точно, оказалось мышиное гнездо. Детеныши возились в нём, Осий и я наклонились - он с любопытством, я с гадливостью. Мне в моём доме не единожды попадались подобные гнезда с мышами, и конец им наступал один и тот же: я вытаскивала их во двор и придавливала доской потяжелее.

- Не трогай, - предупредил парень, - иначе мышь гнездо бросит.

- Не буду.

Одно у меня желание: гнездо это поджечь, и сарай заодно.

- Пятеро, как и до твоего прихода. Вечером опять проверю.

Осий накинул корзину.

- Станет их меньше, ну и что? - спросила я.

- Как это - «ну и что»? - удивился парень. - Появились, так вырасти должны. Не понимаешь?

Если бы каждая мышь вырастала, то на всём свете ни травинки бы не осталось. Но я не это сказала, а другое:

- Понимаю.

Осий подпрыгнул.

- Идём к маме.

Мы вышли из сарая, жмуря глаза.

***

Посмотрев на дом, сразу можно было сказать - хозяев боялись. Заборчик хлипкий, собачьей конуры во дворе нет, значит, и собаки тоже. Зато на крыше дома, в гнезде величиной едва ли не с телегу сидела большущая белая птица, не иначе как наколдованная самой повитухой.

- Это аист. Он не тронет, - сказал Осий, заметив мой беспокойный взгляд, направленный в сторону крыши.

- Знаю! - храбрилась я.

- Да? Видела таких раньше?

- Конечно. Приманю к себе, ножиком чик-чик, а потом ощипываю, потрошу - и в печь. А клюв над кроватью вешаю. - Нарочно говорила погромче, чтобы птица услыхала и не вздумывала на меня нападать. Наверняка же непростая, и всё понимает.

Осий молча приоткрыл калитку и дождался, пока я зайду, после зашел сам.

- Ты неместная? - спросил он тихо.

- Из села.

- Много там аистов?

- Полно!

- У нас один, - сказал парень.

Птица взлетела. Замерев на месте, Осий помахал ей обеими руками. Она быстро пропала из виду, словно, приблизившись к небу, попалась ему в пасть и сгинула.

- Аист красивый. Я ещё не встречал ничего, что было бы на него похожим, - обернувшись ко мне, сказал Осий. Он и сам походил на улетевшую минуту назад птицу: высокий, худой, с вытянутыми скулами и продолговатыми, белесыми глазами - только двигался не плавно, а резко, беспорядочно.

После моего вопроса - взлетит ли птица-аист, если к ней на спину заберется человек? - Осий повеселел:

- Не знаю! Не пробовал, боюсь его обидеть, да и не подпустит он к себе.

Мы приблизились к входной двери. Велев мне не сходить с крыльца, парень зашел в дом, но скоро вернулся.

- Мамы нет.

Может, он меня обманул? Я забеспокоилась:

- Что нам делать?

- Когда матери нет, я малину ем. И ты ешь.

- Тошно мне.

- Тогда я один поем.

Кусты были насажены по двору вразнобой. Осий подошел к тому, что торчал у колодца, я же оставалась у закрытой двери, потирая кожу между пальцами.

- Иди сюда. Здесь самая сладкая, - позвал он, встав у куста на колени.

И я, подойдя, встала рядом с ним. От колодца тянуло прохладой, но пить мне не захотелось. Парень набирал ягоды в ладонь и забрасывал их в рот целыми горстями, приговаривая: «Сладко, сладко!». Я не стерпела и тоже кинула себе в рот пару ягодок. Твердые семена застревали в щелях между зубами.

- Малина похожа на юбки, гляди, - приблизив к моим глазам одну из ягодок, закалякал Осий, - только растут они наоборот, к ветке оторочка ближе, а не поясок. Но не походишь в малиновой юбке - птицы пристанут, а станешь снимать - так раздавишь. Неделю можно было бы ту ягоду есть, которая тебе по размеру подошла бы! И где такие водятся…

- Нигде, - прервала я, - ешь лучше.

- Осий! - крикнули из-за дома.

Я чуть не подавилась.

- Кто это?

- Мама. Вставай. Никуда она не уходила, оказывается.

Мы обошли дом. Под яблоней, расстелив цветастую тряпку, сидела повитуха. Она держала в руках вещь, похожую на шкатулку, каких я прежде не видала: между одинаковыми по величине дном и верхней крышкой, плоскими и темными, множество других крышек, тоже плоских, но светлых и тонких. Шкатулка открыта чуть больше, чем наполовину, и повитуха неторопливо отбрасывала светлые крышечки справа налево, придерживая место, где они крепились, пальцем.

- Это Эя, - представил меня Осий, приблизившись к матери.

Повитуха захлопнула свою чудную шкатулку.

- Лечиться?

Парень закивал:

- Да. А что ты читала?

- Букварь, сынок. Уж очень я картинки в нём люблю. Погуляй пока, а мы поговорим.

- Можно, я представлю, что тебя дома нет, и малину поем?

- Кушай. И при мне кушай.

- При тебе не хочу, - сказал Осий и, облизывая на ходу запачканные ягодой пальцы, ушел.

- Присядь, - просила меня повитуха.

Ткань её длинной юбки, доходящей до щиколоток, не скрывала непомерной полноты ног. Охват одной её ляжки - едва не ли не больше охвата моей груди. Волосы на голове пересчитать можно, и те у макушки лентой подвязаны. Нос широкий, зато уши маленькие, прижаты к голове, а глаза ясные. Пальцы на руках чистые, не то, что у нашей повитухи были, которая день и ночь с потрохами куриными возилась.

Свободный край тряпки занимала шкатулка. Я присела на корточки возле вытянутых ног повитухи.

- Какая тебя хворь мучает? - добродушно спросила она.

- Блюю третий день.

- Что ела?

- Рыбу.

- Какую?

- Золотую.

- Быть не может.

- Мне так старуха сказала.

- Бабка твоя?

- Мать.

- Садись-ка поближе и рассказывай.

- Шкатулку сначала убери.

- И ты невежда… Не шкатулка это, а книга.

- Всё равно.

- Отодвинь книгу в сторону и садись.

Боязливо столкнув странную шкатулку на траву, я уселась рядом с повитухой. Она заставила меня рассказать обо всём, что со мной случилось. И я рассказывала. Белая птица успела вернуться в своё гнездо, а повитухин сын на той стороне двора радостно голосил: «Сладко, сладко!».

***

- У того дерева цветы, вырви пару и съешь.

Прожевывая безвкусные цветки с кислыми корешками, земля с которых отпала сама, стоило мне их выдернуть, я оглядывалась. Из грядок вместо обычной овощной ботвы торчали папоротники. А в стороне от них, на пяточке у забора были натыканы дощечки размером с ладонь, и перед каждой из них росло по кусточку ромашек. Я вытащила одну дощечку и вернулась к повитухе с вопросом:

- Эт-то что?

Повитуха вначале ойкнула, потом прикрыла рот рукой, как будто испугавшись, и зашептала:

- Детка, скорее верни дощечку на место.

- Зачем?

- Дощечка-то с могилки, вот зачем. Осий у меня с самого детства так - зверька мертвого отыщет, плачет долго, затем хоронит, как человека… Птичек, лягушек, мышей, шмелей - всех хоронит. Отнеси, где взяла.

Взгляд у повитухи был просящий, и я поняла, что всё это время напрасно её боялась. Сама она такая же, как и слабоумный Осий, но живёт богато - чего только стоит подстеленная под ней ткань, показавшаяся мне издалека простой тряпкой.

Дощечку-то я на место вернула. На что она мне, когда в доме наверняка есть что-нибудь подороже.

Я возвратилась к повитухе с пустыми руками, та успокоилась и снова усадила меня подле своего крутого бока. Появился Осий, измазанный до носа малиновым соком.

- Ухожу, - сказал он, - вечереет.

- Сперва умойся. Я хлебушка черствого собрала, на столе лежит, возьми, если хочешь.

- Славно! - Осий подскакивал и в прыжке задевал головой яблоневую ветку. - Эя, ты пойдешь со мной?

- Не пойдёт, - ответила за меня повитуха. - Смотри-ка, - добавила она, когда парень отдалился, - понравилась ты ему. В глаза глядишь, не то, что деревенщина наша. И пошла бы, признайся?

Как-то догадалась, что я не из ихней деревни.

- Не пошла бы. Немощна я.

- Вот потому-то я тебя и не пустила.

Я промолчала. Повитуха сопела, отмахиваясь от комаров пожухлой веточкой. Ткань под нами намокала от росы. Мне захотелось поесть, попасть в дом, а не сидеть у дерева, приманивая клещей. Я спросила, поймав приближающегося к лицу комара в кулак:

- Зачем Осию хлеб черствый?

- Ему незачем. Это мышам.

- А-ах, мыша-а-ам… - выдавила я жалостливо, проклиная про себя и толстую повитуху, и Осия, с которых успела поиметь только горсть малины и несколько цветков. Не из-за них, сдается мне, прошла тягостная тошнота, а потому, что ей, как и всему прочему, свой срок.

- Им самым, - повитуха с размаху ударила веточкой по комару, приставшему к её плечу. - Скучаешь?

- В животе пусто…

- Займись книжкой, - сказала она, - много нового увидишь.

- Жрать хочу.

Повитуха будто не расслышала этого, настойчиво уговаривая меня осмотреть шкатулку. Я отказывалась, повторяя, что голодна, и тихо злилась.

- Сорви яблочко, какое захочешь, - наконец дозволила она.

Я сорвала не одно, а два, обтерла их о подол подаренного Лепилой платья и откусила по очереди от каждого.

- Объешься же! - вскрикнула повитуха.

Яблоки были маленькие и невкусные.

- Эти съем, и больше не буду, - ответила я, подумав, что старуха, наверное, после возвращения Осия накормит всех нас чем-нибудь посытнее.

Но нет: когда парень вернулся, его мать пустила меня в дом и сразу же расстелила на полу две шерстяные подстилки. Осий жил на чердаке - туда он и ушел, прежде попрощавшись с нами на ночь. Мы с его матерью остались вдвоем, сама она легла на печь, раздевшись догола, и снова стала рассматривать шкатулку - «книжку». Таких в доме имелось много, они валялись везде - и на столе, и на лавках, и на полу, одна из них даже оказалась у изголовья моей постели.

Стены в доме голые, потолок в паутине. На лавке у печи горкой сложены куски дорогой ткани, а тот, что служил сегодня слабенькой преградкой между тушей повитухи и землей, неряшливо накинут на какую-то кадку.

- Детка! - обратилась ко мне повитуха. - Сделай-ка доброе дело - на столе плошечка стоит, вытащи из неё сливку.

- И что дальше?

- Под стол её, под стол.

Вынув из плошки липкую сливу, я наклонилась и увидела под столом другую, сморщенную и высохшую, покрытую черными муравьями. Повитуха сказала:

- Осий муравьев жалеет и подкармливает.

«Лучше бы меня покормили!» - чуть не завопила я, но тут, распрямившись, приметила лежащие на столе золотые сережки. Зажав их в кулаке, я легла на отведенное мне место с желанием дождаться, пока старуха уснет, и сбежать.

Повитуха продолжала возиться у себя на печи, переворачивалась с боку на бок и не спала. Меня же стало клонить в сон. Я положила серьги за щеку, для виду закрыла глаза и очень скоро уснула на самом деле. А проснулась в своем доме, с пустым ртом, зато в платье Лепилы.

***

Не повитуха - моя карга сидела на краю кровати и сматывала в клубок нитки, натянутые на ножки перевернутой лавки.

Невидящим после сна взглядом водила я по стенам собственного дома, пока мать не заметила, что я проснулась, и не крикнула, бросив клубок на пол:

- Ожила!

- Как я тут оказалась? - это волновало меня больше всего. - Я же в лесу была, Карлушу встретила, Лепилу, к повитухе ходила…

- Дочечка, привиделось тебе. Вечером у ворот тебя нашла, в дом унесла, лицо твоё умывала, ты за всю ночь только однажды пошевелилась, я у ног твоих, заклинала, очнись же, ребенок мой, птичка, камешек драгоценный… - старуха разревелась и, сжав мои руки в своих, суматошно прикладывалась к ним мокрыми губами.

- Ну, не заговаривайся, ты! - я высвободила руки и положила их под голову. - Не так всё было!

- Так, детонька, так!

- Отравила ты меня!

- Что ты, светик… Вместе ведь вчера ели… - говорила она негромко, вытирая с лица мокроту.

- Не тут я была вчера!

- Да тут, тут… - лепетала мать. - С прогулки вернулась веселая, смеялась… Едва в дом вошла, так и спросила сразу, что я на обед приготовила…

- Путаешь! Не вчера, и не с прогулки, а с трудов!

- Каких трудов? Сроду ты не трудилась.

- А кто жрать нам носил? Ты?

- Ни тебе, ни мне нужды нет трудиться, - очень тихо и как-то страшно сказала карга. - Богатые мы, после отца твоего всего-всего осталось, ты посмотри только, - и она, подняв руку, выписала в воздухе над своей головой круг.

Тогда я осмотрелась вдумчиво. Удивление моё разрослось до размеров совсем уж непомерных. Комната выглядела непривычно большой и была заставлена сундуками. Вместо двух окон, прикрытых занавесочками, сшитыми из лоскутков - пять, занавески на них тяжелые, из добротной, тяжелой ткани, перевязаны белыми шнурками. Сбоку от моей кровати висела канва с узорами, вышитыми золотом. Когда черенок вишни попал на неё, та засветилась и залила меня светом. Сложно сказать, чей свет - вишни или вышивки - сиял ярче, я мигала растерянно и думала, что, живи я здесь всегда, человека счастливее меня на свете не нашлось бы.

- Сплю я, и сон мой злой.

- Всё взаправду, Эя. Излечишься и припомнишь, - утешала меня старуха и гладила по волосам.

- Нет, неправда это! Нищие мы! - орала я. - Всё видится! Оттого, что мертвечиной ты дочь накормила, рыбой проклятой!

- Успокойся, птичечка. Уж полгода рыбу не готовлю, всё мясо, а вчера крылышки куриные ели.

- Врёшь!

Мать упала мне на грудь и снова заплакала.

- Бедная моя! Неужто и впрямь тебя вчера по головке ударили… Сима подлеца того найдет и накажет, а тебя мы вылечим…

- Сима?

- И его забыла? Сима, жених твой.

Ещё круче. Плевались друг в друга, а теперь жених и невеста.

- Он захаживал с утра, а как узнал, что с тобой сталось, так сам не свой. Подарочек тебе принес, - старуха сунула руку промеж грудей и что-то оттуда вытащила, - загляденье.

На ладони у неё лежали сережки. И не какие-нибудь, а именно те, которые я ночь назад положила себе за щеку.

- Нравятся?

- Убери, - просила я, глядя на золотые замочки серег. - Не нравятся, - меня трясло.

Конечно, всё это мне только кажется. Но никогда раньше мои видения не были настолько ладными. Я полежала чуток, с головой накрывшись одеялом, и закрыла глаза. Когда открыла их, ничего не поменялось. Карга по-прежнему сидела рядом и поглядывала на меня тревожно всякий раз, когда я ворочалась.

- Ничего не понимаю! - метнулась я и встала на ноги.

Тогда мать с возгласом: «Тише, тише, ненаглядная, ляг!» - потянула меня обратно на кровать, однако я не поддалась.

- К Карлуше пойду. Или он мне, по-твоему, тоже привиделся?

- Не пущу! Нельзя!

Я кричала:

- Мне лучше знать, льзя или нельзя!

Обыкновенно мать, заслышав мой крик, втягивала голову и злобилась в ответ. А сейчас смотрит горестно и не вопит, только мямлит:

- Хотя бы платьишко болезное сними…

- Платьишко-то на мне не моё! - попыталась я подловить старую.

- Как не твоё? Твоё, я сама его в прошлом году тебе сшила! Обрезы остались, покажу, коли не веришь.

Тужась, карга открыла один из сундуков, пошарила там с полминуты, затем вынула на свет ткань, неотличимую от ткани надетого на меня платья.

***

Мать едва не увязалась за мной, побоявшись отпускать одну. Перед этим она стянула с меня платье Лепилы и переодела в другое, зеленое, не переставая говорить, что оно, мол, «самое любимое», потом протёрла намоченным полотенцем моё лицо и долго водила гребенкой по моим всклокоченным волосам. Выйдя из дома, я в очередной раз подивилась: двор заполнен десятками пёстрых, откормленных, медлительных кур, а на месте, где раньше стоял курятник, - озерце с гусями и утками.

Оказавшись на проселочной дороге, я увидала Карлушу, шедшего мне навстречу, и чуть не прикусила от радости язык.

- Сон это или явь, Карлуша?

- Вроде явь.

- Да как так? Что делается, а?

Он задумался.

- Жарковато…

- Не о том я тебя спрашиваю!

- О чём тогда?

Я заговорила про встречу на поляне, деревню и его тамошних знакомых; наступала на длинный подол платья и спотыкалась, поднимая пыль.

- Ну, Эя, трандычиха, мастерица языком молоть. А я на ходу туго соображаю, сама знаешь. Вот до поля дойдем, сядем, там и расскажешь, - остановил мою болтовню Карлуша.

Мне пришлось замолкнуть.

Все до одного селяне, попадавшиеся на дороге, здоровались со мной:

- Добренького дня, Эя!

Изредка с нами обоими:

- Здрасьте, хорошие!

Когда мы проходили мимо мельницы, рябуха тащила оттуда на горбе мешок муки. Завидев нас, она остановилась, гадко улыбнулась и назвала меня красавицей.

- Горб не поломай, - сказала ей я.

Карлуша засмеялся и спросил меня:

- Чего злишься?

- А чего это они так?

- Кто? Как? - не понимал он.

- Соседи. Здороваются и лыбятся.

- А как же с тобой-то по-другому? Тем паче, ты теперь невеста Симы.

Тут я совсем перестала понимать, что происходит. Анатолю, который заметил меня из-за забора, на его: «Эюшка, поправилась?» -я ответила, что да, дескать, здорова, не приплетя другого словца. И тихо, одному Карлуше, прошептала сквозь зубы:

- Криворыл старый.

- Его-то за что?

- Терпеть меня не может! Убила бы!

- Не знал. На людях медком растекаетесь, вот и пойми вас. А медок, видать, грязный. Ещё скажи, что Симу не любишь.

- До смерти ненавижу.

Карлуша подумал, что я дурачусь, и осклабился. Мне смешно не было.

Может, взаправду всё? Говорят, после ударов по голове такое случается: человек не то, что дома своего не узнаёт, - как дышать забывает.

***

По полю вихрями носилась свежесть и разгоняла жар высоко стоящей на небе вишни. Карлуша жевал соломинку, лежа на спине. Я сидела.

- Мать ласкова, дом богато обставлен, я невеста Симы. Недавно всё не так было.

- А как? - Карлуша лежал, и мне казалось, что его голос идет из-под земли.

Когда я закончила свой рассказ, вишня уже опадала. Карлуша не спеша проговорил:

- В деревне я не бывал, да и вряд ли она на самом деле есть. Есть-то есть, но не настолько близко. Никаких Лепил не знаю. Сильно же тебя вчера по голове хлопнули. Болит?

Я впервые за день ощупывала голову.

- Чуть-чуть, где шея начинается, - и показала где.

Привстав, Карлуша пощупал.

- Шишки нет, но ум помрачился. Настоящая беда.

- А сам ты настоящий? - я возьми да укуси его за локоть.

Кожа кожей. Карлуша вскрикнул. Я выдохнула:

- Настоящий…

- Теперь я тоже хворый! Где я? Почему на мне платье, а не штаны? - придуривался он.

Мы оба упали на спины и залились. Я отошла от смеха первой, но до конца отойти от сомнений не смогла. Слишком чётко, безо всякого тумана вырисовывалось в памяти прошлое: бедность, зависть и непрекращающиеся распри с селянами и собственной матерью, ножик, который я натачивала перед каждым выходом из дома, скот, который я по поручениям соседей резала за скудную плату, а в голодные года, бывало, всего за несколько сморщенных морковок.

- Отродясь, кажется, платья не носила. А тут… аж два дня подряд.

- Всегда носила. Всякие разные. Ни у кого столько платьев нет, сколько у тебя. Если вру - умереть мне сейчас же.

После всего случившегося я поверила бы в любое чудо. Однако ничего не произошло - Карлуша так и лежал на траве, покачивая носками сапог, направленными к небу.

- Слышь, Карлуша, а пойдём-ка в лес, пока светло.

- Да ну тебя, неохота…

- Не хочешь - я одна схожу.

Карлуша выругался, и мы пошли к лесу.

- Зачем тебе туда? - спросил он перед тем, как перемахнул через кукольную реку в три прыжка.

- Проверить кое-что.

- Неужели силков понавешала?

- Не вешала я ничего! Хочу посмотреть, нет ли на поляне кострища.

Из камышей выпорхнула маленькая серая птичка. Карлуша кривил лицо и капризничал.

- У-у-у! Далеко до поляны

- Я тебе сказала, не хочешь идти - уходи.

- А потом мне Сима наваляет. Не брошу я тебя.

- Тогда не ной.

Лес выглядел таким же, каким я его знала. С деревьев нам на головы сыпались мертвые жуки, чешуйки шишек и прочая шелуха. Карлуша засовывал в свои черные волосы пятерню и тряс ею. Потом он на ходу попытался отряхнуть и меня, но я стукнула по его вытянутой руке.

- Отвяжись, не на праздник собрались.

Когда мы оказались под открытым небом, искать следы от костра мне не пришлось. Голый и темный кусок земли на заросшей травой поляне попался на глаза сразу. Именно тут разожгли огонь и расположились подле Карлуша, Лепило и Никола в ночь, не то приснившуюся мне, не то приключившуюся на самом деле.

- Видишь, Карлуша, видишь! - орала я, показывая на остатки углей и золу.

Его рядом не было. Он направлялся к другой стороне поляны, откуда вернулся уже не один.

- Какая ты сегодня нарядная, Эя, - сказала Лепило, подойдя. - Не думала, что опять вас тут встречу. Выздоровела?

Мне закружило голову. Я не ответила Лепиле и набросилась на улыбающегося Карлушу, которого та держала под руку.

- Ты сам мне говорил, что ни деревни, ни Лепилы нет!

- Меня нет? - хохотала Лепило. - Во даешь.

Карлуша выглядел озадаченным.

- Да что с тобой сегодня? Мы ведь позавчера здесь сидели.

Во мне загудели обида и страх, они заменились тоской, я повалилась на траву и словно потяжелела. В нос бил запах голубоватых цветов, толчками, сильно, как бьет бешеную собаку палка.

***

Я стала жить у Лепилы, пытаясь понять, что же всё-таки со мной случилось, что правда, а что неправда, и не отказывала Лепиле в помощи. Даже Никола был мной доволен и не корил свою сестру за то, что она позволила мне жить с ними. Карлуша не появлялся в деревне с того самого дня, когда я почему-то проснулась не там, где уснула, и потащила его с собой в лес.

Однажды на деревенской дороге мне попался Осий. Тем же вечером я спросила у Лепилы, отчего она с повитухой в ссоре, и услышала:

- Глупая была. Сидим с ней как-то во дворе, вареньем угощаемся, болтаем. Тут и Осий вертится, жуков каких-то с кустов собирает… Я вдруг возьми да ляпни: «Тяжко тебе, наверное, сына такого иметь?». Она блюдце поставила, Осия за руку - хвать! - и ушла, только с Николой попрощалась, а со мной не стала. Теперь потом холодным обливаюсь, боюсь, как бы она мне в отместку не сделала чего.

- Зря боишься.

Лепило помрачнела.

- Не представляешь ты, Эя, какой она человек опасный - она много чего знает, больше тебя, меня, больше всех нас знает, всю деревню в страхе держит, мне ещё завидовали, когда я с ней подружилась, а вон оно как вышло…

Сколько жила у Николы и Лепилы - точно сказать не могу. Ум встал на место, - так мне казалось до тех пор, пока в одно утро я снова не очутилась в селе, в собственном доме, не сделав за ночь ни шага.

***

- Заспалась, кобыла. Живо отправляйся к Ляле! - голосила мать и трясла меня, схватив за плечи.

- Да тише ты, спина болит.

- Что, набили тебя? Или валяешься где ни попадя?

Осматриваюсь, зеваю, на языке крошка, какая бывает при болезни, соль, липкая слюна; горячий пот стекает по спине смолой, а зубы тяготят и кажутся во рту лишними.

- Где же богатство наше, мать?

- Какое богатство, спятила что ли, болванка?

И правда, какое уж тут богатство. На ветру качаются лоскутные занавески, за ними пасмурно, дерево рам набухло. Горстка гороха на подоконнике. Посреди комнаты - голый, облезлый стол, а рядом с ним лавка, одна из её ножек на четверть короче трёх остальных.

- И когда же всё это кончится, - говорю я тихим голосом.

- Есть хочешь - иди и работай.

Вдруг я словно ожила, оттаяла, как лягушка после зимы, заволновалась:

- Мать, ну как же так? Давно ли я тут? Не пропадала ли я?

- Сдурела? Куда ты пропасть могла? Поднимайся!

Я спустила ноги и стала надевать сапоги, стоящие рядом с кроватью. Карга вдруг завопила:

- Что ты с постелью наделала, корова?!

Простыня на кровати оказалась взрезана в нескольких местах.

- Ничего не знаю! Ничего я не знаю! - кричала я, чувствуя, что от слабости, вызванной новым помешательством, готова зарыдать.

Мать ударила меня по щеке.

- А кто знает?!

- Ведьма! Ты во всём виновата!

- В чём я виновата? - мать замахнулась. - В том, что ты пьешь беспробудно и сама себя не помнишь? - заорала она так громко, что сорвалась на хрипоту.

- Враг ты мне! Первый враг!

Старуха опустила приготовленную для удара руку.

- Уходи. Навсегда уходи. Как-нибудь без тебя справлюсь. Не дочь ты мне больше.

Она и раньше выгоняла меня из дому, но каждый раз прощала, понимая, что, живя на улице, я долго не протяну.

Я подняла с пола пустой мешок и ушла. Жить мне не хотелось. Разве можно жить без страха, не зная, что с тобой будет завтра и кем ты наутро окажешься? Вспоминалось старое, я с завистью думала о себе тогдашней, никогда не сомневавшейся в том, что сон, а что явь. Нынче я не знала, верить ли мне в то, что я вижу, или не верить. Страшен сбившийся ум. Скатывающаяся в обочину телега может, перевернувшись, насмерть задавить того, кто на ней ехал.

Карга была не права: пила я редко и помалу. Не люблю, когда своевольничают ноги и шумит в ушах, а зрение сужается до размеров отверстия в банке.

***

За то время, пока я шла к Ляле, начался дождь. Большие и красивые цветы, чьи сердцевины к концу лета чернеют и осыпаются семенами, высовывались из-за заборов, мимо которых я проходила. Недавно Лепило срезала подобные цветы, растущие на её грядках, вынула из них семена, пожарила, и мы весь вечер, до боли на губах, грызли их.

По этим цветам, растущим в каждом сельском дворе, свежим, ещё не тронутым созреванием - я поняла, что здесь стоит середина лета. А в деревне оно приближалось к концу. Есть ли она вообще, эта деревня.

Зайдя в знакомый двор - здесь в играх с Карлушей провела я немалую часть своего детства - я постучала во входную дверь.

- Открывай!

Из-за двери донеслось:

- Это ты, Эя?

- Я.

Ляля вышла из дома, спросила, прошла ли моя вчерашняя немочь, и привела из хлева белого в коричневых пятнах теленка. Он крутил башкой и весело переступал с ноги на ногу.

- Зарежь ты его… Не потяну ещё одну корову.

- Зарежу. А чего, Карлуша, белоручка наш, не смог его одолеть?

Услыхав этот вопрос, Ляля пошатнулась. И неспроста. От её ответа у меня сжалось горло.

- Да ты что… Скоро три года стукнет, как Карлуши нет, а этому, - она положила руку на лоб теленку, - всего два месяца.

Я не стала ничего больше спрашивать, только сказала тихо:

- Дай нож, мой потерялся.

- В сарае ножи, слева, в сундуке. Прости уж, что сама принести не могу - почти ничего не вижу, с самого утра словно песок в глазах, - пожаловалась Ляля.

Наклонившись над сундуком, я перебирала ножи, но долго не могла остановиться на одном, потому что совсем ничего не чувствовала, чиркая большим пальцем по острию каждого. Я сумела выбрать только тогда, когда, наконец, одним из них порезалась. Прикрывая кривоватую дверь сарая, я заметила, что дождь прекратился.

Теленок стоял передо мной, не понимая, что жить ему осталось недолго. Я по рукоять всадила нож прямо туда, где было его сердце, и тут же вынула. Ляля опрокинула мёртвого теленка на бок. Я бросила окровавленный нож на землю.

- На выдохе? - спросила она.

- Вроде да.

Я точнее всех в селе угадывала короткий миг выдоха. Мясо скотины, зарезанной на вдохе, наполнено кровью и горчит.

- Спасибо, Эя. Поможешь разделать? Заодно кусок отрежешь, какой захочешь.

Я вспорола тугое брюхо теленка. Ляля принесла из дома ведро, и мы перекладывали в него ещё теплые потроха - все, кроме кишок. Их Ляля положила в свиное корыто и взяла топорик на длинной и прямой ручке. Корыто с истолченными до мелких кусков кишками она отнесла в маленький хлев с одной коровой и парой поросят. Из хлева Ляля выбежала в слезах.

- Эя! Свиньям корыто поставила, а загонов у нас нет, свиньи вместе с коровой живут… Так она возьми и подойди, свинью оттолкнула и на кишки накинулась, ест их, ест… Никогда у свиней еду не отнимала! Может, почувствовала, что я свиньям кусок её теленка поднесла, и никому его отдавать не захотела?

- Кончай, Ляля, -сказала я, не отрываясь от разделки туши. - Жрать она захотела, вот и пристала к чужой кормушке.

- Какой там жрать, корова кроме травы не ест ничего!

- Видать, в кишках у теленка трава была.

- Что ты, он одно молоко пил, её собственное…

- Плевать. Съела и съела.

- Правда что, - Ляля притихла. - Съела и съела…

Мы поделили тушу на части, я кинула в свой мешок телячью ногу и собралась уходить, но Ляля не пустила меня.

- Скучно в доме одной…

Идти мне всё равно было некуда, а дождь начинался снова. Не успела я переступить порог, как боль прокатилась по спине, будто на санках с острыми полозьями, и, ненадолго замерев у поясницы, поднялась вверх, до шеи. Я заохала.

- Что такое? - взволновалась хозяйка.

Я схватилась за спину и поморщилась.

- Погоди, - сказала Ляля, усадив меня на лавку, - мазь есть. Сама делала.

Она ушла в другую комнату и с огорчением приговаривала там, отыскивая мазь: «Куда ж ты от больных глаз спряталась, поганая…» А я продолжала сидеть, растирая поясницу, и мне будто бы показалось, что рубашка на спине натянута как-то не так. Возвратившись с мазью, Ляля сняла с меня рубашку. Она была прорвана по линии позвоночника.

Из моей спины торчал плавник. Высотой в треть пальца, потому и не замеченный сразу.

С того момента я крепко знала, что наваждения, мучившие меня половину лета или всего один день - с говорящими зверями, деревней, пробуждениями за сотни шагов от места сна - больше не повторятся. Всё велось к тому, чтобы у меня появился плавник, наказание недовольной мной матери, и вызвала его та самая рыба, вполне обычная на вкус, хоть и «золотая». Интересно, где карга её взяла. Для нашего села даже простая рыба - редкость. В кукольной реке она не водится, только в озере, которое далеко за мельницей. Туда почти никто не ходит.

- Сглазили? - шепотом спросила Ляля. Она, как и я, опомнилась достаточно быстро.

- Да.

- Вот уж никогда не верила… А знаешь, кто тебя сглазил?

- Знаю - мать.

Я молча застегивала пуговицы драной рубашки. Ляля плакала. Успокоившись, она приблизила опухшее от слёз лицо к моему и долго на него смотрела.

- Зря она это затеяла… И как только выдумать такое могла… - говорила Ляля и вздыхала.

- Чего теперь думать, спину ей поломаю, и всё. - Я отчего-то понимала, что эти слова останутся словами. - Потом плавник с себя срежу.

- Заболит же!

- Потерплю.

Ляля задумалась, потом сказала:

- Средство у меня одно есть. Карлуша в него не верил, а я верю.

- Какое?

- Увидишь. В подполе оно. Пойдём.

***

В полу, недалеко от хозяйской кровати, находилась дыра, прикрытая деревянной крышкой. Подняв её, мы зажгли свечки, по одной на каждую из нас, и стали спускаться по приставной лестнице вниз. В подвале пахло овощами и сыростью. Ляля обошла гору с морковью, положенную прямо на пол, без подстилки, и сняла с полки у дальней стены что-то, завернутое в тряпки.

- Не смейся и не убегай, - просила меня Ляля.

Я кивнула, тогда она освободила вещь от тряпок и показала мне. В свете свечи блеснул уголок рамы, покрытый неровными пятнами стершейся позолоты. Рама обрамляла странный рисунок: седой, печальный старик, приподнявший левую руку до груди; пальцы на ней сложены как-то неестественно, один на другой. Большего я заметить не успела, потому что Ляля наклонила вещь к себе и сдула пробегавшую по раме мокрицу, чуть не затушив обе свечи.

- Что это?

- Не знаю… - почти бесшумно сказала Ляля. И предупредила. - Ты только не подумай, что я тут с тобой забавляюсь! - она сунула вещь мне в руки. - Смотри на рисунок. Если долго смотреть, человек покажется живым.

Я присела у стены, сжимая в одной руке свечку, а в другой - картинку, рамка которой холодила кожу сильнее, чем воздух в подполе. Ляля села рядом и прислонилась к моему плечу.

- Что это? - повторила я свой вопрос, не отрывая глаз от нарисованного человека. Над его головой висел золотой круг, это золото лежало отчего-то ровным, нетронутым слоем. - Кто этот старик? Он что, до неба ростом? Вишню небесную, как шапку, надел.

- Говорю же тебе - не знаю… - голос Ляли звучал мягче, чем обычно.

- А где ты вещь эту взяла? - не отставала я. - Жалко, рама облезла… Недешево стоила бы.

- Ни за что её не продам. Случайно она нашлась, мне и десяти лет не было. Карлушу змея укусила, он неделю горел и бредил, повитуху позвали, а она сказала, что вылечить его нельзя. Отец - жив ещё был - пошёл могилу Карлуше рыть, пла-а-ачет! Я с ним увязалась. Он копает, а я червяков в земле ищу, - Ляля улыбнулась. - Сразу про них забыла, когда эту вещь нашла. Рукавом с неё землю счистила и отцу показала, он только отмахнулся. И решила я Карлушу в последний раз порадовать, находку ему свою принесла, он её покрутил-покрутил в руках, а на следующее утро поправился!

- Карлуша мне об этом не рассказывал.

- Откуда ему помнить, он тогда совсем маленький был…

Я понимающе промычала.

- Не рассказывай никому про картинку! - предостерегла Ляля. - А то станут ко мне соседи ходить, как к повитухе, или, хуже, на золото позарятся и стащат.

- Не скажу, - честно пообещала я, за минуту до этого прикидывая, как украсть её так, чтобы Ляля на меня не подумала, но мысль эту откинула. Не до того мне теперь.

- Хорошо… Не единожды она нас лечила, - продолжила Ляля. - Зубы у меня разболятся, я щекой о рамку потрусь - они и перестанут. Но это мелочи. Другая история есть. Слушаешь?

- Рассказывай.

Ляля медленно выдохнула (вышедший из неё воздух обратился в пар) и заговорила:

- Мама умерла уже, отец тоже болел, не ходил, не ел… И я незаметно ему под подушку этот рисунок сунула. Неделю он на нем пролежал, и ничего, на восьмой день - дни я в то время считала - с огорода возвращаюсь, смотрю, он за столом сидит и ест! Целую курицу съел. Мы думали, что до лета не дотянет, а он лето пережил и почти всю осень…

Ляля замолчала. По тому, как она дышала, я поняла, что она собирается сказать мне ещё что-то.

- Ты знаешь, Эя, почему мы селом называемся, а не деревней? - вкрадчиво спросила она.

- Домов много?

- Может, и поэтому.

- А, по-твоему, почему?

- Я как-то повитухе нашей это показала. И она сказала, что деревня становится селом тогда, когда в ней это есть.

- Хоть селом, хоть деревней называйся, всё равно умирать.

- Умирать, да… Но смерть разной бывает, Эя. Можно до старости дожить, а можно… - Ляля запнулась и всхлипнула, - как Карлуша, молодым…

От её рыданий ещё холоднее стало. Вернув картинку хозяйке, я попрощалась с ней и выбралась наружу. На улице оказалось едва ли светлее, чем в подполе.

Половину ночи я провела в поле, улегшись на сырую после дождя траву. Ветер и новые боли в спине не давали мне заснуть. К утру, о наступлении которого я догадалась одним чутьем, потому что небо, покрытое тучами, оставалось темным, ветер усилился. Доносящийся издали скрип мельницы показался мне одновременно и смешным, и жалким - не то писк, не то всхлип мыши, попавшейся коту. Я пошла к своему дому.

***

Пытаясь перебраться через скользкий забор, я соскакивала и злилась. Наконец мне удалось упереться в его вершину животом, и я оказалась во дворе, но пошла не в дом, откуда злопамятная мать, проснувшись, тут же прогнала бы меня, а в курятник. Там было темно и сухо. Стараясь не шуметь, я окоченевшими руками стащила с себя сырые штаны и повесила их на свободный насест. С гвоздя, вбитого у косяка, я сняла старую отцовскую одежду, которую мы давно пустили на тряпки. Всё это хламьё, принадлежавшее покойнику, легло под мой голый зад.

Из-под насестов вылез кот - наверное, мать не заметила его, закрывая на ночь курятник. Он взобрался мне на ноги, мокрый, холодный, - я оттолкнула его, нехотя дотронувшись до липкой шерсти. Кот прилег у моего бока, то прикрывая блестящие глаза, то снова их распахивая. Иногда он недоверчиво водил по мне носом, вдыхая исходящий от моей кожи рыбий запах; я тоже его чувствовала, пошевелившись, и дергала себя за плавник.

Сильный голод всегда наваливался на меня внезапно, так же и в тот раз. Мешок с телячьей ногой я по дурости оставила у Ляли, а сейчас не побрезговала бы и сырым мясом. Я набрала десяток яиц из-под спящих в гнездах кур, потом вернулась к куче тряпья, села и выложила их рядком в ямку между сжатыми ногами.

Пробив в яйце трещину, я выливала содержимое в раскрытый рот. На небе за пыльным окошком проступала светлота, а на ней - небесные орехи, выглядящие по утрам блеклыми и бесполезными. В детстве далекие огни с неба не казались мне похожими на орехи, вдобавок я не понимала, как они там оказались, и часто приставала с этими вопросами к карге. Та говорила:

- Не будь дурой, а старательнее меня слушай. Как-то раз повитуха отыскала на небе орешник…

- Это та самая повитуха, которая у нас в селе? Которой ты куриц даёшь? - спрашивала я.

- Да нет же, бестолочь, небесная повитуха орешник нашла, небесная!

- А-а-а…

- Нашла она, значит, этот орешник и сорвала с него орехов ажно целую кучу. А пока она их в сите несла, сито прорвалось и орехи по небу рассыпались.

- Почему она сито взяла? Сито ведь для муки.

- Значит, надо так было. Не спрашивай.

Я приходила к Карлуше и жаловалась ему на обманщицу-мать. Но он тоже называл ночные огоньки орехами, и я смирилась с этим.

В последнем из яиц вместо желтка и белка лежал куриный зародыш; этот беловатый сгусток был подобен комочку глины, из которого чьи-то руки не успели или не смогли вылепить похожую на цыпленка фигурку: сделали тоненькое тельце, кривой клюв, а под конец работы безделку свою забросили. Я заплакала, да так горько, как не плакала уже много лет - до того, что ребра начинают казаться вогнутыми, мешают, давят, и нечем дышать.

Закричал с насеста петух, зашевелились разбуженные куры. Скоро проснется и мать. Пора уходить в поле, пока она не увидела меня. Надев подсохшие штаны, повесив обратно на гвоздь отцовскую одежду, я выпустила кота и вышла сама.

Прикрывая курятник, я заметила, что за ночь между моими пальцами появились перепонки.

***

- Голодаешь, бабка? - поинтересовался Карлуша сочувственно. - Тяжко, наверное, без дочки.

- Ох, тяжко… - пробормотала она.

- Ну, найдется ещё, быть может. Держи-ка, - он протянул старухе мешок, - поешь.

В мешке билась ещё живая рыбина.

Старуха вышла из дому и направилась к полю, сжимая перевязанную веревкой горловину мешка сухой, трясущейся рукой. На дороге она встретила селян. Они переговаривались и тревожно поглядывали на небо. Возле их ног вертелись дети.

- Видела ты? - подскочила к старухе одна из соседок. - Вишня сегодня не с той стороны появилась и не в ту сторону идёт!

- Да мало ли чудес на свете… - ответила старуха обеспокоенной бабе и пошла дальше.

Высокая трава задевала ей юбку, а липкие цветочки хватались за грубую ткань мешка. Дойдя до речки, она опустила в воду его и свои усталые ноги. На берегу рос клевер, розовые шишечки, над ними беззвучно вились мошки. Старуха сжала стебли камыша и поднялась, вытянула из речки мешок и зашагала к лесу, поглядывая на свою тень, которой в это время дня полагалось быть с другой стороны.

Идя по лесу, старуха часто присаживалась отдохнуть, но корила себя за это и вставала. Она не сумела посчитать, сколько времени ей потребовалось, чтобы выйти к людям. Лежащая в мешке рыба не переставала сотрясаться и в поле, и в лесу, и как будто забилась сильнее, когда старуха ступила на деревенскую дорогу.

- Что-то давно вас тут не видали, - говорили старухе попадавшиеся по пути жители. Она только кивала.

- Скажи, дома ли мать? - спросила она у высокого парня, который выбежал ей навстречу из сарая.

- Дома. Куда идти знаете?

- Знаю, - отмахнулась старуха.

Она с тоской заглянула внутрь сарая, где у покосившейся стены стояла широкая лавка.

- Посижу на обратном пути, - пробормотала она себе под нос. Парень пошел вместе с медленно ковылявшей старухой.

Дойдя до стоящего в стороне от деревни дома, она схватилась за забор, с трудом удерживаясь на слабых ногах.

- Позови мамку, - просила она парня, задыхаясь.

Тот скрылся в доме и вышел оттуда с необыкновенно толстой матерью. Она подошла к забору и склонилась над старухой.

- Чего тебе?

Старуха поцеловала большую руку повитухи.

- Ты всё знаешь! - закричала она, потряхивая мешком. - Скажи, где моя дочь!

- Этого я не знаю. Уходи, - сказала повитуха.

- Я такой путь прошла! Не просто так прошу, за подношение! - не успокаивалась старуха. - Должно же быть средство, чтобы узнать, куда она пропала!

- Нет такого средства, - отвечала ей повитуха, отдаляясь. - Напрасно шла, и в беде этой сама виновата.

Мешок в руках старухи сотрясался. Она оставила его у калитки и поплелась домой. Над крышей дома появился аист и, покружив над двором, сел в гнездо. Вскоре он оказался у калитки. Аист смотрел на мешок, наклоняя голову в стороны, затем стал стучать по нему клювом. Раздался хруст; мешок в последний раз вздрогнул и больше не двигался.