РасСказки
В ожидании
– Я ему человеческим языком объясняю: в персях томленье, трепетанье, росой дрожит испарина на лбу, и пламенем гранатовым ланиты полыхают… Любому же понятно – все симптомы любовной лихорадки.
– А он?
– У вас, говорит, уважаемая, тахикардия. Образ жизни, говорит, ведёте неправильный.
– Наглец!
– Нахал!
– Прагматик!
– Ой, девчоночки, а что я вспомнила…
– Смотри-ка! Он и тебе то же, что и мне, втирал-то. Мне про этот самый образ жизни, почитай, каждый раз глаголет. А чего с ним не так, с тем образом-то? Встала, отварчику выпила и вверенную территорию досматривать.
– А он?
– А он говорит, вредны такие отварчики в моём-то возрасте… Возрасте, девоньки! Вы такое слышали?
– Нахал!
– Наглец!
– Невежа!
– Вот! У меня прабабка этим отварчиком по сей день пробавляется. Скольким добрым молодцам головы-то вскружила…
– А скольким не вскружила?
– Так то недобрые были.
– Ой, девчоночки, а что я вспомнила…
– Погодь ты со своим «вспомнила», покамест я своё не позабыла. О чём вот я?
– Об отварчике. Рецепт дать обещала.
– Э, нет. Я хоть и с этим… Как-то же он называл её, память девичью-то, только словом заумным…
– Склероз?
– Маразм?
– Тю, девоньки, ещё б я такое запоминала! Оно мне надо? А про рецепт-то помню. Тайна он, семейная. Секрет фирмы Залесских. Да леший с ним, с тем отварчиком…
– Это какой такой леший? Уж не Савельич ли?
– Чего бы вашему Савельичу в наших краях-то делать? Нам Пантелеймоныча хватает. На двоих-то отварчику не напасёшься. Да и леший с ними.
– Третий? Это кто же ж ещё? Поди, Кузьмич. То-то я гляжу, он в Залесье зачастил. А оно вон что, отварчик у них там на троих…
– Ой, девчоночки, а что я вспомнила…
– Да погодь ты! Я ж опять, про образ-то жизненный не досказала. Он мне прямо так и заявил: вредит вам техника. Мол, за мониторами сидеть – это совсем не то, что своим ходом досмотр-то вести. Ножками, мол, надо, ножками.
– Наглец!
– Нахал!
– Эксплуататор!
– Вот! Я ж с десятого веку-то на метле. Какие ножки?
– Это ты верно. Уже никакие. А были… На твои ножки даже Горыныч огонь распускал.
– Так он и сейчас распускает, да поболе, чем тогда. Ему дамы в теле больше по вкусу-то. Да леший с ним…
– Который?
– Все. У него места много, поместятся. А я ж про метлу опять же. Нельзя, мол, на метле, транспорт она, стало быть, техника, а техника мне вредно. Это он мне такое… Я ему на пальцах уже объясняла, техника – то пылесос, а метла – оно ж другое, оно ж как лошадь-то, не приручишь – не оседлаешь. А он своё гнёт, транспорт и всё тут. Ещё и с неэргономичным посадочным местом. Неэргономичным, девоньки!
– Нахал!
– Наглец!
– Метлофоб!
– А чего у нас Синедольская молчит? Девоньки, да она спит! Вот же… спящая красавица! Пихните её, кто поближе, нашла, где дрыхнуть!
– Ой, девчоночки, а что я вспомнила…
– А мне эскулап этот…
– Не выражайся! У нас Приречная ещё маловечная, таким словам не обученная.
– Приречная, уши закрой. Мне этот эскулап вес ограничить велел. Сказал, бабам тяжести таскать противопоказано, не женское это дело.
– Наглец!
– Нахал!
– Шовинист!
– Я ему говорю, вы ступное производство на поток поставили, а теперь про женщин вспомнили? Ступы, что ручной работы были, на каждой версте не глохли, их до гаража на себе тащить не приходилось. А он своё гнёт, типа, радикулит мой оттуда. Будто я сама не знаю, прямо тайну египетских пирамид открыл…
– О, кстати. Пирамидальная, я тебе пирамидону купила. Заскочишь опосля, заберёшь. Я бы сюда прихватила, так отберёт же ж изверг.
– Изверг!
– Изверг!
– Однозначно, изверг.
– Ох, девоньки, кто же ж придумал беду-то эту профосмотровую на наши головы? Вот бы в глазоньки его бесстыжие посмотреть! Где ж оно видано-то, чтоб честных ведьм по каким-то докторишкам таскали, на ЛФК всякую загоняли? Культура у них, понимаешь ли, физически-лечебная!
– Эх…
– Ах…
– Ой, девчоночки, а что я вспомнила…
– Да что?!!
– Шарлатанушка наш…
– Кто?
– Сосновоборная, это что сейчас было? Шарлатанушка?
– Ну… Да ладно вам, девочки, он такой хорошенький… А вчера сообщение прислал…
– О, как! И чего это он тебе сообщения шлёт?
– А вы же телефоны ему не оставили. Вот и…
– Ещё не хватало телефоны кому попало раздавать. Не напасёшься телефонов на всех-то. Что пишет?
– Послали его…
– Наконец-то!
– Приречная, уши закрой!
– Не так послали. Просто послали, к драконам, опытом делиться. Не будет сегодня ЛФК, на ту неделю занятие переносится. Он вам просил переслать, а я забыла…
Где-то на орбите
Написано для конкурса в ВК
Небольшой бонус к «Лучшему подарку солнца»
– Энтони Иванова, старший специалист предверхнего звена Координационного центра Лиги молодых планет.
В стандартном представлении исключалось всё лишнее. Например, статусное сау-Плар или неадаптированное имя. Впрочем, за всё время работы в коорцентре Лампы сообщить его Энтони хотелось впервые, вот ему, развернувшему виртвизор идентификатора, строго затребовавшему:
– Представьтесь, – и, выслушав, уточнившему: – Полную информацию.
На серебрящийся прямоугольник она едва взглянула, только имя узнать, а в тёмную лазурь глаз могла бы смотреть вечно.
– Эндчтаоуоние сау-Плар Иуоауоа. Год рождения – 6556 по отсчёту ЛМП, интервал рождения – от первой декады третьего по третью декаду шестого малого цикла, код планеты рождения в Едином классификаторе населённых объектов: 2-9/8-46*8-VА. На службу призвана…
От сухих фактов пересыхало горло и слова текли медленно, словно пески Тулнейсовой реки, царапали язык, спотыкались о губы… Энтони это не нравилось, не случалось с ней прежде таких казусов. Уж чем-чем, а речью старший специалист коорцентра владела в совершенстве. На семидесяти процентах существующих в Лиге диалектов. Лучший показатель в Лампе после её шефа.
Всё когда-нибудь заканчивается, и мучительный отчёт о собственной персоне закончился, и выяснилось, что Энтони не хотела, чтобы он заканчивался. Она хотела сражаться с вышедшим из подчинения языком, смотреть в тёмную лазурь глаз и сияющей звездой перекатывать в мыслях имя, звонкое и яркое, как звёзды. Этьюаль.
Сам же возмутитель спокойствия старшего специалиста, сверив сказанное ей с данными личного блока, всяческий интерес к Энтони утратил. И ладно бы просто утратил! Он его на Вилинтс кев Н'Зиерек переключил. Теперь та, кокетливо облизывая губы, бойко выдавала полную информацию и дышала. Так дышала, что одна пуговка форменной блузы уже расстегнулась и вторая начала выбираться из петельки. Как же Энтони злилась на эти пуговки, форму и себя, когда-то яро отстаивавшую именно такой фасон формы, с узкими блузами и пуговками.
И за непрофессионализм злилась. Ей бы сейчас думать о причинах, по каким Объединённые созвездия заинтересовались Лигой молодых планет вообще и её Координационным центром в частности. Сильно заинтересовались. До полной блокировки доступа к данным и личных опросов сотрудников. На фоне недавнего общения с солнечным и сопровождения Маддиореды на планетную встречу выглядело всё это чрезвычайно интересно и… И не настолько интересно, как обладатель тёмно-лазурных глаз и искрящегося имени Этьюаль, успевающий отдавать приказы своим подчинённым, опрашивать подчинённых Мадди и игнорировать призывно-тоскующий взгляд Энтони. Правда, не менее призывные взгляды остальных, включая Вилинтс, он тоже игнорировал.
Нельзя сказать, что девушки Лампы были слишком падки на мужчин или совсем лишены мужского внимания. Полгода на орбите не тот срок, что заставит забыть о приличиях, а Маддиореда не тот шеф, что потерпит подобную забывчивость. Те же блузки, будь они неладны, еле-еле отстоять у неё смогли. Удивительное, кстати, изобретение планеты 3-9/8-47*7-ZА, безотказно действует на представителей противоположного пола гуманоидных рас даже через экраны виртвизоров. Да, при определённой строгости нравов, варьирующейся в соответствии с устоями социума миров рождения и регулируемой внутренним уставом коорцентра Лампы, в удовольствии лёгкого флирта его сотрудницы себе не отказывали. Но только лёгкого. А теперь…
Энтони многое могла бы понять. Что полгода всё-таки не так мало, а перед притягательностью звёздных, даже сглаженной нейтрализующими её экранами, устоит разве что каменная статуя и то не факт. Что реакция девушек из ЛМП на парней из Объединённых не равно реакция парней из Объединённых на девушек из ЛМП. Что звёздные здесь по долгу службы, а значит отвлекаться на всякие мелочи типа самих собой расстёгивающихся пуговок на облегающих блузках… Чётко Энтони понимала две вещи. Что сразу же после возвращения в нормальный режим работы нужно поднимать вопрос о замене фасона формы, и что она влюбилась.
Порой мироздание необычайно благоволит влюблённым. Энтони мироздание подарило час наедине с Этьюалем. Уединение было полное, в кабине релаксаций и восстановления душевного равновесия, а час концентрированный, сжатый до полутора оборотов, эквивалентных трём четвертям земной минуты, и весь ушёл на передачу информации по планете Земля. Недавний взломом базы данных, восстановленные, невосстановленные и задвоившиеся файлы, детали сопровождения Маддиореды в её планетных визитах. Ничего непредсказуемого. Ожидать других вопросов было смешно и наивно. Энтони ждала. Чётко отвечала на заданные и ждала других. Каких? Сама не знала. Что-то вроде: «Что вы делаете сегодня вечером?», пользовавшегося большой популярностью на планете 3-9/8-47*7-ZА. А лучше: «Не составите ли компанию за ужином?». Она бы составила. И за ужином, и за всеми прочими трапезами, и во всех промежутках между ними. Если бы он только намекнул…
Он намекнул:
– Можете быть свободны, сау-Плар Иванова.
Из релаксационной кабины Энтони выпорхнула, словно все гравитационные системы коорцентра разом отключились, и теребящей пуговку Вилинтс транслировала счастливую мысль, несколько приукрасив в ней действительность. Или немного предвосхитив события. Немного. «Сау-Плар» он ведь заметил и сам добавил в обращение. В общем, отвечать на свою порцию вопросов давняя её подруга-соперница отправилась в полной уверенности, что Этьюаль не просто обратил внимание на статус свободной женщины, а обещал Энтони длительное совместное времяпрепровождение с последующими перспективами сверхдлительного парного сосуществования. Проще говоря, предложил сау-Плар Ивановой избавиться от «сау-Плар» и стать его девушкой, как обозначали это опять же на Земле.
Предвосхищённые Энтони события оказались, скорее, предвиденными и долго ждать себя не заставили. В своих мечтах о глазах тёмной лазури, руках, сильных и изящных, и, должно быть, нежных и ласковых, и словах, таких же нежных и ласковых, какими обязаны быть руки, она едва успела подойти к пониманию, что мечты мечтами, а в реальности Этьюаль здесь по делам далёким от любовных переживаний и вряд ли в ближайшее время изыщет время для них, как сам он эту реальность опроверг, вновь пригласил её для приватной беседы. Не просто пригласил, позвал ментально, легко проникнув в ауру и ещё раз подтвердив, что подходят друг другу они идеально. А вложенное в призыв предложение обустроить кабинку на свой вкус уже не намекало, оно кричало, что тема этой беседы к предыдущей отношения иметь не будет.
Над антуражем их первого свидания размышляла Энтони недолго, он в память запал ещё в тот день, когда она и Вилинтс сопровождали Маддиореду на встречу с девушкой, чьи задвоившиеся данные привели в коорцентр ЛМП особистов Объединённых созвездий. К Мадди и той девушке у Энтони сложилось странное отношение. С одной стороны, ничего хорошего, что звёздные трясут верхушку Лампы, да ещё с планетой, подошедшей к развилке, и с прорывом пустотников в комплекте, не было. С другой… Этьюаль. Встреча с ним стоила любых неприятностей. Так что сложно, да. А со старым сквером, где та встреча проходила, сложностей не было, он Энтони покорил.
Она подключилась к блоку управления кабины релаксации и сосредоточилась. Очень хотелось воссоздать всё в точности. Золото листвы, ещё украшавшей деревья и уже укрывавшей землю мягким ковром. Не обжигающие, но невероятно тёплые лучи солнца, пронизывающие воздух, и само солнце в безоблачной синеве. Аккуратная скамья с изогнутыми ножками и Мадди… Нет, присутствие шефа ЛМП на их свидании определённо было лишним. А вот стиль одежды… Элегантность и нарочитая старомодность как нельзя лучше подходили к скверу, к его атмосфере. Немного убрать избыточную строгость и добавить каплю игривости…
Энтони очень старалась не упустить ни одной детали, повторить в мельчайших подробностях всё, врезавшееся в память в тот день. И оно повторялось, выплеталось, складывалось, заполняло проекционную модель. Ещё немного, совсем чуть-чуть… Всё. Готово.
Сенсор, запускающий пространственное расширение, встретил пальцы непривычной шероховатостью вместо привычной гладкости. Энтони эту неправильность отметила и немедленно её забыла, замерла, не веря глазам. Этого не могло быть, никогда таких сбоев в настройке релакс-кабины не случалось. Тщательно воссозданная картина рушилась, замещалась другой, хоть и из того же дня. Серое небо с серыми тучами, серая слякоть блёклого прилеска у бесцветного города, где они ждали совпадения с девушкой, которую нужно было проводить к Мадди. И оттягивающий руку древний чемодан. Энтони не понимала, что происходит, и чемодан этот не понимала, хотела бросить его, избавиться от тяжести и бежать налегке…
Куда бежать она тоже не понимала. Разум толкал вперёд, в серую слякотную хмарь. Сердце тянуло назад, в свой рабочий модуль. И это было совершенно неправильно. В соответствии со всей информацией, почерпнутой из самых разнообразных источников, и элементарной логикой всё должно было быть наоборот. Сердце обязано было вести к любимому, невзирая на все препятствия, а разум ему противиться. Вопиющее нарушение канонов повергло Энтони в полную растерянность, чем немедленно воспользовался чемодан, вдруг отрастивший собственную руку, ухвативший ею старшего специалиста коорцентра ЛМП за талию и резко дёрнувший куда-то назад.
На цифру, застывшую на дисплее обратного отсчёта, Энтони смотрела не отрываясь. До выхода в открытый космос ей оставалось шестнадцать земных секунд. После выхода она прожила бы ещё девять. Это не пугало. Это просто не поддавалось осмыслению. Совсем. Как не поддавался осмыслению чемодан. Откуда он взялся? Зато очень чётко вырисовывался фасон новой формы. Глухое чёрное платье. Кажется, такие носили в заведениях, называемых монастырями. Кажется. Нужно будет уточнить. Об этом она сказала вслух, ещё не видя, есть ли рядом кто-то, кому она это сказала. Оказалось, что есть, и даже не один, и всем им намного интереснее другое уточнение: как и почему она оказалась в шлюзовом отсеке. Энтони непременно объяснила бы, если бы ей самой кто-нибудь это объяснил.
Следы ментального влияния обнаружили сразу. Того, кто им воспользовался, искали дольше. Ненамного. Первой под подозрение попадала Маддиореда. Для шефа координационного центра Лиги молодых планет такое воздействие делом было плёвым и достаточно мотивированным. При условии, что Энтони имеет отношение к её интригам. Энтони его не имела. Её непричастность проверили и перепроверили всеми доступными способами. Вслед за Мадди идентификационные показания сняли со всех зарегистрированных менталов. Впрочем, со всех их снимали на всякий случай, совпадение выявили уже на третьем. Дольше всего не могли поверить в причину, подтолкнувшую Вилинтс отправить подругу на верную гибель. На фоне всех событий женское соперничество и ревность казались чем-то нереальным.
Не менее нереальным казалось и пришедшее с планеты Земля предупреждение об охране Энтони, спасшее ей жизнь. А самым нереальным, по крайней мере для Этьюаля, было понимание, что здесь он её не оставит. Зародилось оно в те мгновения, что заняло создание силового поля, выдернувшего Энтони из опасной зоны и трансформированного её подсознанием почему-то в чемодан. Причины решения оставались туманными и расплывчатыми, ясно просматривалось лишь желание не представлять тонкую фигурку в шлюзовом отсеке каждую минуту, какую она отсутствует в его поле зрения. В общем, пусть Лампа ищет другого специалиста, Эндчтаоуоние сау-Плар Иуоауоа отправляется с ним, а со всеми туманностями и неясностями, включая чемоданные выверты её подсознания, он со временем разберётся.
Один бокал дождя
Рассказ писался несколько лет назад для какого-то частного журнала, под заказ. Был ли опубликован, не знаю, в интернете не находится. Сейчас наткнулась на него и стало жалко, что лежит и грустит. Пусть будет здесь.
День начинался так хорошо, что уже через пару часов я начала смотреть на окружающий мир с явным подозрением. Ну, не бывает у меня так! Обязательно должна случиться какая-нибудь неприятность. Эти самые неприятности, похоже, считали своим долгом бродить за мной по пятам, меняя лишь свои качество и количество. За последние двадцать семь лет мы настолько привыкли друг к другу, практически объединившись и сроднившись, что их отсутствие всерьёз заставляло меня нервничать.
Подозрительно добрый день сменился таким же подозрительно добрым вечером. Всё продолжало оставаться хорошо. Даже зонтик от не предсказанного ни одним прогнозом дождя каким-то загадочным образом оказался в сумке. Я уже не просто нервничала. Я паниковала! Моё шестое и все остальные чувства вопили о приближении чего-то колоссальных масштабов.
Когда на тебя движется нечто глобальное, на помощь просто обязаны прийти друзья. Даже если они сами не подозревают о своих обязанностях. Моей лучшей подруги Люси это, впрочем, не касалось. Привычка приходить мне на помощь давно перешла у неё в область инстинктов. Поэтому, обнаружив в поле зрения мою совершенно несчастную физиономию, она не всполошилась, не принялась охать и отпаивать меня валерьянкой. Спокойно поинтересовалась:
– Что?
– Ничего! – трагическим полушёпотом поведала я.
– И? – уточнила Люся.
– Всё хорошо, – пояснила я ещё трагичнее. – Вообще всё хорошо. С самого утра...
– Сурово, – согласилась подруга. – Ладно, не кисни. Разберёмся. Не первый раз.
– Такое – первый, – горестно вздохнула я. – Мне уже страшно.
– Только рыдать не начинай. Хочешь я на тебя сок вылью? Или виски. Могу даже коктейлем полить. Наш ассортимент знаешь. Выбирай, – она приглашающе махнула рукой.
Люся уже год работала барменом в небольшом уютном кафе, претендующем на получение гордого звания ресторана, и весь набор предлагаемых напитков был испытан нами на себе. Цены здесь ещё не перешли в разряд астрономических, но и на благотворительные уже не походили. Бармену полагался какой-то процент списания ассортимента на непредвиденные обстоятельства, всяких неадекватных или перебравших клиентов, собственную неловкость и прочие случайности. Люсю такие случайности обходили стороной и процент обычно использовался нами по прямому назначению, а поскольку был не слишком большим, предложение выглядело довольно щедрым. Я немного подумала и не согласилась:
– Не выйдет. Нарочно – не считается.
– Тебе виднее, – не стала спорить та. – Слушай, а подмени меня минут на несколько. Мне отойти надо, а тут народу...
«Народу», действительно было прилично и я, зная собственные таланты, честно попыталась предупредить:
– Люсь, ты же знаешь...
– Знаю, – она коварно улыбнулась.
До меня потихоньку стал доходить план подруги. Сейчас я обязательно что–то перепутаю, сделаю не так и влипну во что-то неприятное, но не жутко страшное, жизнь наладится и вернётся в привычные рамки. Люсе это ничем особым не грозило. Хозяин кафе упорно планировал перевести её из ценных работников в намного более ценную жену и прощал практически всё. Я ответно улыбнулась и кивнула.
Целых пять минут ничего не происходило. Посетители мирно сидели за своими столиками и категорически не желали спасать меня и рисковать своим настроением. Моё же настроение портилось с рекордной скоростью. И те кошмары, которые я уже успела себе напредставлять настолько захватили внимание, что очнулась я, лишь когда перед глазами обнаружилась чья–то ладонь. Ладонь двигалась из стороны в сторону. Словно под гипнозом я повторила глазами её траекторию.
– Ура! Она живая! – возвестил чей-то голос.
С трудом оторвавшись от созерцания ладони, я переключилась на её обладателя. Я не очень хорошо умею определять возраст, кажется, в районе сорока. Высокий, хорошо сложенный. И красивый. Короче – идеал. Тот, что бывает только в книгах и снах. Тот, о ком я мечтала всю жизнь. Вот только такие на меня не смотрят. Впрочем, именно этот – смотрел. Он смотрел, а я мучилась вопросом: считать уже само появление несбыточной мечты на моём горизонте неприятностью или ещё нет. И, вообще, не хотелось мне решать свои проблемы за его счёт.
Тем временем, моё загадочное молчание ему надоело.
– Скажите, здесь можно получить «Неожиданную встречу»?
Не отыскав такого названия в собственной памяти, я быстро пробежала глазами приклеенный под барной стойкой прейскурант. В нём ничего подобного тоже не содержалось. Я отрицательно покачала головой. Он, продолжая нарушать все правила и законы, откровенно рассматривал меня. И требовал каких-то невообразимых напитков:
– Но «Загадочная незнакомка» здесь водится? Хорошо, «Волшебный вечер»? Может, «Прогулка под луной»?
Да где же он такие названия-то берёт?!! Ничего близко похожего нет. А мне вдруг очень захотелось сделать ему приятное. Хотя бы отыскать что-то из желаемых коктейлей. На очередной попытке я мужественно выговорила:
– Есть «Жаркая ночь». Хотите?
Он улыбнулся.
– Думаю, да. Но не сегодня.
Остатками разума я осмыслила всю двоякость последних фраз. Щёки запылали. В какой-то безумной попытке спрятать полыхающее от смущения лицо, я, по-детски ойкнув, закрылась руками. И тут же услышала:
– Ладно, дайте один бокал дождя.
Почему эта фраза сработала катализатором взрыва я так и не смогла понять. Все непогибшие за сегодняшний день нервы натянулись и зазвенели. Я молча схватила первый попавшийся под руку бокал и рванула на улицу. Будет сейчас ему его дождь!
Долгожданная неприятность, наконец, соизволила явиться. Дождя не было. Ливень, под которым я шлёпала к Люсе через полгорода, решил закончиться именно тогда, когда был так нужен мне. Лишь лужи и редкие капли из водосточной трубы напоминали о недавнем буйстве стихии. Небо успело украситься хорошо видимыми звёздами и насмешливо светящейся луной. Я разревелась и побрела прочь.
Следующая неделя прошла, по Люсиному определению, «в туманном состоянии». Даже моя хроническая зацикленность на неприятностях отошла на второй план и скромно там помалкивала. Я влюбилась. Безрассудно, безоглядно, безнадёжно.
А через неделю пришла гроза. С громом и молниями, бешеным ветром и сумасшедшим ливнем. В самый её разгар я стояла посреди двора, плакала и ловила дождевые капли в тот честно похищенный из бара бокал. Общими стараниями меня и дождя он довольно быстро наполнился. Но я всё стояла. И даже почти не вздрогнула, когда на плечи легла рука и голос, которого никак не могло быть сейчас рядом, произнёс:
– Пожалуй, достаточно.
Повернуться я не решилась, просто протянула себе за спину бокал и сказала:
– Алёна. Я никогда не пробовала «Прогулку под луной».
Он забрал бокал с дождём, покрепче прижал мокрую меня к такому же мокрому себе и тихо ответил:
– Увы, сегодня такого в ассортименте нет. Может, согласитесь на «Волшебный вечер»? Алексей.
PS. Люся так и продолжает утверждать, что не давала ему моего адреса.
Здравствуйте, тётя Снегурочка!
Написано для новогоднего сборника ПМ. По абсолютной случайности совершенно неожиданно рассказ стал продолжением предыдущего, что сама поняла не сразу.
Здравствуйте, тётя Снегурочка!
Пишет вам Маша Иванова из 3 «А». Все девочки нашего класса написали Дедушке Морозу. Мальчики тоже. Только Дима и Вася не писали. Они говорят что вас не сущиствует а на Новый год подарки преносят артисты в шубах и бороде. Это они просто не понимают. Глупые ещё. Я не скажу как их зовут чтобы вы не обиделись. А то будут совсем без подарка на Новый год а это грустно.
Я тоже буду просить подарок только сначала сама подарю. Чтобы вам не было грустно что вы всем подарили а вам не подарили. И просто мне хочется подарить вам свою картину. Она не совсем картина просто рисунок но папа говорит что я рисую очень хорошо, лучьше чем пишу и мои картины дарят хорошее настроение. Пусть у вас будит хорошее настроение.
Почему я пишу вам а не Дедушке Морозу? Мне кажется вы поймёте лучьше. Все знают что Дедушка Мороз ваш дедушка но никто не знает кто ваши папа и мама. Хорошо если это потому что они сильно заняты, потому что если их нет это очень плохо. Я знаю. У меня самый лучьший папа на свете но нет мамы. Папа говорит что её забрали ангелы потому что им она очень нужна а ему оставили меня. Только нам тоже очень нужна мама. Мне и папе. Нам без неё плохо и грустно. Тётя Снегурочка, попросите пожалуйста ангелов отпустить её к нам. Пусть она ходит к ним на работу а живёт с нами как другие мамы. Папа тоже ходит на работу но вечером всегда приходит домой если не уезжает. А если уезжает всё равно приходит только поздно поздно ночью. Пусть мама тоже приходит. А всяких кукол или платья мне совсем не надо. Мне даже ролики не надо. Мне только маму.
Я уже писала вам в прошлом году но ничего не случилось наверно наша почта потеряла письмо так бывает на них все ругаются. Это письмо папа в другую почту отправит в другом городе когда туда в комондировку поедет он мне обещал. Я не люблю когда папа уезжает. Не боюсь потому что я взрослая и смелая но не люблю. Папа сказал что мы скоро переедем и тогда он не будет уезжать. Это хорошо.
Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Желаю всего самого хорошего и счасливого.
Маша Иванова.
***
Эти строки, написанные неровным детским почерком, пестрящие ошибками, Лена перечитывала энный раз. Прятала листок в чуть измявшийся конверт, вновь доставала, смаргивала непрошенные слёзы, мешающие видеть врезавшиеся в память до каждой буквы слова, злилась на себя и того, кто пропустил незапечатанный конверт. Ей нельзя волноваться. Категорически запрещено лечащим врачом. Правда, он давно не лечил, отнёс случай к безнадёжным и только наблюдал, фиксируя отсутствие изменений, но волноваться всё равно запрещал, чтобы не спровоцировать ухудшение состояния. Стоит признать, причины на то были, нервный срыв пятилетней давности едва не уничтожил все достигнутые на тот момент результаты. Но тогда был повод и серьёзный, теперь же…
Их было много, писем, подписанных детскими руками. Всю вторую половину декабря из груды общей корреспонденции выбирались и складывались в отдельную коробку конверты с адресами: «Деду Морозу», «Лапландия, Деду Морозу», «Великий Устюг (иногда – без Великий, иногда Утюг), Деду Морозу». Какая судьба ждала их после, Лена не знала, не хотела знать. Наверное, откуда-то из другой жизни прорывалась детская вера в сказку, разрушить которую было жалко, не так много осталось у неё от прошлой жизни. И работая на сортировке почтовых отправлений, Лена представляла как невидимые человеческому глазу крошки-эльфы забирают ночью «особенные» письма и везут их адресату на волшебных санях.
Это письмо оказалось незапечатанным. Два тетрадных листочка выпали Лене на колени. Ей бы сразу вложить их обратно, заклеить конверт и отправить в «новогоднюю» коробку совсем не новогоднего вида, серую и скучную, как её настроение. А она зачем-то развернула. Первым был рисунок. Картина. И с этой картины в холод декабрьского дня выплеснулось яркое буйство лета. Там не было людей и домов. Только солнце и цветы. Абсолютно нереальные цветы, цветы-фантазии. Совершенно живые. Потом она рассмотрела и карандашные штрихи, и слегка плывущую акварель, и явную руку ребёнка… Ничто из этого ей не мешало. Рисунок жил, согревал и дарил давно забытое ощущение чистой радости.
А дальше были строчки письма. «Здравствуйте, тётя Снегурочка!». Она читала и улыбалась. Пока не дошла до подарка.
Письмо не отправилось вслед за остальными. Уже неделю оно лежало в кармане куртке и перечитывалось, перечитывалось, перечитывалось…
Доперечитывалась. Маша Иванова и её самый лучший на свете папа прочно поселились в голове Лены, вытеснив все другие мысли. Впрочем, она не возражала. Ничего ценного в своих других мыслях Лена не находила. Ценно лишь то, что касается тех, кто тебе дорог, а в её жизни таких не было. В этой её жизни. Прошлой же жизни не было вовсе. Уже восемь лет не было. От неё осталось лишь имя и то с привкусом чужеродности. Да, именно так она его чувствовала. Своё, но не своё.
***
За день до праздника пришло чувство вины. Совершенно глупое и необъяснимое, противоречащее логике и здравому смыслу. То есть, объяснение чувству было: письмо Маши Ивановой к адресату не попало из-за Лены, она его забрала. Не было объяснения всему остальному. Не верит же она на самом деле, что письма эти уйдут в Великий Устюг или Лапландию, и Дед Мороз, настоящий, не артист в шубе и бороде, займётся исполнением детских желаний? И уж тем более не займётся этим Снегурочка, по всем известным законам сказки не в её это компетенции. И вот эта самая компетенция неожиданно убедила Лену, что да, верит. Наверное, всяких кукол, платья и даже ролики могли подарить родители, а то, о чём просила Маша…
Самым естественным было вернуть письмо в «новогоднюю» коробку. Если уж верить, так и в то, что эльфы успеют, и по нужному адресу письмо придёт в срок, ведь ещё целый день… Лена не смогла. Просто не смогла расстаться с двумя тетрадными листочками и слегка примявшимся конвертом.
Вместо этого она стояла перед заведующей, краснела от неловкости за вынужденную ложь, жаловалась на головную боль и просила отпустить с работы. Заведующая недовольно поджимала губы и вообще являла собой крайне красноречивый немой укор нерадивой работнице. Лена недовольство понимала. Мало кто бывает доволен навязанной кандидатурой, да ещё навязанной тем, кому не очень-то откажешь. Лене с трудоустройством помогал начальник городской полиции. В первый год после аварии он много помогал, считал себя обязанным позаботиться о пострадавшей, всё же за рулём того автомобиля был сам, лично. Немногочисленные подруги в один голос утверждали, что, решая проблемы Лены, он решает в основном свои, дело было закрыто сразу после открытия, если вообще открывалось. Тем не менее, Лена была ему благодарна, в её ситуации устроиться на работу и снять квартиру, недорогую и достаточно удобную, у самой бы вряд ли вышло.
Желанный отгул был получен, у кассы автовокзала обнаружился бойкий мужичок, которому срочно требовалось сдать билет именно на тот автобус, что шёл в город, указанный в обратном адресе письма. Адрес выведен был не Машиной рукой. Почерк неровный, но точно взрослый. И эта неровность взрослых букв почему-то умиляла, их хотелось погладить, как и те, детские, на тетрадных листочках. И Лена гладила. Тайком. Мысленно. Смотрела в проталинку замёрзшего окна и видела не обледеневшие ветви деревьев, не заснеженные поля и дороги, не обгоняющие тряский автобус автомобили, а эти буквы, детские и взрослые, и осторожно касалась их. Не пальцами, чем-то другим, для самой неясным чем-то. Может, душой? «Здравствуйте, тётя Снегурочка…». «г. Энск, ул. Счастливая, д. 3, кв. З».
***
На улицу Счастливую от автовокзала шёл другой автобус, весёлый, украшенный ёлочной мишурой и разрисованный новогодними картинками. Веселье немного передалось Лене и уверило, что всё получится. Что получится? Она не знала. Но…
Весёлый автобус остановился у такого же весёлого магазина «Всё для детей». Ненужные ролики, забавную большеглазую куклу и стилизованное под старину платье улыбчивая продавщица упаковала в цветные коробки, украсила блестящими бантами, пожелала счастливого Нового года, спросила:
– Для себя ничего не хотите?
Лена хотела. Для девочки Маши. Чуда. Только не продают чудеса в магазинах, даже если в них «Всё для детей». А на костюм Снегурочки денег уже не хватило, лишь на шапочку с искусственными косичками.
К дому номер три она почти бежала. И упрямо набирала нужную цифру на домофоне, отказываясь верить в отсутствие ответа. Они дома. Просто не слышат. Может, музыку слушают или смотрят праздничные программы. Громко. А сигнал домофона тихий. Они откроют. Обязательно откроют!
Не открыли. Ни на домофон, ни на дверной звонок, когда вслед за пожилой дамой Лена смогла войти в подъезд. За дверью царила тишина.
Потом она сидела на холодной скамье напротив подъезда, смахивала горькие слёзы и понимала, что всё было глупо. Глупо было ехать в чужой город. Глупо было покупать ролики и куклу. И платье. Она даже не представляет, какая она, Маша Иванова из 3 «А», а ориентироваться на размер «Для 9-10 лет»… Глупо. Девочки одинакового возраста далеко не одинаковы. Глупо было вообще зацикливаться на этом письме. Ей не нужен нервный срыв, а Маше и её папе не нужны ни ролики, ни платье, ни Лена в глупой шапочке с искусственными косичками, белыми, неживыми. Косички Лена оторвала, а шапочку зачем-то надела. И почему-то всё не уходила, понимая: сидеть здесь глупо. Но она сидела. Под снегом, искрящимся в свете вечерних окон и ёлочных гирлянд за этими окнами. У окон снег казался разноцветным, а на Лену падал обычный, белый, как косы, но живой. Она его не стряхивала, просто смотрела, как растёт снежное кружево на простеньком пальто, превращая его в сказочный наряд, и не чувствовала холода. Совсем ничего не чувствовала, кроме обиды на свою глупость и вселенскую несправедливость. До детского восторженного:
– Папа, смотри, Снегурочка!
и строгого взрослого:
– Марька, нас бабушка ждёт, – смягчённого: – Ладно, беги, только быстро.
и снова детского:
– Давай вместе. Это же Снегурочка! Настоящая, снежная!
На их голоса Лена поворачивалась медленно, словно оттягивая момент встречи, а увидела всё сразу. И бегущую через двор девочку, и спешащего за ней мужчину. У девочки было невозможно знакомое лицо, а мужчина… Мужчина резко остановился в нескольких шагах от неё и неверяще не сказал, выдохнул:
– Алёна?..
Это имя было правильным, без привкуса чужеродности, и вслед за лицами, за именем лавиной обрушилась потерянная восемь лет назад память.
Они собирались отмечать её День рождения. Лена… нет, не Лена, Алёна, её всегда звали Алёной, готовила праздничный стол. Не хватило каких-то мелочей, зелени, приправ, и она выскочила в ближайший магазин докупить нужное. Нет, Маша, не ангелы забрали у тебя маму. Совсем не ангелы. Пять лет назад она видела репортаж о суде над ними. Узнала, но не вспомнила. Банда ублюдков, промышлявших похищением девушек. В тот день их жертвой стала она, а её судьбой должен был стать бордель где-то в зарубежье. Спасла случайность. У всех троих похитителей одновременно зазвонили телефоны в момент, когда её вытаскивали из машины. Ей хватило сил вывернуться из чужих рук, и просвета в застопорившихся по воле того же случая воротах хватило, чтобы проскользнуть в него. И секунд, подаренных всё же закрывшимися воротами, хватило добежать до дороги и вылететь на неё. Под колёса несущегося на бешеной скорости автомобиля. Дальше был удар, больничная палата и чёрный провал в памяти вместо её жизни. Вместо них, дочери и мужа, без которых жизнь не имеет смысла.
– Алёша… Маренька…
***
– Деда, перестань хмуриться. Тебе самому это нравится. Когда случаться чудесам, как не в Новый год? И где возвращаться счастью, как не на улице Счастливой?
– Мы не вмешиваемся в судьбы, помнишь? Не наша компетенция.
– Вмешательство в пределах допустимого. Папа и мама его одобрили.
– Особенно, мама.
– Ага, мама – особенно. Дед, ну правда, это даже не вмешательство, небольшая корректировка событий. Я только телефоны синхронизировала.
– И ворота придержала.
– Ну… Да.
– А с машиной что получилось?
– Единственный вариант из допустимых. Тот год был последним в её жизни. Не говори, что ты уже не проверил.
– Сам выбор странный. Почему полиция?
– Логику проверяешь? Ты их видел, знаешь, что уроды конченые. Кого бы ещё они не стали преследовать? Кстати, погода в местах отдалённых, твоих рук дело?
– Климат.
– Ладно, верю. Климат, так климат. А письмо само открылось, тут без меня обошлось.
– Знаю. Минимальный срок пересмотра судьбы истёк.
– Деда?..
– Вмешательство в пределах допустимого, небольшая корректировка событий. Что у нас следующее, тётя Снегурочка?
– Дед! Хватит, а? Следующий у нас…
А она стоит и смотрит
Маленькое хулиганство, получившееся из разговора в одном чате о брутальных героях, падающих ниц перед нежными голубоглазыми героинями, стоит тем на них взглянуть
– Вы помните вашу первую встречу?
– Помню. Такое не забывается. Двадцать с лишним лет… Охренеть… Извините, доктор. Но двадцать лет! Двадцать! Двадцать, мать их, долбанных лет я помню эту долбанную, мать её, встречу.
– Что вы помните?
– Всё. Как она стоит, беленькая такая, нежная… Я так и подумал тогда – нежная. И даже представил, как буду её, такую нежную… И тут – глазки! Эти голубые, мать их, глазки! Эти долбанные голубенькие глазки! Как можно её… если она смотрит на тебя этими голубенькими глазками? Вы бы смогли, док? Я не смог. Я не слюнтяй, я с детства знал, что «надо» важнее, чем «хочу», меня так воспитали. Меня этому жизнь учила. Я проходил такие передряги… Я выживал в этих передрягах, мать их, потому что знал, что долбанное «надо» важнее, чем долбанное «хочу». С ней всё было не так. Всё! Мне надо это было сделать и я хотел это сделать. Хотел! Хотел, мать его, и не мог. Понимаете, док? Не мог! Я, который… Эх, док, что вы понимаете…
– Попробуйте объяснить, чтобы я смог понять.
– Это сложно, док. Это, мать его, сложнее долбанных ферских таблиц и синских иероглифов. Это… Я знал, что она моя. Понимаете? Знал! Только моя. И предназначена только мне и нет у неё другого предназначения. Её готовили для меня. Я всё это знал уже тогда. Не в таких словах, но знал. Она смотрела этими своими синими глазками и я ничего не смог. Попытался, да. Не мог, мать его, не попытаться! Контролировали нас жёстко, уклониться от обязанностей – нарваться на проблемы. Не смог. Я согласен был на любые кары, лишь бы она осталась цела. Мне сильно досталось. Сильно, мать его. Я это помню. И её помню. Как она стоит и смотрит. Понимаете, док? А потом я смотрел, как её… Её просто слили, вышвырнули, как ненужный мусор. Как долбанный ненужный мусор. Я это видел. И ничего не мог.
– Как вы встретились второй раз?
– Мимолётно. У друзей. Я увидел её и сразу ушёл. Они удивились, не поняли ничего. А я не смог объяснить. Не хотел выглядеть слабаком. У меня уже была слава крутого парня. Я не мог её потерять. Я сбежал, как долбанный трус.
– Что было дальше?
– Годы, док. Годы жизни. Я не вспоминал о ней, выбросил из памяти. У меня жена, ребёнок. Полгода назад ему исполнилось три. Полгода назад она вернулась в мою жизнь. Ворвалась в мой дом. Понимаете, док? Она теперь в нём. Постоянно. Такая же беленькая и нежная. И смотрит так же. Только глаза цвет меняют. Иногда они голубые, иногда – красные. Раз были жёлтыми. И жена… моя жена! Она настаивает, чтобы я её… А я не могу. Не могу! Я! Я, который способен на всё, не могу! Другим всё равно, смотрят на них или нет. Они могут. А я… Жена обижается. Говорит, что старалась для меня. Кто-то рассказал ей, что я любил её… Найти бы кто… Этот, мать его, урод навсегда запомнит, что со мной шутить не надо. И её поставлю рядом, чтобы смотрела. Вот так стояла и смотрела, как смотрит на меня. Вымотала она меня, док. За эти полгода я ни разу не спал нормально. Я жду, что наступит утро, и я опять увижу её. Я уже цвет её глазок предугадывать научился, почти не ошибаюсь. Я ведь сломаюсь однажды. Я возьму её. И она больше не будет смотреть. А я не прощу себе. Не прощу, мать его. Скажите, док, какой извращенец придумал украшать манную кашу ягодами? Она же ими смотрит! Стоит и смотрит, мать её!
О ведьмах, инквизиторах и тяжёлой фамильярской доле
Ещё одно небольшое хулиганство
Жил хорёк. Такой просто хорёк.
Симпатичный и в меру хищный.
В общем, самый обычный зверёк,
С жизнью зверскою самой обычной.
Только как-то его занесло
Прогуляться не в том районе,
Вышел ровненько он на село,
Где скрывалась ведьма в законе.
Ведьму сильно достал инквизитор,
Всё толкал то в костёр, то в постель,
Как-то в ЗАГС забежали транзитом,
Так ещё штампом тычет теперь.
Отвратительный гад и сволочь,
Паразит, мракобес, идиот.
Ещё снится каждую полночь.
Ещё тело, блин-клин, предаёт!
В общем, общим ковеном законниц
Порешили: залечь ей на дно,
Отыскали село, чтоб без звонниц,
Вкруг – леса и болото одно.
Целый месяц тут прокуковала,
Заготовила травок чердак,
Сшила три простыни, покрывало
И зачем-то двубортный пиджак.
Грустно ведьме в селе том живётся,
Сплетен нет, скукота, маета.
И тут видит: к забору крадётся
Мимимишная милота.
Хвать его! Ведь такой симпатичный,
Что никак невозможно не взять.
А хорёк тут же вспомнил, что хищник,
И ответно за палец – хвать-хвать!
Вот за этот инстинкт свой природный
Поплатился несчастный зверёк,
Фамильяр он теперь несвободный,
Весь затисканный вдоль-поперёк.
За три дня фамильярных мучений
Окончательно зверь озверел.
Даже сгрыз три коробки печенья,
В жизни он такой дряни не ел.
И поскольку теперь стал разумный,
Быстро понял: так долго нельзя.
У неё тут сплошная глазунья,
У него там – охота, друзья.
И уж если вдруг выдали разум,
Надо пользовать разум с умом.
Оп! Айфончик-то как по заказу
Завалялся в углу под окном.
В кнопку тык образумевшим когтем,
В микрофон: «Дорогой, село Тьяр…»
(Голос с когтем в комплекте найдёте,
Если ведьминский вы фамильяр)
Отвратительный гад и сволочь,
Паразит, мракобес в то село
Прискакал прямо в тот же день в полночь.
Ну, и тело опять предало.
В общем, штампом в неё он потыкал,
Прям на самом на том покрывале,
И пиджак на нём сел, словно влитый,
И хорька тисканьем не доставали.
А хорёчек сидел перед лужей,
Это где-то неделю спустя,
И всем разумом думал: «Вот ужас!
Вот, блин-клин, фамильярская связь!»
Инквизитор, напротив, завидев,
Что расстроили зверя вконец
Две полоски на шкурке, аж прыгал
И кричал: «Всё! Моя! И я скоро отец!»
О традициях, стеклянных трубочках и будущих гениях
Рассказ-победитель конкурса «УЛОВ» ВК-сообщества «УРА»
Иллюстрация – Макар Жеребин
– Дмитрегович! Дмитрегович! Вы здесь?
Дмитрий Олегович отвлёкся от расстёгивания молнии на женских джинсах, убедился, что дверь в кабинет заперта надёжно, и вернулся к прерванному занятию.
– Дим, она нервничает, – тихо заметила хозяйка джинсов.
– Люся всегда нервничает, – отмахнулся Дмитрий Олегович.
– Дима! Надо выяснить.
– Из-за какой-то ерунды оставить даму в таком интересном виде? За кого ты меня принимаешь?
– За взрослого разумного…
– Не начинай. Так и до профессора дойдёшь.
– Добегу. Иди выясняй.
Дмитрий Олегович вжикнул туда-сюда молнией джинсов, вернул их хозяйке:
– На, одевайся, – и нехотя направился к двери. – Зануда ты, Женька.
– От профессора слышу, – отозвалась та.
Люся, лаборантка кафедры химии, ушла недалеко, призывала «Дмитреговича», тарабаня в следующую дверь. Возникшему за спиной объекту призыва обрадовалась так, что от вопля:
– Вы нашлись! – чуть уши не заложило.
– Люсенька, громкость приглушите, – попросил Дмитрий Олегович. – Что стряслось?
– Трубочки! – трагично возвестила Люся. – Трубочки стряслись! То есть, пропали. Вся коробка! Завтра три лабораторных, а трубочек нет. Совсем нет! Ни одной!
Дмитрий Олегович вздохнул. Вот из-за этого его выдернули почти с романтического свидания? В энный раз рассказывать лаборантке про постоянное явление?
– Люся, вы у нас какой год работаете? Третий? Сегодня какое число?
– Ой, Дмитрегович! Так не та коробка! То есть, та тоже пропала, но той положено. А это другая. Она не у них, я проверила.
Это уже было странно. «Та коробка» покупалась преподавателями специально – в поддержание многолетней традиции выпускников отметить их последний в институте День химика, заменив коктейльные соломинки стеклянными трубочками. Во времена студенчества Дмитрия Олеговича ещё бокалы мензурками заменяли.
Бокалы отпали, трубочки сохранились, а у Дмитрия Олеговича с Евгенией Степановной своя традиция сложилась – отмечать День химика, с которого всё началось, вылазкой на институтскую крышу. Как тогда. Не мешал этой традиции ни их двадцатилетний уже брак, ни солидный возраст, ни профессорские звания. Зато всякие мелочи… Молния, вот, сломавшаяся помешать пыталась. Теперь ещё трубочки. Ну уж нет!
Дмитрий Олегович достал бумажник, выдал Люсе нужную сумму с указанием купить новых и отправляться домой – рабочий день закончен. А пропажа… Да ну её. Скорее всего, кто-то курсом младше решил, что им тоже можно. С ними он разберётся – нечего наглеть и традиции нарушать – но не сегодня.
Сегодня Дмитрий Олегович и Евгения Степановна… нет, Дима и Женя, обогнули центральный корпус института, добрались до пожарной лестницы и задержались, привлечённые неожиданным вопросом из-за зарослей неизвестного профессорской чете растения:
– У вас мозги есть? Туда идите! Там сухо. Да не наверх! Внутрь надо!
За кустами обнаружились семилетняя Люсина дочь, окружённый лужей муравейник и пропавшие трубочки – мосты для муравьёв.
– Уговорит? – прошептала Женя.
– Должна, – шёпотом же ответил Дима. – Идём Люсе звонить, ищет, наверное, эту дрессировщицу с архитектурным уклоном.
Пульт… Пульт? Пульт!
Финалист конкурса рассказов УЛОВ-4 сообщества УРА в ВК
В строгий блеск металла и стекла он абсолютно не вписывался. Впрочем, они редко вписывались. Утратившие былой лоск, исцарапанные, с отбитыми уголками и трещинами по корпусу, с выпавшими деталями. Этот ещё неплохо сохранился, даже кнопки все были на месте. Такие попадались нечасто. Ещё реже случалось, что при аналогичной сохранности устройство не поддавалось идентификации. А вот, не поддавалось. Вернее, поддавалось, но частично. И это опытным учёным! Над загадкой вполне ординарного прибора они бились уже целый лишний час.
– Что пульт – однозначно. Захочешь, не ошибёшься, но чем он управляет? – энный раз вопрошал профессор Джонов.
– Пока мы с точностью можем определить, чем он не управляет, Жан Иванович, – в не менее энный раз отвечал профессор Иванов. – Я склонен признать его бутафорией.
– Как же бутафорией, Джон Жанович, если он определённо использовался? Посмотрите на потёртость боковых граней. И кнопки. Разная степень их потёртости свидетельствует о разной интенсивности использования. И элемент питания. Сейчас он отсутствует, но глорное обследование гнезда подтверждает его наличие в прошлом.
– Хорошо, не бутафорией. Игрушкой. Конец двадцатого века, как и начало двадцать первого изобиловали странными по сегодняшним меркам игрушками.
– Нет, Джон Жанович, ваша версия не выдерживает критики. Лайктровый анализ даёт возраст пользователя в диапазоне…
Напомнить профессору Иванову результаты лайктрового анализа помешал третий сотрудник второй лаборатории НИИ ПиУПП. Спрыгнул с панели темпорального моделирования, потянулся, уперевшись передними лапами в стену, посмотрел, как затягиваются следы когтей, подошёл к коллегам, боднул профессора Джонова лобастой головой.
– Выспался, Баюн? – спросил тот и почесал его за ухом.
– Чего и вам желаю, – телепатировал Баюн.
– Лучше подсказал бы…
Ответ на незаконченную просьбу профессора Иванова прилетел мгновенно:
– У меня лапки! – после чего Баюн, гордо вздёрнув хвост, коллег покинул.
– Любители сказок, – пробурчал профессор Иванов. – Додумались же назвать… Сплошными анахронизмами мыслит.
– Надо было Марсиком, да? Кот учёный Марсик! Да нас бы засмеяли. Он – первый. Да и не отзывался он на другие. А анахронизмы ему по штату положены, для поддержания атмосферы. Джон, может, прислушаемся к совету? Утро вечера мудренее.
– От Баюна атмосферой заразился?
К совету профессора всё же прислушались, отложили нерешаемую загадку на мудрое утро. К утру она и впрямь разрешилась, подбросив другую. Пульт исчез. И ни один прибор наблюдения момента исчезновения не зафиксировал.
По закону сохранения… не важно чего, убывшее в одном месте непременно прибудет в другом. Убывший из лаборатории Научно-исследовательского института приборов и устройств прошлых поколений так и не идентифицированный пульт отлично идентифицировался в руках законной хозяйки.
– Вот спасибо, Баюнушка! Вот спасибо! – радовалась она. – Я уж и не чаяла, что отыщется. Оно другой-то создать недолго, да пальцы к этому привыкли, на другой так не ложатся. А ступа без пульта – как изба без лифта, сам понимаешь.
Крутое попадалово
– Водоросль! Она исчезла триста лет назад. Как? Как исчезнувшая триста лет назад водоросль может найтись у меня под кроватью? За что я плачу кикиморам?
– Не кипятись, Водяныч. А то у тебя пар уже из ушей валит. Морс вон хлебай. Хороший морсик, пользительный. От нервов – самое то.
– Да как же не кипятиться, Лешик? Я ж им за каждую уборку отборными карасями… И на тебе! Водоросль… Триста лет как… Эх… А пыль? Пыль в доме водяного – это как?
– О как… И как?
– А кто ж её знает? Она есть. Под сундуком залежи, за стрехой. И носки. Десяток носков без пары.
– Стиранных?
– Всяких. Да то не важно. Пара их где? Я спрашиваю, где их пара?
– У меня спрашиваешь?
– Ты-то причём? У кикимор своих спрашиваю.
– И что?
– И ничего. Кикиморы и есть. Хихикают, да глазами лупают. А у меня пыль. И носки.
– И водоросль.
– Вот! Ещё и водоросль!
– Хозяйку тебе надо, Водяныч. Такую, чтоб ух – и порядок.
– Где ж такую взять-то? Чтоб ух и чтоб порядок. Да чтоб ко мне согласилась.
– А знаешь… Помогу, пожалуй. Есть место одно, секретное. Я тебе телефончик черкану. Только скажи им, что от меня, а то не сладится. И морсик хлебай.
– Да не лезет в меня уже морсик. Он-то хорош, спору нет, но дюже много.
– Да разве ж оно много? Это ты много ещё не видел. Хлебай, Водяныч, не обижай мою хозяюшку.
***
– Агентство «Крутое попадалово». Забудьте о бытовых проблемах, мы их берём на себя. Подпишите контракт и наслаждайтесь жизнью. Какая у вас проблема?
– Мне бы порядок в доме навести. Уборка там… носки опять же… Меня к вам Леший послал. Говорит, поможете.
– Поможем. Непременно поможем. Диктуйте адрес и ждите нашего представителя.
– Так это… Сложно с адресом. Дом у меня в старом пруду. Ни улицы, ни номера… Найдёт ли?
– Найдёт. Ожидайте.
***
– Агентство «Крутое попадалово». Менеджер Тыпопалов. Готовы рассмотреть кандидатуры? Приступайте. Досье. Фото. Читать умеете или нужна помощь?
– Да грамоте обучен так-то, но… Но они же люди! Как же…
– О! Они не просто люди! Лучшие из лучших! Отборные попаданки, готовые прийти к вам на помощь. В лес и под воду, в болото и под землю, в хижину и во дворец, в трактир и на ферму. Куда угодно клиенту.
– Просто готовые?
– Просто готовые тоже есть, но это не ваш случай. Вас ведь интересовала уборка?
– И носки.
– Нестиранные?
– Всякие.
– Добавим услуги прачки. Извините, этих двух изымаю, у них ограничение клинингом. Выбирайте из оставшихся.
– А про готовность… Вы не уточнили. Наверное, какая-то плата потребуется?
– Не наверное, а непременно. И не какая-то, а по строго установленному тарифу с возможностью выбора валюты по строго установленному курсу.
– Да какая ж у меня валюта? Карасями ж поди не возьмёте?
– Можем и карасями, если иной валюты не имеется.
– Да не, то я так, в шутку. Не мужик-лапотник так-то, разумение какое-никакое имею. На жемчуг договоримся? Речной, конечно, но отборный.
– Отлично! Отборным попаданкам отборный жемчуг. Образец предоставите? Хорошо. Минутку, рассчитаю курс. Итак, две жемчужины в час на тридцатидневный контракт. Полторы – на полугодовой. Одна – на годовой. Какой будете заключать? Я бы рекомендовал начать с пробного тридцатидневного и пролонгировать его по истечении срока.
– А тариф? Он тоже проглон… пролгон…
– Пролонгируется. К сожалению, да. Льготные условия предусмотрены лишь для первого заключения. Не спешите с решением. У вас есть день пробного периода в подарок от агентства. Мы заботимся о наших клиентах. Берёте пробный период?
– Беру. И вот её беру.
– Отличный выбор!
***
– Хорош домик, но запущенный… Ничего, разберёмся. Вы это… Поплавайте где-нибудь часик-другой.
– Вот так сразу? Может, чайку с дороги? Познакомимся. Неудобно как-то женщину сразу…
– Неудобно в свинарнике жить. Вот что это у вас на подушке?
– Водоросль. Трёхсотлетняя.
– Реликт что ли? А выглядит как мусор.
– Так и есть, как выглядит.
– Во-о-от! А говорите: «чайку». Сперва порядок, потом и чаёк можно, и познакомиться. Идите, в общем, плавайте.
***
– Агентство «Крутое попадалово». Забудьте о бытовых проблемах, мы их берём на себя. Подпишите контракт и наслаждайтесь жизнью. Вы решили?
– Да! Беру! Годовой контракт беру! Сразу!
– Отлично. Ждите нашего представителя и подготовьте первый взнос – тридцать процентов от общей суммы контракта, что составляет две тысячи шестьсот двадцать восемь жемчужин.
***
– Агентство «Крутое попадалово». Менеджер Тыпопалов. Готовы подписать контракт?
– Да готов я, готов. Как же не подписать, когда блестит всё. В кои-то веки у меня чистота такая! Хороши у вас работники. Ох, хороши! Тут… это… Если сладится всё, контракт этот дальше проглон… порлогни…
– Пролонгировать. Да, возможно. Условия сохранятся. И разорвать раньше возможно. Вот, здесь указано. Видите? Если по нашей вине, вернём стоимость неотработанного времени и стоимость отработанных дней текущего месяца. Если инициатива прекращения сотрудничества будет исходить от вас, придётся выплатить полную стоимость контракта, неустойку в размере двадцати процентов от стоимости контракта, и выполнить ряд условий, указанных в приложении. Зачитать вам условия?
– Сам могу. Так… Неустойка… Имущество специалиста по описи или компенсация… Да уж не позарюсь я на её вёдра с швабрами. Оборудование агентства… Это что за оборудование?
– Небольшая страховка для наших специалистов. Указана в самом контракте. Пункт 32.1. Вам придётся носить ограничитель агрессии.
– Что? Агрессии? Да чтоб я… на бабу… Я даже на кикимор…
– Вот видите, вы уже проявляете признаки неуравновешенности. Мы этого допустить не можем. Мы заботимся о своих сотрудниках.
– Ручку давай, заботливый. Где подписывать?
***
– Золотая ты баба, Степановна. Нарадоваться не могу. Была б русалкой или кикиморой, женился бы не глядючи.
***
– Степановна, что ты с окунями сделала? Они ж плавать боятся!
– Зато гадить не боятся.
– Так рыбы же! Где-то же им надо.
– Где-то, но не на вверенной мне территории.
– Они же не в доме.
– У меня в контракте дом и придомовая территория. Раз заборов нет, значит, весь пруд придомовой.
***
– Степановна, голубушка, пожалей русалок, водой-тиной тебя молю. Не могут они ноги вытирать, нет у них ног.
– Вот же ж… Это я маху дала. Извиняй, Водяныч, прав. Но ты понимаешь, двадцать лет уборщицей в школе мимо не проходят. Оно аж въелось в мозг. Сейчас допишу, чтобы хвосты вытирали.
***
– Степановна, миленькая, нельзя всю ряску изводить, она часть экосистемы.
***
– Степановна, щуки жалуются…
***
– Степановна, кикиморы рыдают…
***
– Степановна, кувшинки…
***
– Степановна…
***
– Степановна…
***
– Степановна…
***
– Агентство «Крутое попадалово». Забудьте о бытовых проблемах, мы их берём на себя. Подпишите контракт и наслаждайтесь жизнью. У вас проблема?
– Могу я разорвать контракт?
– У вас есть претензии к нашему сотруднику?
– Да! Она… Она… Она… это…
– Претензий нет, всё в рамках контракта. Не так ли?
– Так… Но какой ценой!
– В соответствии с установленным тарифом.
– Да не той ценой! У меня русалки в стрессе, кикиморы на нервном срыве, жабы в обмороке, караси заикаются. И это за месяц! Один несчастный месяц!
– Можем посоветовать отличную клинику скорой психологической помощи.
– Не надо. Расторгайте контракт.
– Вам известны условия?
– Всё мне известно. Забирайте! Жемчуг, имущество, оборудование… Главное – её забирайте!
– А что с рекомендацией нашего агентства новому клиенту? Четырнадцатый пункт приложения.
– Что? Сейчас… Ах ты ж, Лешик… Ах ты ж, лесий сын… Помог, значит… Выручил… Ну, гад шишкастый, я тебе припомню.
– Так как, ждать от вас нового клиента?
– Ждите.
***
– Запустил ты болото, Боленька. Давай я тебе телефончик один дам…
– Иди ты… к себе вместе с телефончиком. Я этих попадальцев на пушечный выстрел к себе больше не подпущу.
***
– Есть у меня один номер телефона…
– Не надо!
***
– Тут одно агентство…
– Не-е-ет!!!
***
– Бледно выглядишь, Банч. Нездоровится?
– Устал. С этой модой на банные процедуры. Помощника мне бы…
– О! А у меня тут на примете агентство одно есть.
***
– Шестой расторгнутый контракт за полгода. Клад, а не женщина. Нам бы ещё пару таких, как Степановна…
– Нам бы над расширением территории подумать. Местные заканчиваются, пора на международную арену выходить.
Семейная легенда
Нечаянное конкурсно-готическое
Первое письмо пришло в почтовый ящик. Странное письмо. Ни отправителя, ни получателя на конверте не значилось, а на желтоватом листе было всего одно предложение: «Вспомни семейную легенду». Эти три слова, выписанные от руки и обильно украшенные завитушками, едва получилось прочитать. Адрес, кстати, был написан нормально, без завитков. Ни о каких семейных легендах Лена не слышала. Предположение, что письмо не ей предназначалось, только подогрело интерес – семейная тайна. А вслед за интересом – обиду. Что от неё скрывают?
– Понятия не имею, – отказалась от знания семейных тайн мама. – Откуда вопрос, дочь?
Лена наплела что-то об институтском задании и не поверила маме. Уж очень виноватый взгляд бросила она на папу перед ответом. А папе поверила. Тот навскидку выдал десяток вариантов о потерянных императорских детях, бастардах королей и тайных суперагентах всех разведок мира, работающих под прикрытием простой семьи. В общем, направление, в котором искать дальше, Лена определила чётко – легенда идёт по маминой линии.
*
Бабушка отказываться не стала. Сразу потребовала:
– Письма давай.
Лена ненадолго задумалась. Расставаться со свидетельством тайны было жалко. Она и бабушке собиралась скормить версию про институтское задание и совсем не ждала такого вот, в лоб, требования. Но бабушкин характер знала хорошо и знала, что не поверит та ей, как сама она не поверила маме.
– Одно, – уточнила Лена и отдала конверт.
Бабушка вытряхнула желтоватый листок, едва взглянула на него, хмыкнула и чиркнула зажигалкой.
На мгновение Лене показалось, что письмо жалобно застонало.
– Не надо… – пискнула она.
– Остановись, Элен, – неожиданно поддержала прабабушка. – Не поможет, знаешь ведь. Пусть всё идёт, как идёт. Девочка выросла и готова решать сама.
Бабушка вздохнула, погасила чуть занявшийся уголок письма и отдала Лене.
– Дурой не будь только.
– Не буду, – согласилась Лена. – А легенда?
На сей раз ей не отказали. Кресло прабабушки придвинулось к столу, быстро накрытому к чаепитию с пирожками, а сама прабабушка начала рассказ:
– Давным-давно, во времена свечей…
За окном взвыл ветер, мигнули и погасли лампы в люстре.
– Когда не было перебоев с электричеством ввиду отсутствия оного, – закончила бабушка и водрузила на стол старинный канделябр. Не старенький, а именно старинный. Лене его с детства нравилось рассматривать, от него пахло сказкой и древностью.
В дрожащем свете свечей слушать легенду было намного интересней, совсем другая атмосфера. Лена настроилась на долгий захватывающий рассказ. Рассказа, со всеми красивостями и витиеватостями прабабушки, хватило на один пирожок.
*
Второе письмо, появившееся в точности с бабушкиным прогнозом через день, пришлось отбивать у мамы.
– Ленка, поверь, не нужно тебе туда, – доказывала мама. – Ты не представляешь, что это.
– Вот и представлю, – упрямо отвечала Лена. – А чужие письма брать нехорошо.
– Письмо без адресата, – парировала мама. – Пожалуй, я сама…
– Ты уже была сама. Моя очередь.
Точную копию предыдущего конверта Лена отстояла. Из конверта выпали билет на поезд и карта с указанием дальнейшего маршрута.
*
Замок был в точности такой, какой представлялся из рассказа прабабушки. Он выступил из тумана как-то сразу. Вот только что ничего не было, а ровно через шаг – есть. Огромный, мрачный и давящий. С острыми башнями и узкими окнами. Лена даже не подозревала, что такие водятся на просторах её родины. Зато подозревала, что не она одна этого не подозревает, и туман – не просто туман, а такой, что не всякого пустит. Её пропустил. И замок пропустил. Заскрежетал, поднимая тяжёлую решётку, и пропустил.
К давящей мрачности добавился холод. Казалось, на заснеженной улице теплее, чем внутри. Холод лез из всех щелей и углов, сползал из-под сводов потолка, догонял сквозняками, поднимался от каменных полов. Эти холодом решимость Лены значительно поколебало. Выглядевшее в прабабушкином рассказе таким простым «одну ночь» превратилось в «Целую ночь?!». Но не сдаваться же, когда проделан уже такой путь.
Лена достала мобильник, убедилась, что сети нет, как предсказывали обе бабушки и мама, сунула его обратно, пристроила сумку на завитке колонны и пошла осматриваться. Воображение у неё всегда было хорошим и представить эти залы, заполненными людьми, получалось легко. Только холод упрямо вторгался в фантазии и вместо бальных платьев на красавицах виделись меха. И та, перед которой преклонил колено красивый юноша, куталась в роскошный соболиный палантин.
О красоте юноши прабабушка ничего не говорила, как и о преклонённом колене. Но разве могло быть иначе? Что он сказал тогда юной красавице, что та вспылила и наградила его проклятием? Сколько «пра-» собралось бы в поколениях между ней и Леной? Замок ощутимо отдавал средневековьем. Количество «пра-» Лену волновало мало, а хозяина замка, раз за разом призывавшего потомков той, первой, для избавления от проклятия, становилось жалко. Ни одна ведь не избавила. И ни одна из трёх пытавшихся, кто мог поделиться этой тайной, не призналась почему. Они и в том, кем он стал, не признались. Нельзя. Нарушатся условия. Лишь из маминых намёков понималось, что кем-то чудовищным.
Стоило Лене вспомнить маму, и стало страшно. В этот средневековый антураж вполне вписывался монстр. Дома, когда решалась, страшно не было. Было романтично и виделся не жуткий монстр, а грустный призрак, диктующий дряхлому слуге текст коротких писем.
Кстати, о письмах. Должно быть третье. Прабабушка его находила у камина, на бабушку оно с потолка спикировало, мамино было пришпилено к колонне. Ни в одном из указанных мест ничего не отыскалось. Зато за спиной что-то упало с глухим стуком. Лена вскрикнула и юркнула за осматриваемую колонну, умом понимая, что не спрячет та, в случае чего, не спасёт. И ничто не спрячет и не спасёт. Она полностью во власти неизвестного чудовища. Паника, подобно холоду, обрушилась со всех сторон. Жуткий монстр виделся в углах, хлопал крыльями под потолком, завывал из окон, скрёб когтями каменные плиты полов.
Несколько минут она сидела, сжавшись в комок, закрыв глаза и заткнув уши. Ничего не происходило. Ужас начал отступать, возвращалась способность думать. Будь всё совсем кошмарно, не отпустили бы её сюда. Да и вернулись же все прошлые претендентки на спасение от проклятия, выжили.
Лена осторожно выглянула из ненадёжного убежища. Всё спокойно, никаких монстров. Только рожок завитка, на котором висела сумка, отломился. Падение сумки она и услышала. Сразу стало легче дышать. Лена подобрала сумку, запихнула на место выпавшую косметичку и листок с первым письмом… И нет, что-то её смутило, листок она вытянула обратно. Третье письмо. «Рад что ты пришла. Ужин на столе. Постель приготовлена. Увидимся». Вроде бы всё пока шло цивилизованно, без монстровых кошмаров. Лена опять вернулась к версии грустного призрака и головой покрутила в поисках его самого или хотя бы слуги. Не увидела. Забрала сумку и побрела разыскивать стол и кровать.
*
Искомое обнаружилось в одной комнате. Или палате? Комната к замку не очень подходила. А от палаты веяло больницей. Как и от покоев. В приёмный покой ей точно не хотелось. В общем, с определением помещения она остановилась на спальне. Спальня никакого негатива не вызывала. В ней даже горел камин и было тепло. А вот ужин…
Лена с большим сомнением осмотрела склизкую массу непонятной каши и бледно-жёлтую бурду, отдалённо напоминающую чай. На месте вычурного солидного блюда и изящной чашки тонкого фарфора она бы таким наполнением оскорбилась. На их месте Лена, к счастью, не была, а хозяина отказом от «щедрого» угощения, не задумываясь, оскорбила. Обошлась бабушкиными пирожками и кофе из термоса, чуть ли не насильно вручённого ей мамой.
Кровать скрипела при каждом движении, а от постели несло сыростью и затхлостью. С этим Лена кое-как примирилась, хотя раздеться не решилась. Так и улеглась в джинсах и свитере, заменив подушку собственным пуховиком. Повертелась, устраиваясь поудобнее, усталость быстро взяла своё, и Лена заснула.
Разбудил её совершенно потусторонний визг. Тут же вернулся былой страх. Лена вскочила, готовясь бежать, и плюхнулась обратно, понимая, что бежать некуда, – визжало совсем близко. Она зажмурилась, заткнула уши руками, спасаясь от этого визга, противного и злого. Хорошо, хоть длился он не долго.
Плохо, что едва визг начал стихать, Лена открыла глаза и увидела тень на стене. Напрочь разрушающую образ грустного призрака. Тень была явно мужская, весьма упитанная, низкорослая и сердито топочущая ногами. Да и фиг бы с ней, с тенью. Лена не видела того, кто её отбрасывал. Вот это было по-настоящему страшно.
– Ты где? – едва выдавила она.
Тень немедленно перестала топать, сложила руки на животе и возвестила:
– Я готов простить тебя, недостойная. Лобызай.
– В смысле? – не поняла Лена. – Что простить? Кого целовать?
– Я прощаю твой отказ от моих яств, дозволяю лобызать себя и беру тебя замуж.
– Чего? – Лена даже почувствовала, как у неё лицо вытягивается. – Дозволяешь? А меня спросить?
– Зачем? – удивилась тень. – Довольно того, что дозволил. И счёт не предъявил.
– Счёт?
– За постой, столование и билет на дорогу.
Кажется, вопрос за что сей индивид схлопотал проклятие, отпал сам собой. Остался другой вопрос.
– Ты бы показался, жених. Не в тень же тебя целовать.
Что-то зашуршало и из-за фарфоровой чашки выбрался хомяк. Подбоченился, упёр лапу в толстенький бок и выпятил щёку.
– Лобызай.
Лена расхохоталась:
– Нет уж, хомяком ты симпатичней, – сунула ноги в сапоги, подхватила пуховик с сумкой и ринулась на выход.
– Стой, недостойная! – неслось ей вслед. – Сами же пожалеете! Так и будете одних девок рожать, пока меня не расколдуете.
Лена отвечать не стала, пнула не пожелавшую сразу открыться решётку, едва дождалась, что та начнёт подниматься, поднырнула под неё и скрылась в тумане. Подумаешь, одни девочки в роду рождаются. Не такая уж проблема.
Третий шанс
Ещё одна конкурсная миниатюра
Сколько раз она рассказывала ему про эту долину? Десять? Сто? А сколько раз он дослушал? На второй вопрос ответить было легче – ни разу. Всегда находилось что-то, что отвлекало, что было важнее, интересней. И всё же он её узнавал. Отсюда, с серпантина, всё отлично просматривалось. Долина была та самая, сложившаяся из обрывков рассказов, из неумелых набросков, сделанных карандашом на тетрадном листке. Даже облака той формы, что… Он сам себя оборвал. Ориентироваться на форму облаков смешно и нелепо. Горы – да, они неизменны. И русло речушки, почти ручья, можно принять за константу. Но облака… И всё-таки они похожи на те, какими она их описывала.
Когда она бывала здесь? Она утверждала, что никогда. Что видела это место во сне. Во снах, повторяющихся раз за разом. И мечтала увидеть наяву.
Старой занозой кольнула ревность. Правда ли, сны? А может, воспоминания? О том, с кем она была здесь, кто был до него, кому она отдала часть своего сердца. Или не часть? Она не скрывала, что была влюблена однажды, но отказывалась хоть что-то сказать о том, первом.
Он вернулся в машину, повернул ключ зажигания и… И заглушил мотор. Ударил обеими руками по рулю, стиснул зубы. Больно. Больно от этой дурной ревности. И от того, что эта долина из её снов есть на самом деле, больно. А больнее всего, что её, той, которую он продолжает ревновать, больше нет.
Сзади взвыл сигнал другого авто, требующего освободить дорогу. Как всегда. Обязательно должно случиться что-то, что отвлечёт его от неё. Даже теперь, когда её нет. В этот раз он не дал себя отвлечь. Включил аварийку, сквозь зубы отказался от помощи водителя чёрного универсала… такого же, какой унёс её жизнь. И скрывшись за откинутым капотом, включил навигатор.
Чтобы попасть в долину, пришлось дать приличный круг и минут двадцать идти пешком. Он сам не понимал зачем. Почтить её память, осуществив несбывшуюся мечту? Глупо. Ей теперь всё равно. Сделать себе ещё больнее? Да куда уж ещё… А между тем боль уходила, появлялось что-то другое, неясное, но знакомое. Такое, как… как она? На мгновение ему показалось, что сходит с ума, настолько ощутимым стало её присутствие. Ещё немного – и он услышит её шаги, её смех, почувствует её руки на своих плечах. Он закрыл глаза и прошептал:
– Где ты?
Щеки коснулся ветер. Ветерок, совсем лёгкий, как её дыхание. И всё. Больше ничего, никакого ответа. Да и какой мог быть ответ от той, которой нет. Ему ли этого не понимать? Понимал. Понимал, но принять не мог. Слишком многого он не успел, не сделал, не сказал ей. И самое главное не сказанное он не смог сказать и теперь. Вместо того, самого главного, он уже не прошептал – прокричал куда-то вверх, за не изменившиеся облака:
– Вернись!
Не ответила. Никто не ответил. Только одинокая ромашка у его ног испугалась этого крика. Он почувствовал этот испуг. Не увидел в трепещущих лепестках, в дрожащих листьях, а именно почувствовал. Даже головой помотал, отгоняя наваждение. Какой страх может быть у цветка? Наваждение не отступало, и капелька росы была до невозможности похожа на слезу.
Ко всем глупым решениям сегодняшнего дня он добавил ещё одно. Ругал сам себя, смеялся над собой и руками выкапывал этот несчастный цветок. Осторожно, чтобы не повредить корни. И бегал к речушке-ручейку смочить рубашку, чтобы обернуть их.
Всю дорогу домой он говорил. С цветком. Поражаясь сам себе. Он, взрослый серьёзный мужчина разговаривал с цветком. Обо всём. О свитере, который кололся без рубашки, и о том, что после её стирки свитера не кололись. О работе и о том, что она совсем ничего не понимала в его работе, но никто не понимал его лучше, чем она. О доме, в котором стало тихо, но совсем не той тишиной, какую умела создавать она. Об этой долине, в которую она мечтала попасть, а он не нашёл времени найти её тогда и вдруг нашёл сейчас. И о том, что после долины, ему стало легче, словно она была рядом.
– Ты здесь? – он сам не поверил, что спросил это у ромашки, но повторил ещё раз: – Ты здесь?
И мог поклясться, что ромашка кивнула. Не из-за ухаба, не из-за резкого поворота – сама кивнула. Он съехал на обочину и долго молча смотрел на цветок. Потом сказал:
– Я эгоист, даже сейчас. И даже сейчас, представляешь, я тебя ревную. Ужасно, но это так. Он… тот, кого ты… Он был лучше меня?
Один листик чуть шевельнулся, потом ещё и развернулся, указав острым кончиком на него.
– Я лучше?
Головка цветка качнулась, словно отрицая его предположение.
– Нет? Он… Подожди…
Он вдруг вспомнил девчонку в платье с ромашками. Даже не саму девчонку – платье. Сама она была слишком маленькой, чтобы он, очень взрослый десятиклассник, её заметил. А платье запомнилось. Оно так часто мелькало рядом с ним.
– Это была ты. А он – это я. Да? Я не узнал тебя. Ты ждала, что узнаю, поэтому не говорила.
Цветы не умеют вздыхать, но он слышал этот вздох и был уверен, что ему не послышалось.
– Что же я наделал… мы наделали…
Той ссоры, где он вспылил из-за этой ревности, а она, крикнув, что он слепой болван, убежала из дома, могло не быть. И чёрного универсала с пьяным ублюдком за рулём. И приговора – из комы не выйдет. Сегодня окончательно подтверждённого. Ещё утром он должен был подписать согласие на отключение аппаратов. Он дал сам себе отсрочку, на один день, пока отвозил светило медицины, подтвердившее приговор. А на обратном пути случилась эта долина.
– Говорят, что иногда даётся второй шанс. Кажется, нам нужен третий. Вернись, пожалуйста. Я… – те слова, что он ни разу не говорил ей, сами сорвались с языка: – Я люблю тебя.
Медперсонал смотрел на него с сочувствием и украдкой крутил пальцем у виска. Он замечал это краем глаза. Плевать. Вопрос с медициной легко решали деньги. А другой вопрос…
– Ты обещала, – сказал он ромашке, обосновавшейся в притащенной откуда-то кадке, и ей, опутанной трубками и проводами.
Едва заметно кивнула ромашка.
Едва заметно дрогнули её ресницы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге