Революция по расписанию

Глава 1

Восстание в Лукоморской губернии было делом сезонным, привычным и, прямо скажем, включенным в производственный календарь как министерства внутренних дел, так и самих бунтовщиков. Проходило оно строго в третью неделю сентября, сразу после уборки свеклы, но до первых заморозков, чтобы мужики не простудились на баррикадах.

Царь государь Петр Сигизмундович сидел на холме в бархатном шезлонге и лениво отхлебывал из чашки остывающий ромашковый чай. Перед ним расстилалось поле грядущей национальной трагедии. Государь взглянул на золотые карманные часы и недовольно поморщился. — Опаздывают, — процедил он сквозь зубы стоящему рядом генералу от инфантерии. — На часах десять, а бунтовщиков всё нет. У меня в двенадцать прием послов, в час обед. Сколько можно ждать эту чернь? — Пробки-с, Ваше Величество, — угодливо согнулся генерал. — Мужики с дальних деревень на телегах добираются, а проселок развезло. Опять же, вилы точить — дело неминутное.

В этот самый момент на противоположном конце поля, за кустами дикой малины, предводитель восстания Емельян — профессиональный революционер с двадцатилетним стажем — судорожно строил свое войско. Войско состояло из нескольких десятков оборванцев, которые лениво жевали сухари и чесали бороды. — Бабы, — зычно кричал Емельян, пытаясь придать лицу выражение праведного гнева. — Тьфу ты, мужики! Построились! Шапки долой, вилы на плечо. Помните: кричим «Доколе!», три раза плюем в сторону царского шатра, машем вилами. Как только конница пойдет на нас — бросаем реквизит и слаженно, без паники, отступаем в лес. Все маневр помнят? — Помним, Емельяныч, — отозвался с фланга дед Михей. — А суточные-то когда выдадут? Обещал по пятаку за ходовый день. — После бунта, Михей, всё после бунта! Из казны переведут — сразу выдам, — соврал Емельян.

Сам Емельян воевать не собирался. В малиннике у него уже девятнадцатый год подряд стояла запряженная кобыла со сменным паспортом на имя купца третьей гильдии Попкова. Схема была отточена до автоматизма: поднять крик, получить по уху от гвардейцев, нырнуть в кусты, переодеться в купеческий кафтан и уехать в соседний уезд пить квас до следующей осени. Царь получал орден за подавление мятежа, Емельян — славу неуловимого мстителя, мужики — законную порку розгами вместо работы на барщине. Все были счастливы.

Емельян выдохнул, поправил наградную красную рубаху и зычно скомандовал: — Ну, с Богом! За волю! За землю! Пошли, родимые, а то государь серчать изволит!

Толпа с унылым гулом «У-у-у-у, супостаты…» лениво двинулась навстречу регулярной армии.

***

Сражение шло строго по регламенту, утвержденному в министерстве три года назад. Мужики потрясали вилами, царские пушкари палили в небо холостыми, создавая приятный глазу дымовой эффект, а генералы в лорнеты оценивали эстетику народного гнева.

Петр Сигизмундович, устав сидеть в шезлонге, решил, что пора закругляться. Пора было переходить к третьей фазе — «триумфальный разгон черни силами кавалерии». Он вскочил на своего любимого породистого жеребца по кличке Абсолют, выхватил бутафорскую саблю и с криком «За Отечество!» поскакал впереди полка.

Емельян, заметив приближение царя, облегченно вздохнул. Наступил его любимый момент. — Так, мужики, конница пошла! — скомандовал он. — Бросай вилы, рассыпайся по оврагам! Встречаемся в кабаке!

Емельян ловко нырнул в малинник, уже на бегу расстегивая бунтарскую красную рубаху. До заветной телеги с подложным купеческим паспортом оставалось всего три шага.

И тут случилось то, что историки позже назовут «Кротовым геополитическим разломом».

Обычный лукоморский крот, начисто лишенный патриотизма и уважения к монархии, вырыл накануне глубокую нору прямо посреди поля. Королевский жеребец Абсолют на полном скаку угодил копытом в это фортификационное сооружение.

Раздался хруст. Жеребец эпично клюнул носом, а Петр Сигизмундович, описав в воздухе великолепную дугу, вылетел из седла. По всем законам баллистики царь должен был приземлиться на мягкую траву. Но прямо у кромки поля стоял огромный чугунный котел, в котором мужики с утра варили перловую кашу и, уходя в атаку, забыли потушить.

Раздался глухой, сочный звук «БЫДЫЩ!». Государь вошел в котел строго головой вниз, затих и лишь его сапоги со шпорами сиротливо торчали над краем чугуна, слегка покачиваясь.

Над полем повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в лесу кукует кукушка, отсчитывая секунды до краха империи.

Генералы на холме замерли с открытыми ртами. Пушкари выронили фитили. Кавалерия резко затормозила, причем один из драгун от неожиданности свалился с лошади.

Емельян, который уже занес ногу над своей телегой, обернулся на тишину. Он посмотрел на торчащие из котла царские сапоги. Потом на замершую армию. Потом на своих мужиков, которые тоже остановились и удивленно чесали репы.

— Э-э-э… — выдавил генерал от инфантерии, глядя на Емельяна. — Вы… вы убили государя? — Я?! — вытаращил глаза Емельян, судорожно пряча поддельный купеческий паспорт в штаны. — Да я вообще в кустах стоял! Это крот! — Согласно табеля о рангах и закону о престолонаследии от тысяча четырехсотого года… — загробным голосом произнес верховный писарь, лихорадочно листая амбарную книгу, — ежели государь пал на поле боя от руки… или, гм, котла противника, а наследников нет… предводитель победившей стороны признается легитимным правителем.

Генерал тяжело вздохнул, сошел с коня, подошел к Емельяну и с унылым видом протянул ему золотую царскую саблю. — Принимай, Емельяныч. Твоя взяла. Ура, товарищи, или как там у вас принято? — Ура… — неуверенно пискнул дед Михей из кустов.

Емельян смотрел на саблю так, словно ему протягивали ядовитую гадюку. Его проверенный годами жизненный план покатился в тартарары. Вместо теплого кабака и кваса перед ним разверзлась бездна государственной власти.

***

Уже на следующий день Емельян сидел в дубовом царском кабинете. Красную бунтарскую рубаху с него сняли, насильно натянув парчовый кафтан, который безбожно жал в подмышках и пах нафталином. Вокруг стояли те же самые министерские чиновники, что вчера руководили расстрелом его войска. Изменения были минимальными: они сняли с фуражек царские кокарды и прикрутили вместо них значки в виде сушеных кабачков — символ аграрной революции.

Перед Емельяном выросла гора бумаг высотой с хороший стог сена.

— Прошу на подпись, Ваше… гм, Гражданин Предводитель, — угодливо пропел верховный писарь, пододвигая первый бланк. — Это что? — хмуро спросил Емельян. — Смета на ремонт забора вокруг дворца. Того самого, который ваши орлы вчера топорами покрошили. Изволите утвердить? Семьдесят тысяч золотых из бюджета. — Сколько?! — Емельян аж подпрыгнул. — Да там три доски прибить! Я сам за полтину сделаю! — Не положено-с, — мягко улыбнулся писарь. — Подрядчик уже выбран — племянник генерала от инфантерии. У него патент. Не подпишете — сорвем сроки подготовки к зиме, министерство контроля нас оштрафует.

Не успел Емельян поставить закорючку, как дверь с грохотом отворилась. В кабинет ввалилась делегация его бывших соратников во главе с дедом Михеем. Вилы они не бросили, но теперь угрожающе потрясали ими.

— Ну, здорово, кормилец! — зычно крикнул Михей, вытирая нос прямо о бархатную портьеру. — Мы пришли за долей! Ты обещал волю, землю и по бочке меда каждому! Выкатывай! — Михей, поимей совесть, — взмолился Емельян, хватаясь за голову. — Казна пустая! Мне министр финансов только что доложил, что покойный царь всё проиграл в карты шведскому королю. У нас долгов на три поколения вперед! — Ничего не знаем! — зашумели мужики. — Мы за что кровь проливали? За что в кашу государя макали? Давай мед, а то мы новый бунт устроим! Прямо тут, на паркете!

Министр финансов, бледный молодой человек в очках, тихо шепнул Емельяну на ухо: — Если вы выдадите им мед, у нас начнется гиперинфляция. Придется печатать новые ассигнации, шведы объявят нам дефолт, а коровам будет нечего есть, потому что мы заложим сено. Единственный выход — отправить на них гвардию. — Какую гвардию?! — ужаснулся Емельян. — Это же мои мужики! Мы с ними с пяти лет в одной луже сидели! — Теперь это не ваши мужики, а несанкционированный митинг, подрывающий устои молодой республики, — строго отчеканил прокурор, внезапно вынырнувший из-за шкафа. — Подпишите указ о разгоне черни силами кавалерии. Бланк номер четырнадцать-дробь-восемь.

Емельян посмотрел на Михея. Михей требовательно стучал вилами по паркету XVIII века. Емельян посмотрел на бланк. На бланке была гербовая печать с кротом.

Дрожащей рукой революционер взял гусиное перо и вывел: «Разогнать… но не больно. Лозинами по мягкому месту».

— И вычтите у них из суточных за попорченный паркет, — добавил он тихим, сорванным голосом, чувствуя, как внутри него умирает свободолюбивый бунтарь и рождается эффективный менеджер.

***

Прошел год. Лукоморская республика цвела и пахла, но исключительно на бумаге.

Емельян сидел за монаршим столом, заваленный отчетами о цветении турнепса, дефиците бюджета и реформе пенсионного обеспечения палачей. От былой революционной удали не осталось и следа. Лицо его приобрело благородный землистый оттенок, под глазами залегли тени размером с рублевые монеты, а наградная красная рубаха была заменена на строгий чиновничий сюртук с глухим воротником.

— Гражданин Предводитель, — вкрадчиво произнес вошедший верховный писарь. — Нам пришел запрос от гильдии кузнецов. Они требуют субсидии на закупку угля, иначе грозят перекрыть тракт. — Скажи им, что денег нет, но пусть куют экономнее, угля меньше расходуют, — не поднимая головы, прохрипел Емельян. — Что там еще? — График на сентябрь, Ваше… то есть, Емельян Иваныч. Третья неделя месяца. По календарю у нас что? Правильно, ежегодное крестьянское восстание. Пора утверждать смету на холостые патроны и суточные для массовки.

Емельян замер. Он медленно поднял глаза на календарь. Пятнадцатое сентября. Сердце его забилось в радостном, давно забытом ритме свободы. Он вспомнил запах малинника, прохладу купеческого кафтана и благословенный вкус кабацкого кваса.

— Подожди, — Емельян подался вперед. — А кто в этом году предводитель бунтовщиков? Кого назначили? — Да никого, Емельян Иваныч, — вздохнул писарь, поправив кокарду с кабачком. — Вы же у нас теперь власть. А все ваши бывшие замы теперь либо в министерстве у раздач сидят, либо тендеры на ремонт вил выигрывают. Идейных не осталось. Все при должностях, у всех ипотека на избы. Бунтовать некому. Дед Михей и тот теперь возглавляет Комитет по контролю за оборотом кольев.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Емельян понял, что попал в ловушку. Революция победила настолько, что лишила его единственной радости в жизни — возможности от нее сбежать.

Он встал, подошел к огромному зеркалу в золоченой раме. Оттуда на него смотрел уставший, обрюзгший государственный чиновник высшего звена.

Емельян решительно повернулся к писарю. — Некому, говоришь? Ладно. Бумагу мне. И перо. — Что писать изволите? Манифест об улучшении быта крестьян? — Нет, — Емельян обмакнул перо в чернильницу и размашисто вывел на гербовом бланке: «Доколе?! Долой зажравшуюся банду Емельяна! Землю — червям, воздух — птицам! Встречаемся за малинником!»

Он свернул бумагу трубкой и протянул удивленному чиновнику. — Распространить тайно среди кузнецов и конюхов. Подпись поставь «Анонимный Мститель». И выпиши из казны сто рублей на закупку поддельного паспорта на имя… ну, скажем, мещанина Иванова. — Но Емельян Иваныч… — ахнул писарь. — Вы же сами против себя бунт организуете! — А что делать? — Емельян впервые за год счастливо улыбнулся и подмигнул своему отражению. — Если эта государственная машина не хочет разваливаться сама, мне, как эффективному менеджеру, придется развалить ее по графику. И не дай бог, опять кроты наделают нор!