РасСказки

Спящая красавица

Она стояла в Антикварной Лавке и была сказочно красивой. Как в балете.

У неё был фигурный абажур, который держали три изящные бронзовые ножки. Эти же ножки, в свою очередь, держали медный патрон. Сам патрон был украшен резными украшениями. А уж там, внутри этого сказочного богатства, умостилась небольшая старенькая пыльная лампочка.

Конечно, молодой Лампа не была. Вместо приличного провода внизу торчал какой-то обрывок с тремя сиротливо торчащими голыми проводками. Бронза больше походила на медь, да и хрустальный абажур кто-то давно обменял на обыкновенный, стеклянный.

Но эта видавшие виды Настольная Лампа всё равно прихорашивалась перед каждым новым посетителем Лавки. Главное же то, что внутри.

А внутри у неё жил Свет.

Ну, тогда, когда она... Короче, в молодости.

Сейчас Свет спал.

Сама Настольная Лампа, слово спящая красавица, ждала своего часа. И никто не знал, сколько она так ждала. Даже хозяин Лавки, Дядюшка Джо, разводил руками в стороны и грустно говорил:

– Да кто ж помнит… Давно она тут.

И вот однажды...

Поздно вечером в лавку зашёл новый гость. Раньше он тут не был. По всему было видно, что гость необычный. Он был непривычно учтив и речь его была такая важная, будто он разговаривал на улице в Лондоне:

– Будьте любезны, я могу Вас попросить, – обратился он к хозяину лавки, сняв свою широкую, как блюдо для шашлыка, шляпу, – не могли бы Вы помочь мне?

Дядюшка Джо никогда не удивлялся странностям своих гостей. Уж кто тут только не был. Да, тут не Париж, не Лондон и даже не Пенза, но разве в названии дело? Вежливость и учтивость везде нужны.

– Готов помочь, уважаемый, – отозвался Дядюшка Джо, – рад каждому гостю!

Новый Гость В Шляпе немного замешкался, отвёл глаза в сторону и полушёпотом сказал:

– Понимаете ли, я писатель... вот... А....

Он помедлил и договорил:

– …а вдохновение ушло.

Дядюшка Джо ко всяким чудесам привык, чего только на свете не бывает. На всякий случай оглянулся вокруг, пошарил глазами по углам и ответил:

– Нет, такое не приходило. И такое нам не приносили. И чем же я могу помочь?

И тут же его осенило:

– Хотя… хотя! Есть у меня одна волшебная лампа. Ну, не лампа Алладина, конечно, но тоже хороша. Много лет назад она служила столичному поэту.

Это он приврал для убедительности, конечно. Если не приврешь, то и не продашь. Маркетинг.

Новый Гость В шляпе широко раскрыл глаза:

– И... что с ним случилось, с поэтом?

– А это... как его… короче: уехал он куда-то. А лампу вот сюда принёс. Глянем? – продолжил хозяин, нисколько не смутившись.

И они пошли вглубь лавки, стараясь ничего не разбить и не свалить по пути ненароком.

– Здравствуйте, барышня, – растерянно сказал Гость В Шляпе Настольной Лампе, когда они остановились возле неё.

Настольной Лампе стало страшно: много лет она такого не слышала, и кто его знает, что можно сейчас ожидать? Барышня…Хм!

Но она собралась с духом и гордо ответила:

– Приятно и вас видеть, барин.

Само у неё так вырвалось, про барина.

Новый Гость В Шляпе широко улыбнулся. На лице его появилось странное мечтательное выражение. Он склонился к Настольной Лампе и доверительно шепнул:

– Вы, барышня, очень мне сейчас нужны...

«Не знаю, – подумала Настольная Лампа, –что ему от меня нужно. Но лишь бы не тут пылиться. Всё-таки барин в шляпе. Может, и не обидит».

И она согласно кивнула абажуром, который от счастья чуть не слетел, потому что ножки аж подогнулись.

Дядюшка Джо с учтивостью упаковал Настольную Лампу в коробку с полустёртой надписью «БытЭлектроВездеСвет» и сказал:

– Ну, с Богом!

Уж очень ему понравился Гость В Шляпе, да и за Настольную Лампу он был рад.

Гость и Лампа, обнявшись, степенно пошли по улице. А Дядюшка Джо смотрел им вслед и улыбался. Он любил делать добрые дела. Особенно волшебные. Что-то подсказывало ему, что этот день удался.

Писатель убрал со своего рабочего стола все книги и бумаги, отвёл для новой барышни самое почётное место. Это такое место, где раньше жило Вдохновение.

Ну, тогда, когда...

Знакомый ему мастер наладил все проводки, поставил новый красивый шнур, вычистил всё до блеска и сказал:

– Готово!

Писатель долго не решался нажать кнопочку на лампе. Вдруг его барышня не высветит ему желанное вдохновение... Вдруг не сможет. Лет-то ей уж сколько.

А так хотелось!

Настольной Лампе тоже уже не терпелось засветить, как когда-то тогда. И хотя никакого поэта, на самом деле, она не знала, но служить, светить творческому человеку она сочла за честь.

У неё внутри уже нетерпеливо ждал своего часа Свет! Ждать больше не было сил, и тогда она тихо прошептала:

– Всё будет, дай только срок. Ты только нажми на кнопочку...

Сколько времени потом прошло – никто не знает. Да разве это важно, когда мечты сбываются!

Только точно известно, тот Писатель стал очень модным и популярным, напечатал много разных романов. Однако больше всего люди ценили и любили его сказки. Конечно – волшебные. Он и сам их любил, потому что они всегда были добрыми.

Сколько труда это ему стоило, сколько разных творческих поисков, сколько терпения – знала только одна волшебная Настольная Лампа, внутри которой всегда ждал своего часа Свет вдохновения.

Когда загорается такой свет, нельзя упускать этот момент. Случайностей не бывает.

Раз пришёл твой час – значит, пора! Упустишь момент – и всё исчезнет, улетит, не догонишь, сколько не зови.

Ты только нажми на кнопочку...

И будет тебе Свет!

Талант

Есть на свете много невиданного, а ещё больше вообще никому не известного. Звери всякие или птицы…

И, конечно, есть на белом свете разные существа – и не звери, и не птицы, и не деревья. А так, существа – и всё тут.

Вот про одно такое Существо и расскажу. Не высокое, не низкое, не доброе, не злое. И рук у него было неизвестно сколько (просто никто их у него не видел), и ножек у него было неизвестно сколько. Да и были ли они вообще?..

Вот такое никакое. Просто Существо – и всё...

И пошло Существо искать ответа: кто оно такое есть? И зачем оно на свете есть?

– Ты кто? – спросил его столетний Дуб.

– Я Существо.

– Так не бывает. Ты чей?

– Я ничей...

– Хм. Тебя что, потеряли?

Существо не знало, что сказать. Вроде его никто и не терял, но и не искал ведь тоже.

Тогда Существо пошло дальше. Теперь Существо знало, как ему спрашивать. С этим вопросом оно подходило ко всем, кого встречало на пути:

– Скажите, пожалуйста, вы ничего не теряли?

Все качали головами: нет, не теряли.

Тогда Существо стало спрашивать по-другому:

– Скажите, пожалуйста, а вы ничего не ищете?

Оказалось, все что-нибудь да ищут!

Вот причуда: никто ничего не терял, а ищут все!

Очень расстроилось Существо, потому что никто его не терял. И никто его не искал.

Существо очень устало и легло на поляне, глядя в высокое небо.

– Что найти-то хотел? – спросило Небо прямо с самой вышины.

Существо обрадовалось: значит, Оно не оно, а он? Уже интересно.... А «он» – это кто?

– Небо, а я кто?

– Ты, брат, Талант.

– И что? Как с этим жить?

– Живи, как жил. Только помни, что все будут тебя искать. Всегда и везде. Потому что никто тебя в глаза не видел. Как ты выглядишь, где живёшь, как тебя отыскать – и не знает никто. Понял? Да всё просто, не переживай! У всякого есть свой талант, нужно только знать два секрета! Я тебе их дарю: всякий талант, то есть ты, прячется только в способностях каждого. Нет таких способностей – нет и тебя, таланта. Понял?

– Ага. А второй секрет?

– Знать свои способности – уже полдела. Но главное – знать, что внутри них, прямо под талантом, есть одна важная кнопка. Если её не нажать, талант пропадёт и способности не раскроются. Понял?

– Хм.... Какая ещё кнопка?

– Эта кнопка называется «желание». Желание что-то своё сделать! Хотеть творить. Хотеть, понимаешь?

Талант задумался. Вот оно что…

Посмотрел он на себя внимательнее: оказывается, он большой и красивый. Есть могучие руки, крепкие ноги! Но, главное, теперь хочется соорудить, добыть что-нибудь эдакое!

Хочется! Вот что главное: хочется, аж зудит!!

Чтобы все посмотрели и сказали: ну, брат, ты талант! Такое-эдакое соорудил!

И что это «такое-эдакое» – это вообще не важно.

Никак и нигде.

Ни капельки.

Бакс

Ему все время казалось, что он что-то делает не так. Ну, потому что если он всё делает так, тогда почему с ним не играют? Ведь с маленькими щенками все всегда любят играть. Значит, если с ним не играют, то он точно, что-то делает не так.

Может быть, всё дело в том, что он просто плюшевый пёс? Или в том, что его глаза очень печальные? А может, его хозяевам не нравится, как его зовут? В самом деле, это же надо – красивому, сильному, породистому щенку дать такое имя – Бакс…

Барс – это куда не шло. Или Букс – всё смахивает на настоящую собачью кличку. Даже Бикс – и то загадочнее! Ну, пусть, Рокс – это же почти что Рекс, мечта любой собаки… От одного такого имени уже уши торчком становятся.

А что – Бакс…

– Конечно, – думал Бакс, лёжа весь день где-нибудь среди неприбранных одеял и подушек, – если бы я умел по-настоящему лизнуть… Ну, или тявкнуть. Пусть хоть поскулить. Хоть совсем-совсем тихонечко.Тогда б другое дело…

А как было бы здорово принести хозяину тапочки! Сразу бы со мной заиграли, конечно…

Кстати говоря, хозяина он больше побаивался, чем уважал. Нет, хозяин его не бил, не пинал и не прогонял. Да и кто же будет прогонять плюшевого Бакса… Хозяин просто с ним не играл вообще.

А если человек вообще не умеет или не хочет играть, это всегда подозрительно.

Хозяйка точно его любила, потому что всегда брала с собой под одеяло, называли Баксиком и, понятное дело, обнимала. Но не играла! Ну, ладно – хозяин, он не играет вообще. Но хозяйка?..

Вот и получается, что он, Бакс, делает всё время что-то не так. Или, может быть, чего-то не делает? Вот с этим прямо беда…

«Беда потому, что если с нами не играть, – думал плюшевый Бакс, – то мы теряем свои собачьи качества. Всё, что у меня, например, осталось – это как я умею печально смотреть и греть. Но ведь ночью не видно, как я смотрю. Значит, я нужен только потому, что умею греть. Эх, поскулить бы сейчас… Кому же хочется работать по ночам грелкой, когда он, может быть, умеет ИГРАТЬ лучше всех в квартире? Причем, днём ещё лучше, потому что видно, как я умею трогательно смотреть. Ну, ведь это почти что лизнуть!».

Неужели же вам так трудно – просто закройте глаза и представьте, что вас лизнули. Это же ИГРА такая. Или вы не умеете играть?

Вот ужас – то…

Однажды хозяин, ни с того, ни с сего, взял его с собой на улицу.

«Господи…– насмерть перепугался Бакс. – Вот и пришёл мой час. Вот и вся их любовь. Вся благодарность. А я ведь совсем ещё невыцветший, даже нигде не потёртый и глаза все на месте. Правда… Ну да, да… Согласен, лапы мои уже не так хорошо тело держат, иногда слегка разъезжаются…».

Бакс трясся от страха под мышкой у хозяина и всё пытался понять, что теперь будет…

«Лапы разъезжаются… – думал он. – А вы полежите пару лет на кровати, у вас не только лапы разъедутся. Чтобы лапы не разъезжались, со всеми играть надо, а уж с нами, собаками, просто обязательно».

Они влезли в огромный автобус и куда-то поехали.

– Может…– вдруг насторожился Бакс, – может это игра такая?

И сердце у него так забилось, так запрыгало, что хозяин чуть не выронил Бакса из рук.

Устроившись снова под мышкой у хозяина, Бакс деловито выглянул в автобус.

– Так. Во что играем?

Перед ними остановилась очень Важная Женщина с кожаной сумкой и молча, но требовательно посмотрела на хозяина.

– Укусить? – выразительно подумал Бакс. – Или давай просто тявкнем два раза? Раз – ты, раз – я?

Но хозяин скучно и серьёзно протянул Важной Женщине какую-то хрустящую бумажку. Женщина равнодушно спросила: «Вам на одного?»

Бакс не понял, о чём и про что «на одного», но он был абсолютно уверен, что хозяин скажет «на двоих». Потому что, как бы то ни было, ОНО должно быть на них двоих. Их же двое. Очевидно!

И когда хозяин ответил: «На одного» –Бакс обмер.

Да, тут не скулить… Тут повыть бы.

Хозяин, хозяин… Что же ты…

Ну, плюшевый я. Ну, ненастоящий. Но я же ДРУГ. Что бы случилось, если бы ты сказал «на двоих»?

Совсем, совсем, совсем не умеет играть хозяин. Как же он живёт так долго?

Они приехали на огромный, громыхающий вагонами вокзал, и хозяин, прижав Бакса, протиснулся сквозь толпу серых и скучных людей. Странно, но на перроне никто ни во что не играл. Все просто стояли. Кто-то нетерпеливо перекладывал из одной руки в другую цветы, будто мечтал скорее от них избавиться. Кто-то сердито курил. Кто-то просто скучно посматривал на часы.

Бакс глядел на всё это, и глаза его становились просто огромными от переживаний за людей. Может быть, они потеряли своих Друзей? Вот таких как он, Баксов?

И тут хозяин неожиданно достал Бакса из-под мышки и… о, Боже! В это невозможно было поверить! Он поставил Бакса рядом с собой возле ноги как самого настоящего пса-друга.

Вот оно, счастье! Эх, сейчас бы сказать так чисто по-дружески: «Гав! Хорошо стоим, хозяин! Только во что всё-таки играем?».

Тут мимо них зашумел деловитый и усталый поезд, мелькая десятками окошек. В одном из них Бакс увидел хозяйку.

Вот это да! Какая классная игра! Гав!

Только он никак не мог понять: если это игра, то почему хозяйка взяла его на руки и расплакалась? Может, он опять что-то сделал не так?

Конечно, если бы я мог лизнуть…

Глупый, глупый Бакс. Он и не подозревал, что если бы он лизнул, то хозяйка расплакалась бы ещё больше.

Это у людей есть такая игра. Называется она «счастье». Все люди мечтают в неё поиграть, но почему-то редко играют.

После этой игры на вокзале Бакс стал по-другому смотреть на хозяина. Оказывается, он всё-таки умеет играть… Вот только чего ж так мало и редко?

… Прошло ещё много ночей и много дней на той же кровати и с теми же одеялами. Бакс уже не только знал, как выглядит каждый сантиметр потолка, но и как пахнет каждый сантиметр одеяла.

Следующее счастье, как и все счастья на свете, свалилось неожиданно. Хозяева сели в свою машину, и хозяйка взяла его, Бакса, к себе на колени, на самое переднее сидение. И Бакс, как самая-самая настоящая собака, тоже выглядывал из окошка. Вот это была игра! Они мчались по шоссе, вокруг была тысяча новых запахов, и их можно было нюхать, сколько хочешь…

А когда они проезжали мимо серьёзных людей в форме и с полосатыми палочками, то вместе с хозяйкой сказали: «Гав!».

Два раза. Один раз – хозяйка, один раз – Бакс. Бакс сказал: «Здравствуйте». А что сказала хозяйка – Бакс не понял. Но не «здравствуйте» – это точно, скорее, это было похоже на «тяв».

Хозяйка-то, оказывается, ещё как умеет играть!

Там, где они жили в гостях, Бакс сразу встретился с двумя очень маленькими девочками, которые чуть не разорвали его пополам, потому что так им хотелось поиграть с ним, что по очереди играть было невозможно.

Вот это были игры! Бакс летал, хотя собаки летают редко, кувыркался, прыгал, его тискали, дергали, кидали, щипали… Ошалелый, пьяный от счастья, Бакс к вечеру не только не мог свести лапы вместе, но и затруднялся вспомнить, как его зовут.

Вот-вот, смотрите, обратите внимание, как надо играть с плюшевыми собаками!Но хозяину явно что-то не нравилось, то и дело он прятал Бакса и притворялся, что ничего не знает. А, может, он просто играл в прятки?..

Ему всё время казалось, что он делает что-то не так.

Раньше казалось.

Теперь он точно знал: он тут совершенно не при чём. Просто, когда люди маленькие, то они умеют играть. А когда они большие, они играть-то умеют ещё больше, но не играют. Не потому что не хотят, а просто не играют – и всё.

Может быть, хотят выглядеть серьёзными. Или умными и очень деловыми.

Может быть, чего-то боятся.

Ну, например, что их сочтут несерьёзными, неумными и неделовыми.

Вот боятся – и всё!

А может быть, это они делают что-нибудь не так?

Или чего-то не делают, хотя им, может быть, этого и очень хочется…

Как же вы так живёте, люди?

Она была скрипкой

Она была Скрипкой.

Не из Италии, не из музея, и работы не Гварнери, не Страдивари, а всего лишь продуктом работы простого мастера с фабрики струнных инструментов.

Но у неё тоже была правильная, изгибисто-волнующая фигура, а также чистые, новенькие, зазывно блестящие струны.

Петь она ещё не умела и даже не знала, какой у неё голос. Настройщик на фабрике сначала всю её осмотрел, потрогал струны, что-то подкрутил и удовлетворённо хмыкнул:

– Не Гварнери. Но фигурка уж очень хороша, а струны настроим. Будет петь.

Потом Скрипку упаковали в футляр вместе со смычком и отвезли в магазин.

Жизни в том магазине не было. Разве это жизнь – лежать на прилавке?

«И зачем тогда меня настраивали?», – сутками думала Скрипка.

Была только одна радость: рекламный телевизор в магазине. Там иногда можно было видеть, как живут другие скрипки: их высоко и бережно держат в руках красивые мужчины в белоснежных манишках.

«Вот это, наверное, счастье: в руках мастера, на сцене, сотни людей тебе аплодируют, цветы подносят! А тут дни идут за днями – и ничего не происходит», – думала Скрипка, беспокоясь, что так у неё будет депрессия.

Скрипка не знала, что эти красивые мужчины из телевизора, в своих белоснежных манишках, в обычные музыкальные магазины не заглядывают. Никогда! Тут бывают только озабоченные мамы с мальчишками, которых ведут учиться играть музыку.

Однажды одна такая мама взяла Скрипку, покрутила её в руках и сказала своему мальчику в очках:

– Ну-ка, примерь.

Скрипка замерла: «Как примерить? Куда примерить? Зачем? Я же не рубашка, не штаны».

– Какая ты красивая, – сказал мальчик и бережно прижал Скрипку к себе.

Год, два, три, а может и больше служила Скрипка мальчику в музыкальной школе. Она научилась петь все ноты… конечно не так, как там, в телевизоре. Не так. Но её струны тоже звучали, звенели, пели – и это уже была жизнь!

А потом её привезли в большой зал, где было много пап и мам. И её мальчик в очках, в белоснежной рубашке, вышел на сцену с нею в руках. Скрипка не подозревала, что это был уже отчётный концерт, но очень старалась: она на сцене! Мечты сбываются. Вот оно — счастье.

Раздались аплодисменты – и мама мальчика положила им обоим на сцену два букета цветов. Скрипка поняла: её жизнь удалась! Она почувствовала это всеми своими струнами.

Да, не Италия, не Гварнери и не Большой Театр.

Но смысл жизни не зависит от того, где ты родился и кто были твои родители.

Он не в аплодисментах и не в букетах цветов.

«Совсем нет, – думала Скрипка. – Главное – суметь спеть свою песню».

Суметь спеть свою песню!

Даже для маленького мальчика в очках…

Сегодня

Давным-давно, неизвестно где и неизвестно, когда, в одном самом обыкновенном лесу жила-была Белочка.

Правда, Белочка-то как раз была необыкновенной. Хвостик у неё был очень пушистый и невероятно длинный. Если она поднимала его вверх, то, изогнувшись дугой, этот хвостик опускался ниже её носика и касался земли. Получался такой домик из меха, внутри которого сидела наша белочка.

А ещё у неё была совершенно очаровательная, восхитительная, гладкая, блестящая рыжая шкурка. Когда за лесом всходило солнышко, эта шкурка переливалась всеми цветами радуги. Когда солнышко заходило, шкурка будто засыпала и становилась темно-бурой, матовой, холодной, словно готовилась к непростой ночёвке.

На соседнем дереве жил очень красивый Лемур. Хвост у него был ещё длиннее, чем у Белочки, он мог запросто доставать им до верхних веток, но главное – он был очень стильным: весь в полосочку, да ещё с элегантным кольцом на самом конце.

Белочка тайком подглядывала за соседом, стараясь понять, что ему нравится, что он таскает в свою норку, что ест по утрам ивечерам. Но Лемур, конечно, был занят своим хвостом и ничего и никого не замечал.

Однажды Белочка спустилась вниз, за орешками. Они же всегда лежат внизу, под деревьями.

Надо было всё делать быстро – так учили её родители, а они плохому не научат.

Орешков было немного, этого ей хватит только на один завтрак, на ужин уже не останется.

Белочка на секунду замерла. Соседнее дерево было недалеко, и она быстро прыгнула. Раз, ещё раз и ещё три раза. Вот оно, соседнее дерево, но орешков здесь тоже не было. Белочка задумалась.

– Извините, – раздался тихий голос у неё за спинкой, – вы, случайно, не яблочки собираете? Голос был вежливый, спокойный, и Белочка ничуть не испугалась.

Это был Ёжик. Он с любопытством смотрел на Белочку и улыбался. На спине у него уютно примостились три румяных яблока.

Они заманчиво блестели росой и вкусно пахли.

– Хотите яблочко? – спросил так же вежливо Ёжик, – у меня их много… а вот орешков нету. Лемур всё потаскал.

– Спасибо, – сказала Белочка и потупила глазки: Лемур, конечно, нехорошо поступил, но он такая очаровашка…

А тут… Нет, конечно, Ёжик очень благороден и вежлив, но у него же только на мордочке гладенько, а везде торчат эти иголки. Как с этим жить, например? Она всегда, на всякий случай, пыталась просчитать последствия таких случайных знакомств, хотя, собственно говоря, повода для опасений ей никто не давал. Просто предложили яблочко…

– Спасибо, Ёжик, дорогой. Ваши яблочки самые вкусные. Заходите ко мне в гости, я вас орешками угощу. Я вот тут, на седьмой ветке слева живу.

Ёжик задрал голову, аж одно яблоко не удержалось и бухнулось со спины прямо на землю. Седьмая ветка.… Не допрыгнуть, не долезть.

«Ёжики по деревьям не ходят, ну, если только по лежачим. А по стоящим нет, не ходят» – подумал он, но вслух сказал другое, потому что был вежливым.

– Спасибо за приглашение, очень любезно с вашей стороны. Вот только с делами управлюсь и зайду. Седьмая ветка, говорите? Зайду.

Белочка кивнула, схватила самое большое яблоко с ёжикиной спинки и стремглав взлетела на верх дерева, где и была седьмая ветка слева. Ёжик смотрел ей вслед и пытался представить, как он будет карабкаться туда. Даже представить не получалось...

Он вздохнул: «Н-да… И почему всё самое лучшее всегда где-то наверху? Даже яблоки, и те только с земли нам, ёжикам, достаются. Жди, пока счастье сверху свалится. Топаешь тут, топаешь, и в грязи, и в листве гнилой, и вообще вечно носом в землю».

Так думал Ёжик, пытаясь вспомнить, куда же он шёл.

«А всё-таки он славный, – думала Белочка, пряча яблоко в дупле. – Ну и что, что весь в иголках. Очень даже удобно яблоки переносить. Надо в следующий раз попросить Ёжика груш натаскать».

Но вот о чём совершенно не думала Белочка, так это о том, что ни разу за всю свою жизнь она не видела ёжиков на деревьях…

Они ходили в гости друг к другу очень долго. У Белочки кончались яблочки, орешки и груши – и она спускалась вниз, в гости к Ёжику. А Ёжик, нагулявшись по лесу, натоптав свои коротенькие лапки и испачкав носик в земле, спешил в гости к Белочке под Её дерево.

Она всё ждала, когда он, наконец, стремглав взлетит на её седьмую ветку слева, и они будут прыгать с ветки на ветку, распушив хвосты и повизгивая от удовольствия. А он всё ждал, что она, наконец, восхитится не только его яблоками, но и тем, как быстро и ловко он умеет топать по траве, как умеет красиво и музыкально фыркать и вообще – какой он заботливый, груши всякие таскает.

Каждый день она слетала пулей вниз, сверкала глазками, подскакивала к Ёжику и говорила:

– Ёжик, а Ёжик, да брось ты эти яблоки. Не в грушах счастье. Давай, попробуй подпрыгнуть, ты же такой ловкий! Знаешь, как там здорово! Ну, чего же ты!

Ёжик смотрел на неё, потом на дерево, потом на свои яблоки. Потом снова на неё, снова на дерево и снова на яблоки. Вздыхал, молчал.

«А как же яблоки? – думал Он. – Ведь они такие красивые. Как это вообще красиво: Ёжик в яблоках! Ну, полезу я на это дерево. Допустим, мне это даже удастся. Но мои яблоки же упадут! А зачем мне седьмая ветка без яблок? А так – пришёл, принёс ей яблочек, как хорошо».

А Она всё никак не могла решить, что же с этим делать. Ёжик, конечно, славный. И яблоки любит. Вот только по деревьям не прыгает, как Лемур…

Так они и жили. И не заметили, как пролетело много лет.

А пролетело потому, что летят годы, когда ЧЕГО-ТО всё время ждёшь. Ждёшь, что ОНО будет завтра. Вот завтра случится то, чего хотел, к чему стремился, а сегодня – это так, неважно…

А тебе же хочется, чтобы ОНО, это заветное, сбылось побыстрее, ещё быстрее! И так каждый день – приходит Завтра, но его оказывается мало, и оно, почему-то снова оказывается Сегодня.

Но ведь сегодня всё у тебя есть! Сегодня всё это – твоё.

А завтра будет завтра.

Или не будет вовсе.

Жили-были

Младшего из прайда звали Пончик, среднего – Лёнчик, а старшего львёнка (потому что он старший) звали Боня, хотя можно было тоже сказать «Бончик».Правда, официально его и вовсе звали Бонифаций, но сам он очень этого не любил, от природной скромности и счастья в личной жизни.

Жили они дружно, права и обязанности поделив честно и почти поровну.

Младший отвечал за напитки. Утром он предлагал семье на выбор чай трёх сортов, кофе растворимый и заварной (правда, заваривание в его обязанности не входило), иногда пепси, минеральную воду и пиво.

С пивом были проблемы, потому что как только оно появлялось на складе, в доме что-то спрыгивало, потом топало, и у стола появлялся местный пивоголик Хелп, который состоял в браке с заморской принцессой Нью Си. Ну, это так рассказывали.

На самом деле она была никакая не заморская и, тем более, не принцесса, а так… Просто симпатичная и, как следовало из этого, гордая девушка в овечьей шкурке. Так случилось: попила из лужицы в Какманде и звенит теперь колокольчиком. А этот плут Хелп как-то само собой образовался рядом. Так и живут вместе. Говорят, что эта принцесса ещё и собачонку какую-то приютила. Неизвестного происхождения, но известной национальности. Изя его зовут… душевности необыкновенной и ласкучести. Вот втроём так просто, по-шведски, и снимают жилплощадь.

Выдавал Младший свои напитки строго по тарифу. Нельзя сказать, что он был скупердяй или хапуга какая-нибудь, просто он любил порядок.

Рассуждал Пончик так: я тоже тут, знаете ли, сижу не для интерьеру вашего. Как никак, службу соблюдаю, так что будьте любезны…

И нельзя сказать, что он дорого брал, но своего тоже не упускал. Не успеешь какой-нибудь дешевый пакетик с каркадой взять, как Пончик тут как тут, в глаза заглядывает и озабоченно так спрашивает: а у вас как по утрам с совестью - всё в порядке?

И ведь не отстанет, пока не рассчитаешься…

Впрочем, если честно, работать-то он работал, но не перерабатывал: каждый понедельник Пончика сменял другой служивый. Звали его Рыжик. Почему «Рыжик»? Дело вот в чем: ему было бесконечно стыдно брать пошлину за напитки, а потому краснел он каждый раз от стыда, покрывался пятнами. Так и получился Рыжик. Выдаст пакетик с чаем и тут же весь пятнами исходит, мол, простите меня, не хотел, Пончик попутал, а я бы для вас и так, я ради вас и… ну и т.п.

И ведь что характерно: Пончик всё потом пересчитывал и, ежели у него что-то не сходилось, лишал Рыжика премии. А то и вовсе зарплату урезал или заставлял лишний день вахтовать.

В остальном Пончик был душа парень, сама доброта. И хвостик у него был особенно пушистый. Правда, сидеть на нём было неудобно, и Пончик всякий раз долго устраивался на своём сундучке с напитками, вертя хвостиком и так, и эдак.

Вверх его направит – неудобно: «Я же не танк-амфибия с перископом», – думал Пончик и убирал хвостик влево-вниз. Ну или вправо- вниз. Да какая разница!

«Всё равно, - думал Пончик, – не украшает: вроде, как и не мой он вовсе, а так - приблудился и висит тут для солидности и прочего авторитету. Не, авторитет книзу - это не к добру…»

Так и ворочал своим хвостом всю неделю туда-сюда. Вот почему у него весь хвостик стал голым, как шнурок - всё утёрлось, только на самом кончике метёлка осталась. Мух отгонять…

Средний, Лёнчик, был совсем, ну совсем-совсем другой. Хотя хвост у него тоже был с метёлкой, но уже по другому случаю, о котором в приличном обществе не говорят. Кстати, Лёнчику он и вовсе не мешал, потому что думал Средний совсем о другом. А постольку-поскольку думать сразу более, чем о чём-то одном, Лёнчик не умел, то уж думал, разумеется, не о хвосте.

Дело в том, что Лёнчик отвечал за десерт. И не вообще за десерт, а только за шоколадный, любил он это дело… За любовь пошлину брать ему было совестно, поэтому пошлины он не брал. Но и шоколад не выдавал.

Была у него по этому поводу целая философия. Он сам её и придумал, потому что нужно же было как-то выглядеть в глазах собратьев. А выглядеть хотелось благородно и как-то особенно значительно.

Нет, конечно, Лёнчик не был зазнайкой и нос не задирал. Во всяком случае, он был о себе другого мнения. Наоборот, Лёнчик тише всех всегда сидел в своём углу и мог часами вовсе не шевелиться. Окружающие были уверены, что он медитирует и скоро начнет медленно парить в воздухе, поэтому никто ему не мешал. Лишь бы над головой не парил.

На самом деле Лёнчик напряженно соображал, как бы всё-таки пошевелиться (потому что задница совсем затекала и лапы отваливались), но при этом пошевелиться таким образом, чтобы конфету не выронить, которую он всегда прижимал к себе и глаз не смыкал.

Иногда он выразительно поднимал голову, многозначительно вздыхал, цокал языком, как бы говоря: «Конфету хотите? Думаете, я не хочу? Или вот, например, Пончик не хочет? Или, не дай Бог, Хелп не хочет? А может, вы даже думаете, что и Рыжик не хочет? Хм…тут в каждом углу кто-нибудь что-нибудь хочет… Вот теперь смотрите сами: ну, например (это только «например»), дам я эту совершенно замечательную конфету вон тому чудаку с пятнами по всему телу. Ну, даже предположим (я говорю – предположим, чего вы глазёнки таращите!), что он её и съест. Хотя, конечно, это просто предположение, никто ему ничего давать и, тем более, позволять съедать такую прекрасную конфету, и не думал давать. Но допустим, что он её все-таки съел, скотина.… И ровно через два часа бац! – и нет Рыжика! Испугались? Да нет, он жив и здоров, только пятна все повылазили от шоколадного удовольствия. И теперь он не рыжик, а самый вшивый беляк… Аллё, Рыжик, милый, хочешь конфетку? Да оно и верно, друг, зачем тебе конфетка…».

И так Лёнчик мог обрисовать всевозможные бедствия и вселенские катастрофы, случающиеся со всеми, кто рискнул бы съесть его фантастическую конфету, что окружающие хором думали: господи, хоть бы он её не выронил. И смотрели при этом преданно, мол, что ты, Лёнечка, мы и вовсе тут все с диабетами, нам ничего такого и нельзя. Ну, не с диабетами, так с прыщиками. Всё равно неприятно, так что ты не тревожься. И нюхать нам её противно.

И тут в Лёнчике просыпалась тётушка по маминой линии. А была она, ну честное слово, прямо как ехидна Шапокляк. Вот в такие минуты Лёнчику хотелось вставить руки в боки (разумеется, зажав конфету подмышкой) и сквозь зубы тихонечко так прошипеть: «Что? ... что-что?! Это мою-то конфету нюхать противно? Да что вообще вы нюхали в своей жизни? Вот этот, например, головастик-пивоголик. Да ему всё, что не пахнет пивом, противно. А Пончик ваш? Кофе, кофе… Гринфилд, пинфилд твою мать…»

И Лёнчик сплевывал фигурно, чтобы подчеркнуть своё особое предназначение.

В остальном же он был очень славный. До конфеты… Да он и сейчас, когда во сне её роняет, сразу становится светлым таким и очаровательным, словно солнышко с хвостиком с неба спустилось и уселось на тумбочку подремать. Но ненадолго.

Вот, дети, до чего могут конфеты довести. Хотите конфетку?

Конечно, Старший был особенный… Он действительно был намного старше и больше всех.

Иногда его это забавляло. Потому что без его разрешения ничего те, другие, не делали, Боня был главный везде. На кухне он отвечал за кухню, в спальне за кровать, на столе – за компьютер.

Иногда его это удручало. Потому что, если честно, уже трудно было удерживать огромную голову, и она сама сваливалась в разные стороны без всякой причины, а животик переполнялся какими-то неприличными газами и свешивался на лапы. «Годы, годы…» – вздыхал Боня.

Больше всего любил Старший поспать. Эдак плюхнешься в постель, лапу за лапу закинешь, одеялком носопырку укроешь… Хорошо!

И снились Боне такие-растакие сны, что так бы и не просыпался никогда.

Снились Боне моря и океаны. Он плавал там совсем как маленький бегемотик, и получалось у него не хуже. И даже пузырьки пускал как аквалангист. Правда, потом наволочку стирать приходилось, но зато какие ощущения!

Снились Боне горы и ледники. И был он, словно герой-полярник, на самом высоком пике Земли, и так это было и страшно, и приятно, что Боня вскрикивал и пукал во сне одновременно. А когда он там, на самом пике Земли, воткнул в лёд флаг с надписью: «Здесь был Боня», он… ну, в общем, постель потом тоже пришлось постирать.

Снились Боне чащи всякие, леса и джунгли. И был он там словно царь. Вокруг него всё расступалось и вежливо кланялось. И, странное дело, сам Боня был какой-то другой. Такой огромный, поджарый, с пушистой рыжей гривой, мощными лапами и, между прочим, с вполне прилично работающим хвостом. И было это так хорошо и так вдохновляло на подвиги и добрые дела, что Боня, проснувшись, начинал пристально оглядывать пространство вокруг, подыскивая случай для подвига. Ну, или для доброго дела. Ну, или просто для хорошего настроения.

Рядом всегда оказывался только Лёнчик со своей вонючей конфетой, и Боня поворачивался к нему всем своим телом, заглядывал в его философские глазёнки, словно хотел спросить: «Брат, в чём сила? А я тебе скажу, брат. Хотя ты не поймёшь… конфетная душа». И Боня сокрушённо поворачивался задом.

А зад, надо сказать, у него был не то что перед.

Во-первых, он был выразительным. Ну, в том смысле, что мог выражать различные чувства разнообразными звуками. Одно слово - выразительный зад.

Во-вторых, он (зад) был, если вы помните, снабжен хвостом. И, хотя он не был таким упругим и хлёстким, как во сне, вполне мог… ну, скажем, многозначительно лежать. Мол, а попробуй, рискни здоровьем, тронь.

В-третьих, в этом заду не было, естественно, глаз. Вот именно это не предвещало ничего хорошего. Потому что если бы были в заду глаза, то они бы выдавали всякие возможные его намерения. А так…Кто его знает, как далеко он может зайти в своём презрении.

Лёнчик это понимал и делал вид, что он тут сидит вовсе не для того, чтобы выяснять, у кого в чём сила. И вообще, говорил весь его вид, вы тут только что хрюкали, дяденька, во сне, будьте добры, хрюкайте дальше, вам же не мешают.При этом Лёнчик непроизвольно прижимал конфету к себе всё сильнее.

Однако Боня имел и свою слабость. Звали её Ватрушка. Когда Боня её видел, глаза его становились большими и нежными, как китайский шёлк, голова клонилась набок от страсти, и он падал со стула, приговаривая на лету: «Берегите природу, мать вашу…».

Почему он так заботился в этот момент о природе – трудно сказать. Просто он всегда обо всех заботился. Да и вправду сказать, нежнее и ласковее его в прайде не было никого.

К примеру, когда по ночам все дружно спали и, в общем-то, никто не мог оценить его тонкую душу, Боня толкал всех к краям постели (он любил раскидывать лапы) всё равно очень, очень душевно, ласково и необыкновенно трогательно. Если при этом кто-то падал на пол, Боня смотрел вниз и тихим, отеческим голосом говорил: «Ой, что-то у нас упало… Спите, дети, спите…».

А так он, конечно, был что надо, даже мог приплясывать, несмотря на всё своё телосложение. Особенно когда звучали индийские песни. Никак были у него в прошлой жизни родственники среди индусов? Правда, потом Боня всегда как-то грустнел и отворачивался к стене. Только сильно прислушавшись, можно было различить его шёпот. Какой?Да кто ж его поймёт…

Так они жили-были.

И, что важно - каждый делал своё дело, не мешая другим. И, что особенно примечательно – не ссорились они никогда.А зачем? Ведь ссорятся только тогда, когда что-то не поделили. Когда кто-то хочет больше, чем имеет, а кто-то делает меньше, чем может.

А когда всё по-честному, когда поровну, когда вместе – тогда и хорошо.

Вот, брат, в чём сила.

Спите, дети. И пусть вам приснится счастье.

Какое?А оно у каждого своё…

Сила девочки

Она просидела на обочине всю ночь. И ещё один день. И ещё одну ночь. Просто безобразие! Никогда с ней так не поступали!

Барби капризно хмыкнула: загляделась на клоуна в соседней машине, подумаешь!

Не надо было меня у самого окошка сажать, вот и выпала на кочке.

Она достала своё маленькое зеркальце, осмотрела себя и недовольно пробурчала:

– Н-да... ночь на обочине не красит.

Барби считала себя правильной, воспитанной девочкой и никогда в этом не сомневалась. Её хозяйка, Белокурая Малышка, относилась к ней с трепетом. Каждое утро она говорила Барби:

– Доброе утро, моя прекрасная леди. Как вы спали сегодня? Что вам снилось?

Такие девочки просто не могут без такого внимания жить, вот сейчас – особенно.

Барби оглянулась вокруг. Никого.

Впрочем...

– Простите, – обратилась она к Старому Бордюрному Камню, который спал недалеко на развороченной земле, – вы не скажете, который час?

– И не подумаю, – не глядя, буркнул Старый Бордюрный Камень, – сначала схватят щипцами, выдернут, как гнилой зуб, бросят вот тут же прямо на сырую землю, а потом «простите», «скажите, пожалуйста, который час».

Барби хотела было обидеться, но её воспитание взяло верх:

– Простите, я так в вас ошиблась.

Пусть подумает над своим неприличным поведением, с такими девочками так нельзя!

Старый Бордюрный Камень медленно повернулся, взглянул на Барби – и вдруг встал во весь рост. Он оказался таким громадным, что ей стало не по себе.

Однако она была настоящей девочкой и знала, что делала. Она поправила свои золотые волосы и улыбнулась:

– А вы, оказывается, такой крепкий и красивый...

Они стояли рядом – тонкая, изысканная, нежная Барби и огромный, облепленный комьями земли, бордюрный камень.

И каждый думал о своём.

Барби думала о том, что мир, оказывается, очень обманчив. То, что быстро приходит и кажется радостью, быстро и уходит, став грустью. То, что, кажется, будет с тобой всегда, однажды может просто пропасть, выпасть из окна...

А Старый Бордюрный Камень стоял и, смахивая невесть откуда скатывающиеся росинки, думал о том, что какая-то сволочь очень давно закопала его Предназначение в землю. А ведь он настоящий гранит, крепкий и красивый... Он мог бы… мог бы… Старый Бордюрный Камень расправил плечи и представил себе, что он мог бы быть потрясающей вазой или постаментом. Да что там постаментом, он мог быть памятником!

Он абсолютно чётко понял, что если сейчас эта девочка уйдёт, если он никогда её больше не увидит, то тогда пусть уж лучше из него делают гранитную крошку, разбросают по всему городу или закатают в асфальт. Потому что никто и никогда больше ему не скажет: «А вы, оказывается, такой крепкий и красивый...»

Барби бережно, по-хозяйски стала счищать палочкой землю с его гранитных боков. Она уже представила себе, как красиво мог бы этот гранитный камень украшать её лужайку возле дома.

– Я буду звать вас Грант. Хорошо?

Старый Бордюрный Камень хотел что-то сказать, но не смог. Видимо от долгого лежания на земле у него перехватило в горле.

И, хотя за пару десятков лет его часто и обметали, и обмывали, и отстукивали ото льда, он впервые почувствовал, как ему важно и нужно это внимание.

Именно сейчас, именно сегодня.

Только бы ничего не случилось…

Стоит только подумать «как бы чего не случилось» – оно обязательно случается.

Грант отчётливо услышал, как недалеко лязгнули Захватнические Щипцы. А ещё через минуту увидел, как его собратьев выдирают из земли и сваливают в какую-то чудовищно-грязную тележку, подцепленную к трактору-пенсионеру.

Значит, и его сейчас увезут...

Странно, но в эту минуту Грант даже не подумал о себе. Барби спала – и он молил только об одном: тише, пожалуйста, тише... Не надо её будить. Только бы Она не открыла глаза.

Он даже не почувствовал эти стальные зубья щипцов, не ощутил удара о борт тележки, до последнего пытаясь не потерять Барби из виду.

Бу-бух… Кхр-р-р… Всё. Теперь точно всё.

«Я буду звать вас Грант. Хорошо?»

Господи, как хорошо… конечно, хорошо.

Когда Барби проснулась, Гранта нигде не было. Раньше она бы испугалась или расплакалась. Или просто с удовольствием покапризничала бы.

Но что-то случилось с ней за эти дни.

Барби решительно пошла по дороге в спящий город.

Она шла и разглядывала бесконечные оспы на асфальте. Ничего, ничего, твердила она себе. Вот сейчас мимо проедет какая-нибудь красивая машина, её обязательно заметят и отвезут домой. Разве можно такую девочку не заметить?

Гранта бросили на какой-то строительной свалке у разломанного щербатого забора далеко за городом.

– Вы не знаете, где мы? – спросил Грант у лежавшего на куче старых ржавых батарей Подоконника.

– Мусор мы, – сказал Подоконник, – строительный мусор.

И отвернулся.

Барби в это время уже ехала в машине в город. Конечно, её подобрали, как иначе?

Она очень устала, её расстраивало запачканное любимое платье и не нравились спутавшиеся золотые волосы.

Но думала Барби совсем о другом.

Она обязательно найдёт Гранта, привезёт его в большой машине на свою лужайку возле дома. Да, да! И Грант будет там красиво стоять возле её скамеечки. Возле него она, конечно, посадит много цветов. Это будет их маленький мир и никто его у неё уже не отнимет.

И Барби опять заснула, улыбаясь своим мыслям.

Хозяйка Барби, Белокурая Малышка, поутру вышла в сад. Она дошла до скамейки на лужайке и удивлённо остановилась. Что такое? Вроде раньше тут было пусто.

Прямо перед ней лежал Старый Бордюрный Камень.

Он был весь перепачкан землёй, края его были обломаны и через всю длину наметилась свежая глубокая трещина. Утренняя роса медленно скатывалась по его бокам, оставляя дорожки и обнажая тёмный поблескивающий гранит.

Никто не знает своего будущего. Никто не знает, чем всё закончится.

Одно известно точно: если девочка что-то задумала – она сделает это обязательно!

Олешка

Посвящается маленькому мальчику Мише,

его история здесь: https://author.today/work/626442

Здравствуй, Миша!

Помнишь, твой Лучик помог оленёнку найти свою маму? Знаешь, как это было?

На свет он появился обыкновенно, как все. Мокрый, тощий, дрожащий от холода оленёнок. У него были тонкие, узловатые ножки, которые норовили разбежаться в разные стороны, торчащие, подрагивающие большие ушки и широко распахнутые глаза с пушистыми ресницами.

Но самое необыкновенное в этом оленёнке заключалось внутри: его сердце. Огромное, тёплое, нежное, ласковое и очень открытое. Оно билось всем навстречу, пыталось понять, принять и любить всех.

С детства Олешке очень хотелось дружить. Едва окрепнув и чуть научившись прыгать, он уже заинтересованно оглядывался вокруг: с кем бы подружиться? Ведь так весело вместе прыгать через брёвнышки! Но оказалось, что мало кто хотел прыгать вообще, а уж через брёвнышки тем более: одни медленно ползали, другие гордо летали, третьи грациозно плавали, а остальные просто откровенно вечно спали.

Олешка не расстраивался: он был маленьким, но правильным оленёнком. Он понимал: придёт время – и всё будет.

Однажды Олешка прыгнул через какую-то канавку, задел копытцем за ветку и… очнулся уже на самом дне.

Было больно, холодно, страшно, ножки дрожали и совсем тихо-тихо билось сердце. Над головой, сцепившись ветками, лежало упавшее дерево и загораживало всё небо.

Где-то рядом ухнул филин, что-то громко хрустнуло, кто-то громко вздохнул и как будто лязгнул зубами, звуки и густые тени клубились вокруг испуганного оленёнка, становилось всё страшнее и страшнее. И ничего, совсем ничего не было видно!

И тут прямо на Олешку упал золотой лучик. Откуда-то, далеко отсюда, его запустил добрый мальчик Миша для того, кто попал в беду.

Лучик ободряюще погладил малыша за ушками, спустился на землю и побежал в сторону, освещая всё вокруг себя.

Огляделся Олешка, а вон и выход, совсем рядом – пологий подъём!

Олешка прыгнул – и в один мах оказался наверху, радостно затопал копытцами и – вот оно, счастье! Тут же нашлась мама!

Олешка же не знал, что мама долго искала его по лесу, звала, у всех спрашивала и совсем устала, когда вдруг увидела на небе яркую, звонкую звёздочку.

Это была любимая звёздочка мальчика Миши. Он попросил её помочь маме Олешки: покажи ей путь, пожалуйста. Улыбнулась звёздочка и начертила своим Лучиком дорогу прямо к Олешке.

Вот такая история.

Неважно, маленький ты мальчик или взрослый, важно, сколько добра ты можешь сделать.

Спасибо, Миша, твой Лучик был сегодня и у меня...