Рабыня
1
Почтенный Сеид Хийяз Улу-Аммат ин-Фаннах ад-Дабби, выдавший накануне замуж прискучившую ему служительницу опочивальни, с утра отправился на невольничий рынок подыскать новую рабыню для внутренних покоев. В белоснежных одеждах и кроваво-красных туфлях, окружённый свитой в полтора десятка слуг и домочадцев, он важно шествовал вдоль рядов, словно не замечая ни выставленных на продажу, ни торговцев, изгибавшихся в подобострастных поклонах. На самом деле, зоркий глаз ад-Дабби ничего не упускал. Прославленный поэт издалека приметил подходящую рабыню, но не подавал виду: предстоял торг, и поэт – редкий искусник базарных сделок – не желал показать продавцу, что заинтересован в его товаре.
Возле навеса, где стояла невольница, ад-Дабби замедлил шаг и, знаком подозвав своего домоправителя, принялся плаксиво отчитывать его:
- Долго ли ещё ты будешь издеваться над своим хозяином, о, сын греха? Ради каких-то двух пар крестьян ты заставил меня покинуть дом, не насладившись утренней свежестью, и теперь вынуждаешь который час бродить по жаре среди этих убогих лиц и неблаговонных испарений. Довольно!
- Но, господин мой.., - заговорил домоправитель, прекрасно понявший, что хозяин отыскал желаемое и начинает торговую игру.
- Довольно! – капризно перебил ад-Дабби. – Я устал. Мне скучно. Я не желаю больше здесь находиться! Сейчас же купи своих проклятых крестьян и дай мне, наконец, отдых!
- Но, господин мой, здесь нет…
- Не желаю ничего слушать! – затопал ногами ад-Дабби. – Все рабы одинаковы. Купи вот.., - он тоскливо зашарил взглядом вокруг, - вот этих! – поэт ткнул пальцем в молодых крестьянина и крестьянку, чьи запястья были связаны красным кушаком в знак того, что они женаты и продаются вместе. – Да, этих! – повторил ад-Дабби, - и ещё… я не знаю… Каких-нибудь!
- Как будет угодно господину, - поклонился домоправитель, но ад-Дабби не обратил на него внимания и с видом крайнего утомления опустился на подушки, только что раскиданные по расстеленному в тени дорогому ковру проворными слугами. Раб-кумганщик тут же подал хозяину свежего чаю, кальянщик – разожжённый кальян, овеватель мерно заработал опахалом, а собственный певец – необычайно тонкий, гибкий отрок с длинными руками и ногами, опустился на колени и заиграл на арфе утешительный меланхоличный напев.
Прошло, должно быть, с три четверти часа, прежде чем домоправитель отвлёк ад-Дабби от дремотной задумчивости.
- Господин мой, - встав на колени, сказал он. – Этот человек, - домоправитель указал на согнутого в поклоне работорговца, - готов уступить тебе две пары крестьян за тридцать динар. Его невольники хороши, а цена – разумна.
- Разумна? – лениво переспросил ад-Дабби. – Подведи-ка их ближе… А ты, почтенный, - он милостиво кивнул продавцу рабов, - сядь со мной и выпей чаю, ибо справедливо сказано поэтом:
Жаркие утра часы проводить на ногах неразумно,
Лучше, присев на кошму, за беседой взбодрить себя чаем.
Затрепетавший от неслыханной части – сидеть с самим ад-Дабби! – торговец робко опустился на краешек ковра и принял от кумганщика пиалу.
- У тебя хорошие рабы, - благосклонно кивнул ад-Дабби, мельком взглянув на приведённых крестьян. – Мне не пристало торговаться, и вообще я отрицаю дикий обычай нашего народа тратить драгоценное время в базарных перепалках. Не прекрасно ли сказано поэтом:
Гнусные вопли, злобные взгляды, потные лица, брызги слюны –
Гадко и тошно смотреть на людей, занятых торгом базарным!
Итак, поступим благоразумно! Я покупаю этих крестьян за назначенную тобой цену – тридцать динар!
- О, господин, но ведь эту цену.., - начал, было, торговец, но ад-Дабби величественным жестом прервал его:
- Не благодари меня! Разве не сказано поэтом:
Коли желаешь на счастье
Сделать на рынке покупку
То не жалей серебра!
Как видишь, я не скуплюсь и не забываю следовать древней мудрости. А ты?
- Я?.. – растерялся торговец.
- А ты забыл! – снисходительно улыбнулся поэт. – Ты забыл, что сегодня я стал твоим первым покупателем. И по силе обычая, тебе надлежит отблагодарить меня, чтобы торговля твоя была удачной, а здоровье – крепким.
- Ох, господин! – в замешательстве воскликнул продавец, но ад-Дабби опять перебил его.
- Я тебя не виню! Эта скотина, - поэт презрительно кивнул в сторону своего домоправителя, - способна так истерзать человека, что он забудет имя собственного отца, не то, что долг гостеприимства. Однако, как бы там ни было, сейчас ты сидишь на моей кошме, а не я на твоей (как следовало бы), и не я вкушаю твоё угощение, но ты моё.
- О, светоч моей жизни.., - торопливо забормотал торговец.
- Не стоит конфузиться! – не слушая его, продолжал ад-Дабби. – Вспомни слова поэта:
Не беда, коль ошибку пришлось совершить,
А беда, коль её не исправить!
Ты же, почтенный, пребываешь в счастливом положении, ибо исправить твой промах не составляет труда, вспомни лишь слова другого поэта:
Если кому-то обиду нанёс ты невольно иль вольно,
Или страданье ему причинил, иль немалый убыток,
Вспомни про верное средство всякой вражды прекращенья:
Сделай богатый подарок, и будут забыты обиды.
Итак, незачем тебе, убелённому сединами, тратить время на ублажение моих прихотей, да и богатых подарков мне от тебя не нужно. Подари мне какую-нибудь безделицу, лишь бы соблюсти обычай. Не знаю… Скажем.., - ад-Дабби рассеяно повёл вокруг взглядом, - вон ту девчонку! – и поэт указал на рабыню, ради которой и был затеян весь этот спектакль.
То была девочка лет тринадцати, не слишком высокая для своего возраста. Светлая кожа под загаром, тонкие черты лица выдавали уроженку севера. Тёмные волосы и карие глаза обещали, что она хорошо приживётся под жарким солнцем страны ад-Дабби, а не исчахнет, как случалось с её светловолосыми и голубоглазыми соплеменницами. Тронутое первым волнением созревания, тело рабыни уже утратило черты ребёнка, но ещё не обрело форм девушки. Лицо же… о!.. лицо – удивительное: печальное, и в то же время подвижное, серьёзное, но и озорное, даже капризное – лицо её было воистину прекрасно! Ад-Дабби не зря слыл знатоком секретов женской прелести. Глядя на эту девочку, он безошибочно угадывал наперёд: очаровательная сейчас, спустя несколько лет она станет ослепительной красавицей.
Наблюдать, как из робкого бутона распускается пышный цветок, прилагая свои знания и опыт, лелеять и оберегать созревающую красоту, любоваться, как трогательная миловидность подростка превращается в сочную прелесть девушки и вкушать первые, самые сладкие плоды её юности – в этом одном ад-Дабби видел смысл жизни, это одно почитал достойным внимания поэта и воспевания в стихах. Поэтому сейчас он был готов отдать за новую рабыню половину своего состояния. Ад-Дабби знал: красота редка под солнцем, выбранная же им девочка не просто красива – она совершенна. В её подвижном лице и глубоких глазах читались сильный характер и незаурядный ум, без которых красота лица и тела пусты, словно орех без ядра или светильник без пламени.
Впрочем, все эти мысли и чувства никак не выражались ни на лице, ни в речах ад-Дабби. Поэт любил повторять, что потому и богат, что не тратит понапрасну даже медный грош. И сегодня он не собирался позволить старику-торговцу получить за рабыню ни одной лишней монеты.
Продавец невольников, напротив, растерялся и не владел своим сердцем. Он выронил пиалу, не заметив разлившихся по ковру остатков чая, и непонимающе воззрился на ад-Дабби. Наконец, робко потеребив бороду и пошамкав беззубым ртом, старик набрался смелости и негромко проговорил:
- О, почтеннейший из почтенных, что снисходили вести речи со мной! Мои старые уши, видно, подвели меня или же ты шутишь?
- Не сказал ли поэт, - ответил ад-Дабби:
Смерти позорной достоин, кто над седой бородой
Станет смеяться глумливо.
Я не шучу и рад оказать тебе эту небольшую услугу.
- Услугу?! – выпучив глаза, воскликнул старик. – Услугу?!! Да ты грабишь меня среди белого дня!!!
- Уйми свой пыл! – строго сказал ад-Дабби. – Помни слова поэта:
Вопли и громкие крики только для женщин приличны.
Кратки, бесстрастны, скупы речи почтенного мужа.
Завершим же дело, как подобает мужам. Эй, ты! – поэт махнул своему казначею. – Отсчитай тридцать динар. А ты, - ад-Дабби сделал знак домоправителю, - забирай крестьян и девчонку.
- Нет!!! – завопил торговец. Он вскочил и вцепился в своих рабов. – Нет, клянусь землёй и небесами! Жадный шакал! Из одного почтения к твоему имени я вдвое снизил цену на две пары отличных невольников, а тебе мало? Хочешь украсть лучший рубин из моей сокровищницы? Похитить лучшую розу из моего сада? Клянусь прахом моего отца, не бывать этому! Не стану я посмешищем для всего базара на старости лет, отдав тебе пятерых рабов даром. Не желаю твоих денег! Убирайся!
- Как хочешь, - равнодушно сказал ад-Дабби и повернулся к домоправителю. – Купи крестьян вон там, - он указал на соседний навес. – А эти – не нужны.
Домоправитель мгновенно вернул на место четверых рабов и направился к соседнему торговцу. А ад-Дабби, забыв о сварливом старике, вновь склонился к лире своего певца.
Старый продавец невольников растерянно захлопал глазами. Он поседел на базаре, но никогда не слышал, чтобы кто-то отказывался от выгодной сделки из-за нескольких сказанных сгоряча слов. И только увидев, что домоправитель ад-Дабби действительно выбирает рабов у соседнего торговца, старик понял: тридцать динар уплывают у него из рук и, что ещё хуже, срывается первая сделка дня, что считалось очень дурной приметой, сулящей убыточную торговлю на целый месяц вперёд. Старик сменил свирепое выражение лица елейным, вновь опустился на ковёр ад-Дабби и торопливо залопотал:
- Господин мой! Сияющая звезда на небосклоне нашей поэзии! Бесценный алмаз страны правоверных! Благоуханная хризантема…
- Ступай к своим рабам, старик! – брезгливо произнёс ад-Дабби. – Я не желаю ни видеть, ни слышать тебя, ни даже помнить впредь о твоём существовании!
- Владыка моего сердца! – не унимался торговец. – Свет склона дней моей жизни, прости меня! Если твоему взору мила эта девчонка – возьми… возьми её!
- Мне нет дела до скверного товара безмозглого торгаша! – отрезал ад-Дабби.
- Скверного?! – взвился старик. – Это мой товар – скверный?!! Клянусь ложем, на котором был зачат, всякий упрёк мне справедлив, но в том, что я торгую скверным товаром, меня не упрекнул ни один человек за все годы, что я провёл в этих рядах! Взгляни же, господин мой! Только взгляни! Эти крестьяне.., - по знаку старика крестьян тут же подвели поближе. – Разве они не молоды? Разве они не сильны? Какова грудь у этого мужчины! А каков устой у этой женщины?!! Они будут работать лучше, чем дюжина батраков, да ещё нарожают детей, умножая число рабов в твоём доме…
- Старик! – полным муки голосом начал ад-Дабби, но торговец уже не желал ничего слушать.
- А эта девица?! Только посмотри на неё поближе! Только посмотри!.. Видел ли ты такую кожу? Коснись её, попробуй на ощупь твоей десницей, прекрасной, как пясти самих ангелов! Самый нежный бархат ничто, по сравнению с этой кожей. А зубы? Где видал ты рот, украшенный двумя нитками блистающих жемчужин? А эта родинка на подбородке? Где встречал ты такую: столь малую, едва заметную, и столь чувственную, что от одного взгляда на неё кровь в жилах мужчины начинает бежать толчками? А эти волосы… волосы!!! Или ты не видишь, что она острижена коротко? Или ты забыл, что это значит?
- Старик, я…
- Это значит, что она пленена лишь недавно, что впервые продаётся в рабство, и что никто ещё не оборвал лепестков этого цветка, не испил сока этого плода, не сорвал вишню с этого дерева…
- Старик! – страдальчески возопил ад-Дабби. – Будь милосерден! Я устал от твоих причитаний!
- Сорок динар! – торговец умоляюще сложил руки. – Всего сорок динар, и я отдам тебе две пары крестьян с девчонкой в придачу.
Ад-Дабби отвернулся.
- Тридцать семь! – взвыл старик, подползая к поэту с другой стороны.
Поэт прикрыл глаза рукой, а другой вяло отмахнулся.
- Тридцать пять! – старик вцепился в рукав поэта.
- О, небо! – застонал ад-Дабби. – Когда же это кончится!
- Тридцать три! – со слезами в голосе выкрикнул старик.
- Тридцать три? – голос ад-Дабби вдруг, словно по волшебству, изменился. – Ты сказал, тридцать три?
- Тридцать три, господин мой. Клянусь честью моей жены, всего тридцать три!
- А прежде ты продавал мне две пары крестьян за тридцать? – спросил ад-Дабби.
- Из почтения к твоему имени, о, отрада правоверных! – закивал старик.
- Стало быть, - медленно, громко и внушительно заговорил ад-Дабби, - ты ценишь пару крестьян в пятнадцать динар, а девчонку – в три динара?
- Как будет тебе угодно, о, утешение дней моей жизни!
- Все слышали? – возвысил голос ад-Дабби. – Этот человек продаёт рабыню за три динара! Он сам назначил цену и подтвердил её. Все слышали?
Соседи-торговцы и собравшиеся вокруг зеваки отозвались дружным согласным гудением.
- Ну, что же, - ад-Дабби сокрушённо вздохнул. – Сколько раз я клялся оставаться непреклонным, но мольба старика не может не смягчить моего сердца. Будь по-твоему старик. Я покупаю!
Лицо торговца вспыхнуло ликованием.
- Дай ему три динара! – приказал ад-Дабби своему казначею.
- Что?! – опешил старик.
- Ты продаёшь мне девчонку за три динара, - сказал ад-Дабби. – Все слышали, как ты сам назначил эту цену. И я покупаю. Из милости, и снисходя к твоей старости, чтобы не сорвалась твоя первая на сегодня сделка, и бич рока не обрушился на твою согнутую летами спину.
- А.., а.., а.., - не в силах вымолвить слова, продавец рабов нелепо шамкал, пока казначей всовывал ему в руку три динара.
- А крестьян мне купят в другом месте, - пояснил ад-Дабби. – Я бы и рад купить их у тебя, но, увы, не могу изменить однажды данному слову. Да и день для покупки крестьян, сдаётся мне, сегодня неблагоприятен. Не сказано ли поэтом:
Всякому делу земному небесные звёзды
Время и место заранее определяют.
Только глупец небесной противится воле,
На неудачи себя заведомо тем обрекая.
Не будем же глупцами. Прощай!
И ад-Дабби, окружённый свитой, зашагал вон с рынка. Слуги мгновенно убрали ковёр, подушки, чай и кальян. Домоправитель забрал новую рабыню и заставил старика приложить палец к купчей записи. Разошлись зеваки, торговцы за соседними навесами занялись своими делами, а старый продавец невольников всё ещё стоял с тремя динарами в кулаке и не мог понять, как это ад-Дабби провёл его, словно мальчишку. Девочка, которую купил поэт, стоила самое меньшее втрое дороже.
2
Возвратившись с невольничьего рынка, ад-Дабби подкрепил силы лёгкой закуской и сном в прохладе внутренних покоев своего огромного, как замок, дома. Когда миновали жаркие часы дня, поэт освежился холодной ванной и, не спеша, пообедал. Послеобеденное время ад-Дабби обыкновенно посвящал благородному труду стихотворца, но сегодня он не стал прикасаться ни к лютне, ни к каламу, а, зажав в зубах трубку кальяна, возлёг на тахту, стоявшую посреди выходившей в сад открытой веранды, и, наблюдая за угасанием дня, предался размышлениям.
Миновали короткие южные сумерки, настала ночь. Блаженная прохлада опустилась на землю. Воздух посвежел и очистился. В чёрном небе расцвели яркие звёзды.
Дивный сад ад-Дабби ожил. Невидимые вечерние птицы завели свои прихотливые песни, зазвенели сверчки, поплыл густой аромат цветов, замерцали голубыми и зелёными огоньками светляки.
Ад-Дабби очнулся от размышлений и хлопнул в ладоши.
- Пусть приведут! – приказал он явившимся слугам. – И пусть никого не будет.
Слуги попятились в темноту и исчезли. А спустя несколько минут послышалось легкое шлёпанье босых подошв. Ад-Дабби повернулся – и залюбовался новой рабыней.
Опытные женщины вымыли её, расчесали, умастили благовониями и переодели. Вместо длинной рубахи до пят, украшенной (а вернее, изуродованной, ибо какие представления о красоте могут быть у дикарей из чужих стран?) безвкусными вышивками – обычной одежды северянок, в которой рабыня стояла на рынке, теперь на девочке была длинная, очень узкая и очень низко посаженная юбка из бесчисленных складок нежно-золотистого шелка и бледно-зелёное полупрозрачное покрывало. Запястья и щиколотки охватывали широкие золотые браслеты. Ногти на руках и ногах были выкрашены красным, но больше никакая краска не коснулась ни лица, ни волос, ни тела юной невольницы - ад-Дабби под страхом жестокого наказания запрещал краски всем без исключения женщинам, живущим в его доме.
Рабыня вошла робко, но не пугливо, и это понравилось ад-Дабби. Даже среди рабов поэт предпочитал «людей с лицом и нравом» (слова одной из его знаменитых поэм). Поэт жестом поманил девочку, и та подошла к самой тахте. В свете луны и звёзд невольница показалась ещё прекраснее, чем днём. Ад-Дабби почувствовал, как радостно и бурно забилось сердце в груди. Он знаком указал девочке на тахту, предлагая сесть.
- Я должна сесть? – неожиданно спросила рабыня. Голос у неё оказался простым и чистым, как пение жаворонка в летнем небе.
- Ты знаешь язык правоверных? – воскликнул ад-Дабби и от удивления даже пошевелился на тахте, за что в мыслях тут же укорил себя: поэт презирал людей с буйным нравом и старался всегда оставаться невозмутимым.
- Да, господин, - чуть поклонившись, ответила рабыня, и этот поклон – неглубокий, не подобострастный, но почтительный и какой-то удивительно изящный, тоже понравился ад-Дабби.
- Стало быть, - уже невозмутимо заговорил поэт, - тот нечестивый старик, всё-таки, обманул меня! Ты давно живёшь в нашей стране, раз знаешь её язык.
- Нет, господин, - снова поклонилась девочка. – Несчастный торговец не соврал тебе. Меня действительно пленили и обратили в рабство неполных два месяца назад.
- Откуда же ты тогда знаешь наш язык? – недоверчиво спросил ад-Дабби: невольница говорила слишком хорошо – такая чистота выговора встречалась даже не у всех коренных соплеменников поэта.
- Женщины нашего рода с детства учат языки сопредельных стран, - просто ответила рабыня.
- Забавно! – снисходительно улыбнулся ад-Дабби. – Зачем же?
- Так заведено, - пожала плечами девочка.
- Загадочные ответы уместны в поэмах, но не в разговоре рабы со своим господином! – назидательно, но без суровости произнёс ад-Дабби.
- Прости, господин, - извинилась девочка. – Мне ещё многому надо научиться, чтобы стать хорошей рабыней.
Ад-Дабби, приятно удивлённый смирением и, вместе с тем, спокойным достоинством, прозвучавшим в этих словах, отложил трубку кальяна, чего прежде с ним никогда не случалось.
- Я помогу тебе научиться, - сказал он. – Но прежде вернёмся к вопросу, на который ты не ответила. Итак: зачем же женщины вашего рода учат чужие языки?
- Чтобы лучше овладеть своим ремеслом, - ответила невольница.
- Какое же это ремесло? – вкрадчиво спросил ад-Дабби.
- Колдовство, - ответила девочка.
- Сними покрывало, - мягко, но неожиданно приказал ад-Дабби. Он не верил в колдовство и тонко знал человеческую натуру. Внезапным приказом поэт решил сбить девочку с мысли, чтобы потом, неожиданно вернувшись к разговору о колдовстве, уличить её во лжи. Ад-Дабби был уверен, что рабыня врёт, и знал – после внезапных перемен темы разговора, лжецы забывают, что наговорили прежде, и не могут толком продолжить свой лживый рассказ, когда их вновь, внезапно возвращают к нему.
Медленно, но без малейшего колебания, очень простым и верным движением девочка сняла покрывало и аккуратно опустила его на пол. Она не стыдилась, но и не кокетничала, а стояла перед господином точно также, как прежде – спокойно и непринуждённо.
- Сядь! – указал на тахту ад-Дабби.
- Как мне сесть? – спросила рабыня.
- А как бы ты предпочла? – улыбнулся ад-Дабби.
- У меня на родине сидят, свесив ноги, - ответила невольница. – Но в твоей стране это, кажется, не принято?
Ад-Дабби кивнул.
- Я заметила, - продолжала рабыня, - что сидеть, поджав ноги, у вас тоже нельзя как вздумается. Каждая поза сидящего что-то означает, а некоторые позы считаются оскорбительными. Но я ещё не запомнила всех тонкостей и боюсь оказать непочтение к тебе, сев не так, как подобает.
- Эти слова достойны стихов! – кивнул ад-Дабби. – Что же. Завтра тебе всё растолкуют старухи, опытные в делах приличий и церемоний. А пока сядь, поджав ноги, лицом ко мне и не думай о том, как ты сидишь – я не оскорблюсь, даже если ты сядешь непристойно.
Девочка села, скрестив ноги и чуть прогнувшись в спине.
- Назови своё имя! – велел ад Дабби.
- Люди вашей страны называли меня Аттих, - ответила рабыня.
Ад-Дабби кивнул. Такое прозвище, означавшее «живые глаза», «живой взгляд» подходило девочке как нельзя лучше.
- А каким именем тебя звали на родине? – спросил он.
- Там у меня ещё не было имени, - ответила невольница.
- Как же так? – удивился поэт.
- Имя женщине у нас даёт её жених во время свадьбы, - объяснила рабыня. – А я ещё не была замужем.
- Но ведь родители как-то называли тебя? – спросил ад-Дабби.
- Да, но это не имя, всего лишь прозвище, - сказала девочка. – Мама прозвала меня «Йок» - оленёнок.
- Что ж, - благосклонно улыбнулся ад-Дабби, – и это имя тебе подходит. Однако оно неблагозвучно. Поэтому я буду звать тебя на языке правоверных – Аттих… до тех пор, – поэт тонко улыбнулся, – пока не придёт время дань тебе настоящее имя.
При этих словах глаза девочки вдруг сверкнули – коротко и не злобно, но так пронзительно, что ад-Дабби вздрогнул.
- А мужчины вашей страны тоже учатся колдовству с пятнадцати лет? – спросил он, чтобы внезапно вернуться к разговору о колдовстве и уличить Аттих во лжи.
- Нет, - спокойно ответила девочка. – Наши мужчины – воины и пахари, ремесленники и пастухи, мужи совета и торга. Они такие же, как мужчины других земель и не знают колдовства. Колдовству учатся только женщины и не с пятнадцати, а с четырнадцати лет.
- И что же умеют ваши колдуньи? – полюбопытствовал ад-Дабби.
- Не знаю, - ответила Аттих. – Ведь я не успела начать учиться.
- Как же так? – чуть насмешливо спросил поэт. – А разве ты не видела, как женщины твоего рода превращают камни в хлеб, насылают бури и воскрешают мёртвых?
- Нет, - покачала головой рабыня. – Я этого никогда не видела.
- Разве твоя мать не колдунья?
- Колдунья.
- Так как же ты ни разу не видела, чтобы она занималась своим ремеслом?
- Не знаю, – пожала плечами девочка. – Но я не видела.
- Какие-то странные колдуньи, – теперь уже откровенно насмехаясь, сказал поэт. – Неужели они никогда не колдуют?
- Моя бабушка…
- Тоже колдунья?
- Да…
- Ах, так! И что же?
- Моя бабушка говорила, что чем могущественнее колдунья, тем меньше люди знают о её могуществе. А самый великий волшебник в мире тот, кто проживёт жизнь и ни один человек даже не подумает, что он умеет колдовать.
- О, это мудро! – заметил ад-Дабби. – Такие слова надо переложить на стихи! Ты необыкновенная невольница, Аттих! Великое множество рабынь прошло передо мною, но ни одна не вдохновляла на стихи, кроме, конечно, стихов любви. А с тобой, такой юной, я разговариваю всего четверть часа, а уже слышу изречения, достойные в моём поэтическом переложении звучать в собраниях мудрецов! Трижды счастлив час, когда я заметил тебя на невольничьем рынке!
- Как будет угодно господину, - ответила Аттих, склонив голову.
- Ты учтива! – с удовольствием кивнул ад-Дабби. – И покорно принимаешь участь невольницы. Почему? Обыкновенно рабыни долго привыкают и горько сетуют по свободе.
- Мама всегда учила меня, - ответила Аттих, - что жизнь надо принимать такой, как она есть и всегда быть достойной места, которое отведёт судьба. Если быть колдуньей – то хорошей колдуньей. Если рабыней – то хорошей рабыней.
- Достоинство рабыни – покорность! – назидательно произнёс ад-Дабби.
- А разве не верность своему господину? – чуть удивилась Аттих.
- Конечно же, верность тоже, - согласился ад-Дабби. – Покорность и верность – ни одно ли это и то же?
- Но…
- Довольно! – мягко прервал ад-Дабби. – Я уже сражён твоим умом и гладкими речами, а впереди у нас много дней для бесед. Чувствую, однако, что ты сулишь мне наслаждение, которого я ещё не получал от женщины. Ибо доселе я знал лишь ту любовь, что поёт в сердце или стучит в чреслах. Ум же мой всегда оставался холоден и, хотя я помню стихи поэта:
Я любовью любовь назову, лишь когда покоряться ей сразу
И желанье, и сердце, и ум – всё, что есть у меня, без остатка…
я не знал доселе, что и ум тоже может согреться любовным теплом. Слушая тебя я начинаю понимать, что смогу полюбить тебя умом также, как уже люблю сердцем. И мне радостно предстоящее, ибо нет ничего прекраснее, чем испытывать что-то в первый раз.
За это я должен наградить тебя. А плата, как учат поэты, справедлива лишь тогда, когда она равная. Ты заставляешь меня впервые испытать любовь ума. И я тоже дам тебе испытать кое-что впервые. Иди ко мне!
Аттих слушала хозяина спокойно и внимательно. Когда же ад-Дабби окончил и протянул к ней руку, девочка не смутилась, не испугалась, только чуть-чуть выпрямилась и посмотрела на поэта печально.
- Господин, - теперь её голос звучал медленнее, и, кажется, стал немного ниже. – Я в твоей власти и покорюсь любому твоему слову, даже если ты прикажешь идти на смерть. Но прежде чем ответить тебе, я должна рассказать…
- Оставь слова! – нетерпеливо перебил ад-Дабби. – Время для них придёт позже. Сейчас же ты просто пытаешься отодвинуть с их помощью то, что страшно тебе, потому что неведомо. Не бойся! Вспомни слова поэта:
Счастлива дева, что в юности первую пору
С опытным мужем от сладкого плода вкусила.
Счастлив и муж, отведавший в зрелые годы,
Свежего сока, от девы едва повзрослевшей.
Итак, Аттих, я опытен, ты юна – значит, нас обоих ждёт счастье. Иди же!
- Нет, прежде выслушай! – спокойно, но твёрдо ответила девочка, гибким движением уклоняясь от рук хозяина. – Я не даром сказала тебе, что должна была стать колдуньей. На моей родине колдовству долго учатся, а кончается ученье замужеством. В день свадьбы, когда муж даёт ей имя, колдунья обретает полную силу.
- Довольно, дитя моё! – воскликнул ад-Дабби, но Аттих упорно продолжала:
- Из-за этого на нас, девочек, назначенных для учения колдовству, в раннем детстве накладывают заклятье, которое помогает находить настоящих мужей. Такое заклятье лежит и на мне. Соединиться со мной может лишь тот, кто полюбит меня всей душой и всем сердцем, кто не сможет жить без меня и будет готов оставаться со мной до конца своих дней. Если же со мной попробует оказаться кто-то другой, случиться ужасное: этот человек умрёт в мучениях, а я перенесусь в дом моей матери.
Ад-Дабби перестал улыбаться и посмотрел на рабыню холодно.
- Не зря сказано, - процедил он:
Не верь совершенству, не верь красоте,
Что в мире подлунном ты встретишь:
Они лишь мираж, иль злодейский обман,
Иль плод воспалённой мечты.
Я думал, что нашёл в тебе чудо, а нашёл всего-навсего болтливую лгунью, готовую наговорить любых врак, лишь бы избежать того, что по скудоумию кажется страшным глупым девицам в твои годы.
- Господин, я.., - в смятении воскликнула Аттих.
- ХВАТИТ! – крикнул ад-Дабби и его голос зазвучал как сталь. – Я предложил тебе любовь. И лишь любви потребовал взамен. А ты ответила мне ложью! Конечно, мне ничего не стоит взять угодное мне силой. Но ад-Дабби презирает насилие! Насилие, похоть и ложь! Всего больше – ложь! Ибо я служу любви, а ложь – единственная сила мира, способная убивать любовь. Я прощу всем и всё, но ложь не прощаю никогда. Ты мне не интересна! Эй!! Ко мне!!! – и ад-Дабби громко хлопнул в ладоши.
Явились слуги и во главе них – дворецкий.
- Отведи на конюшню, - приказал ему ад-Дабби, кивая на Аттих. – Сними эти одежды и строго накажи плетьми. Потом одень как служанку с чёрного двора и пошли куда-нибудь, где не хватает рук для грязной работы. Запомни, я больше не хочу её видеть!
И ещё! С этого часа я даю ей новую кличку – Мехумнет, что означает «лгунья». Пусть никто не смеет называть её иначе!
Дворецкий поклонился и увёл невольницу. Та не сопротивлялась, не просила пощады, не плакала. К удивлению ад-Дабби она, кажется, даже не обеспокоилась. Когда, уходя, девочка обернулась через плечо, поэт снова вздрогнул. Он ждал этого последнего взгляда, ждал увидеть в нём страх, раскаяние, мольбу. А увидел лишь жалость. Почему эта лгунья жалела его?
3
***
Ад-Дабби скоро забыл Мехумнет. Пусть прелестная, пусть необычная, но она оставалась всего-навсего рабыней, а ни одна рабыня – полагал поэт – не стоила того, чтобы долго уделять ей внимание. Для опочивальни купили новых девушек, и жизнь потекла привычным путём: среди роскоши, неги, музыки и поэзии.
Миновали осень, зима, настала весна и, когда приблизилось время цветения садов, ад-Дабби решил навестить своё загородное имение. Там, далеко на севере, у подножий снеговых гор раскинулся дивный зелёный край, орошаемый бесчисленными ледяными ручьями, сбегавшими с круч. В самом сердце этого края, посреди громадного, занимавшего целую долину сада из персиковых, абрикосовых и черешневых деревьев, стоял небольшой изящный дворец, в котором поэт любил отдыхать от городской суеты.
Правда, и в этом уединённом приюте ад-Дабби не отказывался от привычных удобств. Он переезжал со всеми своими слугами и домочадцами, с музыкой, книгами, кухней, гаремом, любимой мебелью и коврами, соколами и певчими птицами, коллекцией кальянов, посудой и даже фарфоровой ванной для послеполуденных омовений. Обоз поэта состоял в доброй сотне повозок и семи десятках навьюченных верблюдов, а дорога в имение занимала неделю, хотя путешествующий налегке мог бы одолеть её и за три дня. Но ад-Дабби не желал спешить. Удобно разместившись на высоких перинах в защищённой шёлковым навесом от солнца и дождя арбе, поэт занимался созерцанием дорожных видов и размышлял о философии.
Путешествие удалось на славу. Первое тепло весны уже согрело землю, но солнце ещё не жгло, как летом, так что путники (а добрая половина сопровождавших ад-Дабби рабов шла пешком) не страдали ни от жары, ни от холода. Земля уже подсохла, но ещё не отдала последних остатков зимней влаги, поэтому ни пыль, ни бездорожье не препятствовали каравану. Даже делить узкие дороги с длинными караванами настырных купцов не приходилось: зимний сезон торговли закончился, а летний ещё не начался.
Утром седьмого дня пути выступили рано, чтобы успеть в имение до сумерек. Караван уже вступил в предгорную местность: дорога то петляла между холлов, то карабкалась по склонам, то спускалась в ущелья. Ад-Дабби наслаждался, любуясь нежной зелёной дымкой, подёрнувшей луга и рощи. И всюду, всюду робко выглядывали белые и голубые звёздочки первых весенних цветов. Их трогательная красота пьянила поэта. В голове роились слова и звуки и ад-Дабби млел, предвкушая, как завтра утром, а может, и нынче ночью, напишет краткую выразительную поэму о первом дыхании весны. Он давно уже придумал первое восьмистишие и теперь повторял его раз за разом, чтобы не забыть… В этот самый миг арба ад-Дабби резко качнулась и встала.
Поэт нехотя очнулся от размышлений и огляделся. Караван стал в неглубоком, пологом, но довольно мрачном ущелье. От повозки к повозке перебегала странная, едва уловимая волна тревоги. Четверо огромных негров – телохранителей ад-Дабби, слезли с коней и окружили арбу господина, положив руки на рукояти сабель. А от головы каравана, отчаянно колотя пятками длинноухого ишака, спешил младший домоправитель, в поездках исполнявший роль караван-баши.
- Господи мой! – издалека закричал он. – Дальше пути нет, дорога завалена обвалом.
Ад-Дабби дождался, пока караван-баши подъедет вплотную, и только тогда негромко заговорил с ним.
- Чем испугал тебя обвал? – удивился поэт. – Пошли людей, пусть разберут его.
- Господин мой! – тревожно поглядывая на склоны ущелья, выпалил караван-баши. – В здешних краях не случается обвалов. Тот, что перекрыл нам путь, устроен человеческими руками.
Прозвучало это так грозно, что даже ад-Дабби встревожился.
- Поворачивай караван! – велел он караван-баши. Но тут сзади донёсся кокой-то рокот, послышались испуганные крики. Ад-Дабби не понадобилось даже смотреть на поднявшееся облако пыли, чтобы понять: второй обвал загородил дорогу назад.
- Засада! – смертельно побледнел караван-баши.
- Ну, что же, - с великолепной невозмутимостью произнёс ад-Дабби. – Отдадимся на волю судьбы и примем приговор, который она назначит, ибо всё равно не минуем его, как бы ни старались доказать это.
Слова ад-Дабби звучали почти лениво, но в душе поэта не было спокойствия. Он понимал, что попал в руки разбойников, а по мохнатым папахам и копьям с широкими наконечниками, которые показались в зарослях над ущельем, узнал пушменских горцев, знаменитых своей свирепостью. И представив, что, может быть, уже через четверть часа он будет умирать, зарезанный кривым ножом пушменского дикаря, ад-Дабби почувствовал такой отчаянный страх, что ему пришлось укусить себя за губу, чтобы сохранить хотя бы маску невозмутимости.
Стараясь отвлечься от ужаса, поэт принялся торопливо считать. Четыре негра-телохранителя – да, они настоящие богатыри, каждый стоит десятка воинов. Но они обнажены до пояса и вооружены лишь саблями, а у пушменов – копья и, наверняка, найдутся луки. Стало быть, вся сила негров ничего не стоит – их попросту застрелят издалека. Кроме негров, среди рабов и домочадцев ад-Дабби считалось почти одиннадцать десятков мужчин, но кроме кинжалов у некоторых, никакого оружия у них не было, да и воины они никудышные. Оставалось ещё больше сотни наёмных возчиков и погонщиков верблюдов, но они, по вековой традиции, никогда не сопротивлялись разбойникам – в награду им сохраняли жизнь.
Итак, окружённый более чем двумя сотнями здоровых мужчин, ад-Дабби был беззащитен перед разбойниками. Осознав это, поэт заплакал. Он не считал пушменов за людей, не мог смириться с предстоящим унижением и животным, выворачивающим все внутренности ужасом, боялся смерти.
Тем временем, разбойники открыто показались на обоих гребнях ущелья и, вдруг, разом заголосили. Из зарослей выехал богато одетый всадник на роскошном коне и стал спускаться в ущелье.
- Эй! – повелительно закричал он, остановившись на половине пути. – Кто здесь караван-баши?
Младший домоправитель бросил виноватый взгляд на ад-Дабби. Тот кивнул. Караван-баши чуть тронул своего ишака навстречу всаднику и робко выдавил:
- Я…
- Чей это караван? – сурово спросил всадник.
- Почтенного Сеид Хийяза Усид-Шаша ад-Дабби, - дрожа, отвечал караван-баши, - Солнца поэтов и Луны стихопевцев на небосклоне поэзии правоверных…
- Это он? – спросил всадник, указывая плетью на высокую арбу ад-Дабби.
- Да.., - промямлил младший домоправитель.
- Так скажи ему, - с усмешкой крикнул всадник, - что меня зовут Жиг Благоразумный, и что я оказываю ему милость. Если все, кто едет с этим караваном, бросят оружие, сядут на землю и уложат верблюдов прежде, чем мой конь вынесет меня на гребень этого ущелья, то я, так и быть, пощажу вас. Если же нет – то, клянусь землёй и небом, на этой дороге не останется в живых ни одного человека.
Всадник одним движением развернул коня и погнал его вверх по склону.
- Бросьте сабли! – не дожидаясь худшего, приказал неграм ад-Дабби. – Уложить верблюдов! Всем спешиться! И помогите мне слезть!
Увидев, что караван повинуется приказам их предводителя – а имя Жига Благоразумного, который, как рассказывали, как-то раз за один день своими руками зарезал шестьдесят девять купцов и почти три сотни их невольников, было хорошо известно и ад-Дабби, и многим его слугам – разбойники захохотали. Жиг осадил коня, обернулся, и в его чёрной бороде сверкнула сахарная белизна улыбки.
- Ты мудр, о солнце поэтов! – насмешливо прокричал разбойник.
Ад-Дабби молчал. Он уже вылез из арбы, но теперь, поняв какую чашу унижений придётся пить, представив, как вся страна станет насмехаться над поэтом, трусливо покорившимся каким-то пушменским головорезам, возненавидел свою слабость. Лучше смерть, чем такое унижение! Ад-Дабби зажмурился, чувствуя, что его оставляют силы… И тут заиграла музыка.
От удивления ад-Дабби даже вздрогнул. Играл его собственный оркестр, но играл какую-то незнакомую, чужую и дикую мелодию. Она терзала утончённый слух поэта – но и неудержимо влекла к себе; заставляла морщиться, как от кислого – и подбивала пуститься в пляс.
«Что с ними? – подумал ад-Дабби про музыкантов. – Сошли с ума от страха?»
Он хотел гневно приказать замолчать… и вдруг понял, что не в силах вымолвить слова, не в силах даже пошевелиться. Мысли – и те переставали ему повиноваться: поэт чувствовал, как тревоги, страх, стыд, негодование оставляют его и на смену им идёт радостное, беззаботное забвение.
«Нет! Нет! Ни за что!» – в отчаянии подумал ад-Дабби и завертел головой: она одна ещё повиновалась ему. И увидел тоненькую фигурку, кружившуюся перед оркестром в быстрой и совершенно невероятной пляске. Что-то смущало в ней… ад-Дабби понадобилось время, чтобы уразуметь это… Ах, да! Плясунья несомненно была девушкой, но волосы у неё едва достигали плеч… девушка с короткими волосами… возможно ли это?.. (в стране ад-Дабби женщины не стригли волос)… откуда она взялась?..
А в следующий миг – правда, это могло быть и через час: поэт утратил чувство времени – перед ад-Дабби сверкнули плутоватым и вместе с тем печальным огнём тёмные глаза, вихрем взвились короткие каштановые волосы – и поэт узнал плясунью. Это была Мехумнет, лживая трусиха, отвергнутая им около года назад. Она почти не изменилась – разве что, немного подросла, чуть-чуть расцвела, став женственнее, загадочнее.
И теперь эта странная девочка, босая и обнажённая до пояса, как и полагалось рабыням для чёрных работ, в грубых белых шароварах, изрядно поношенных и не слишком чистых, - танцевала, заворожив своим танцем и караван, и разбойников. А, оказавшись перед ад-Дабби – заговорила:
- Очнись, хозяин! - ад-Дабби вздрогнул и почувствовал, как вернулись разум и силы.
- Уводи своих людей! – не прерывая пляски, сказала Мехумнет. – Оставь только музыкантов. Поспеши! Разбойники не тронутся с места, пока я танцую, но танцевать вечно я не смогу! – девочка весело расхохоталась и закружилась ещё быстрее.
У ад-Дабби перехватило дыхание. Немногие видели столько искусных плясиц, сколько он. И уж совсем немногие так тонко понимали танец, так много знали об искусстве танцоров. Но ничего подобного пляске Мехумнет ад-Дабби не только никогда не видел, но даже не мог представить в самых невероятных мечтаниях. Прежде ему казалось, что танец украшает мир и развлекает пресыщенных наслаждениями. Но танец Мехумнет управлял миром! По крайней мере, тех, кто его видел, этот танец покорял своей власти, лишал воли и мог заставить сделать всё, что угодно.
А ещё этот танец был прекрасен! Ад-Дабби никогда не видел такого, и его сердце больно сжалось при мысли, что, быть может, он никогда не увидит такой танец впредь. Слезы покатились из глаз поэта. Он вдруг понял, что ни рабы его, ни честь, ни имущество, ни сама жизнь не стоят того, чтобы расстаться с такой красотой. Забыть обо всём, стоять, смотреть и молиться, чтобы пляска не прекращалась… Но тут ад-Дабби спохватился и, стряхнув оцепенение, стал отдавать распоряжения.
Лишь когда караван миновал ущелье и последние звуки музыки смолкли вдали, возчики, рабы и домочадцы ад-Дабби очнулись от колдовских чар. Покидая ущелье, люди слепо повиновались приказаниям поэта, а теперь вновь стали сами собой. Но почему-то никто из них не запомнил танца Мехумнет. Они помнили, как показались разбойники… и больше ничего не помнили.
Впрочем, ад-Дабби не занимало, что там помнят или не помнят его рабы. Лёжа в арбе, поэт погрузился в раздумье. И даже прибыв на закате в своё имение, он не пожелал от него освободиться. Ад-Дабби не слушал приветствий местного управляющего, отказался от омовения. С кальяном и кумганом он расположился в садовой беседке, выслав всех слуг и приказав лишь, чтобы музыкантов и рабыню Мехумнет привели к нему сразу, как они возвратятся.
Музыканты приехали в пароконной повозке часа два спустя. Доставить их к ад-Дабби не смогли: едва живые от усталости, они спали мёртвым сном. Ад-Дабби разрешил музыкантам отдыхать, велев привести одну Мехумнет. Но оказалось, что рабыня ещё не вернулась. Надсмотрщик за невольниками встревожился и явился к господину с вопросом: не полагает ли он, что Мехумнет бежала, и не следует ли послать за ней погоню? Но ад-Дабби велел надсмотрщику выбросить девочку из головы.
Миновал вечер. Потянул с гор промозглый ночной ветерок. Слуги укутали ад-Дабби, не уходившего из беседки, тигровыми шкурами и принесли жаровни с углями. Взошёл, холодно посветил в чёрном небе и пропал узкий месяц. Мехумнет всё не было…
- Господин! Господин! – кто-то настойчиво тряс ад-Дабби за плечо, вырывая из тёплых объятий сна. – Господин! Рабыня Мехумнет вернулась…
Ад-Дабби с тяжким вздохом прогнал дрёму и, кутаясь в шкуры, сел. Шёл самых глухой, самый мрачный час ночи, час, в который людям иногда думается, что рассвету больше не суждено наступить. Ад-Дабби содрогнулся и протянул руку за чаем. Всё-таки, поэт не даром ценил своего домоправителя: тот умел вышколить слуг! Даже в этот глухой час кумган был полон рдеющих углей, чай свежее заварен и обжигающе горяч, а пиалы – подогреты.
- Где Мехумнет? – спросил поэт, делая глоток чаю.
- Она здесь.
- Позвать! И все оставьте нас!
Слуги исчезли. А спустя несколько мгновений на садовой дорожке показалось белое приведение. Ад-Дабби даже поперхнулся чаем, так непохоже было это измождённое, неверно ступающее существо на прекрасную Мехумнет. Они расстались меньше полусуток назад, а казалось, что минул месяц, и весь этот месяц Мехумнет надрывалась на непосильной работе. Девочка шаталась от усталости. И обычно-то худая, теперь она превратилась в скелет, обтянутый тонкой, серовато-белесой кожей без единой кровинки. Глаза остекленели, волосы повисли жалкими патлами. От прежней Мехумнет не осталось ничего – ни красоты, ни привлекательности, ни загадки.
- Сядь! – приказал ад-Дабби, мимолётно удивившись собственному голосу: он заговорил мягко, совсем не так, как подобало господину говорить с рабами – так отец мог бы беседовать с дочерью.
Мехумнет села и ад-Дабби улыбнулся: она села как было принято у неё на родине – на край тахты, свесив ноги. Сейчас у неё не хватило сил вспомнить, что рабыне неприлично сидеть в пол-оборота к господину. И ад-Дабби не оскорбился! Ему была приятна непосредственность девочки, а её усталость и беззащитность почти тронули его. Поэт с состраданием посмотрен на узкую спину невольницы, и вдруг даже не понял, а почувствовал всем своим существом, как холодно этой худенькой полуголой девочке, всю ночь пробиравшейся босиком по горным дорогам. «Удивительна, однако, выносливость даже юных среди рабского племени!» – подумал ад-Дабби и тут совершенно невероятное, новое и неприятное чувство кольнуло его в самое сердце. Жалость… Не может быть! Но ему и правда на мгновение стало жалко рабыню!
В ужасе от этого чувства поэт торопливо затянулся кальяном, мысленно оправдываясь перед самим собой. Нет! Трижды и четырежды нет! Никакая не жалость! Просто привычка рачительного хозяина беречь своё имущество. Ничего больше! Ад-Дабби взял одну из наваленных на тахту шкур и набросил на плечи девочке. «Не из жалости! – мысленно твердил он. – А чтобы она не заболела, не умерла и не пропали заплаченные за неё три динара!»
- Хочешь чаю? – спросил ад-Дабби в голос. Девочка не ответила, даже не кивнула – только сделала слабое, неуловимое движение, не то шеей, не то плечами. Ад-Дабби не понял «да» это или «нет», но налил полную пиалу и протянул невольнице. Мехумнет приняла пиалу обеими руками и низко-низко склонилась к ней. Казалось, у девочки нет сил сделать глоток, и она пытается утолить жажду, вдыхая горячий пар. А, может быть, она просто грела руки и лицо.
- Сейчас тебя отведут в горячую баню, - сказал ад-Дабби. – А потом ты будешь спать сколько пожелаешь, и утром получишь завтрак, достойный моего гостя.
Мехумнет не шевельнулась, по-прежнему склоняясь над пиалой. Ад-Дабби глотнул из своей пиалы и величаво кивнул.
- Ты сегодня спасла моё имущество и мою честь, - сказал он. – И спасла диковинным образом. Я никогда не забуду этого, и отныне в моём доме ты будешь пользоваться особыми привилегиями. Как видишь, я умею быть благодарным! Но сейчас, пока для тебя готовят баню, утоли моё любопытство и расскажи: что это было? Что за чудесный танец ты танцевала? И как получилось, что этот танец заворожил разбойников?
Мехумнет не пошевелилась, даже не взглянула на господина. Ад-Дабби уже подумал, что она не станет отвечать, но девочка заговорила. Она по-прежнему склонялась над пиалой, не отрывая взгляда от чёрного дымящегося чая, а её голос звучал незнакомо – хрипло, низко и грубо.
- Я не знаю, как это случилось, - сказала девочка. – С назначенными учиться колдовству так, говорят, бывает в минуту опасности.
- Что значит «так»? – с ударением спросил ад-Дабби.
- Моя мама, - устало ответила Мехумнет, - часто повторяла, что учение колдовству непохоже ни на какое другое. Люди учатся, чтобы обрести знания, которых у них не было прежде. А мы учимся использовать по своей воле то, что у нас и так уже есть. Волшебная сила даётся от рождения, но она не подчиняется тем, кто не научился подчинять её. У таких – а я такая – волшебство иногда вырывается само собой, и тогда не мы управляем им, но оно управляет нами.
Я начала плясать против своей воли. И только уже танцуя поняла, что пляшу Великий танец Оцепенения. И я плясала до тех пор, пока ты не ушёл достаточно далеко. Тогда я отпустила музыкантов и спела разбойникам Песнь Сна. Они уснули. А я вернулась к тебе.
- Тебе надлежало родиться мужчиной в моей стране! – воскликнул ад-Дабби. – И тогда тебе не было бы равных, ни среди философов, ни среди фантазёров! Итак, волшебная сила овладела тобой и ты погрузила всех в оцепенение, сама не зная, что делаешь?
- Да.., - очень тихо вздохнула девочка.
- А теперь, конечно, - ад-Дабби говорил ровно, но уже не мог скрыть игравшую на губах усмешку, - ты не в силах ни повторить это колдовство, ни совершить какое-нибудь другое?
- Да.., - снова вздохнула рабыня.
- Скажи, а как ты попала в рабство? – живо спросил ад-Дабби.
- Меня взяли в плен воины твоего народа, - монотонно ответила Мехумнет.
- И ты не испугалась? Не хотела освободиться?
- Я очень испугалась, - равнодушно произнесла невольница. – Я очень хотела освободиться. Но не могла…
- Мехумнет! – веско сказал ад-Дабби. – Я не даром дал тебе такое прозвище – Лгунья. Ты действительно превосходишь всех рабов в искусстве вранья!
Девочка, наконец, оторвалась от пиалы с чаем и медленно подняла на господина смертельно усталые глаза.
- Если волшебство, как ты утверждаешь, - увлечённо продолжал ад-Дабби, - просыпается в тебе в минуту опасности, то почему же оно не проснулось, когда тебя пленили и поработили? Почему ни твоя волшебница-мать, ни другие чародейки вашего народа не спасли тебя?
Губы Мехумнет шевельнулись, но ад-Дабби, не обращая внимания, продолжал:
- Я знаю ответ на все эти вопросы. И ты знаешь его тоже! Никакого колдовства не существует! Мир живёт по строгим законам природы, а магия, астрология, религия и прочее подобное – не более, чем выдумки жалких глупцов, не способных ни мыслить, ни жить свободно!
В безжизненных глазах Мехумнет засветился какой-то огонёк, но ад-Дабби продолжал, ни на что не обращая внимания:
- Итак, колдовства не существует! Но природа одаривает некоторых людей тем, что называется «талант» - то есть редкой способностью к какому-то виду искусства, позволяющей, служа этому искусству, обретать власть над другими людьми, лишёнными такого дара. Например, я – гениальный поэт. И я властвую! Я заставляю слушающих мои стихи плакать или смеяться, радоваться или печалится, предаваться раздумью, гневу, умилению, любви или ненависти. Из моих стихов черпают мудрость, вплетают их в учёные беседы, поступают согласно тому, что в них сказано.
Ты же – несравненная танцовщица! Своим танцем ты властвуешь над людьми, заставляя их обмирать от красоты и упоения. Да будет так! Я назначаю тебя главной танцовщицей моего дома! Отныне все мои плясуньи, музыканты и певцы будут подчиняться тебе, а ты станешь учить их. И каждый день на заре или на закате – по моему выбору – ты станешь танцевать передо мной одна, подчиняя меня своей власти и делая меня счастливым!
- Господин! – хриплый голос девочки с трудом перекрыл мелодичные рулады ад-Дабби. – Господин, ты… ошибся! Я не умею танцевать…
- Что? – удивился ад-Дабби.
- Я не умею танцевать, - тихо повторила Мехумнет. – И ничего не понимаю в музыке.
Ад-Дабби уставился на рабыню, не веря собственным ушам. У него даже приоткрылся рот, и поэт не сразу заметил это непристойное явление.
- Вот как! – произнёс он, наконец, и его голос как-то странно, сразу зазвучал холоднее и выше. – Вот как… А знаешь ли ты, Мехумнет, как обычай велит поступать с рабами, которые противятся воле господина?
- Их топят в помоях, - равнодушно ответила девочка, - а тела скармливают свиньям.
- О, да! – брезгливо поморщился ад-Дабби. – И, между прочим, ты уже во второй раз не желаешь покоряться моей воле. Клянусь чистотой моего голоса, любой другой раб на твоём месте уже давно бы жестоко поплатился! И почему я так снисходителен к тебе?
Мехумнет молчала.
- Ладно, - вздохнул ад-Дабби. – Час поздний. Пора совершить правосудие и вкусить, наконец, отдых.
Мехумнет! Ты спасла моё имущество и доставила мне удовольствие своим танцем – за это ты достойна награды. Но ты вновь не покорилась моему приказу – и за это заслуживаешь наказания. Что ж. Я воздам тебе и то, и другое! Эй! - ад-Дабби хлопнул в ладоши и тут же, словно из-под земли, появились дворецкий и слуги. – Отведи её в баню! – приказал ад-Дабби дворецкому. – Потом помести в лучшем покое для гостей, и пусть она две недели живёт там, окружённая почётом, заботой и удовольствиями, как царица и дочь царя. По истечении же двух недель, строго накажи плетьми и отправь к тем девушкам, что работают в горах.
- Слушаю и повинуюсь! – поклонился дворецкий.
- Ступай! – ад-Дабби сделал величественный жест, но тут же спохватился. – Нет, постой! Передай всем, чтобы эту рабыню больше не называли Мехумнет. Хотя она и на самом деле великая лгунья, мы обязаны ей, а это заслуживает благодарности. Пусть её зовут как прежде – Аттих, живой взгляд. А теперь – ступайте!
4
***
Немало времени прошло, прежде чем мысли об Аттих перестали занимать ад-Дабби. Слишком сложную загадку загадала ему странная рабыня. Участь чернорабочих невольниц на кухне была тяжела: бесконечная, монотонная, изматывающая работа – мыть пол и посуду, чистить дымоходы, таскать дрова и отбросы… - далее поэт не решался перечислять, дабы не испытать пагубного чувства печали и омерзения. Вдобавок, кухонных рабынь кормили объедками, одевали в обноски, а колотить их разрешалось даже кухаркам, не говоря о поварах и прочих привилегированных невольниках. И отказаться променять эту участь на жизнь рабыни из господских покоев? Как? Быть сытой, чистой, изящно одетой и не заботиться ни о чём, кроме музыки и танцев – да большая часть не то, что рабынь, даже свободных женщин мечтает о такой судьбе! Но Аттих… Может быть, она занимала какое-то особое положение на кухне? Чтобы проверить это, ад-Дабби перевёл девушку на другие работы – к невольницам, которые неделями пропадали в горах, собирая для господина орехи, ягоды и целебные травы. Но Аттих бестрепетно ушла с кухни и не просилась обратно. Значит никакой поблажки ей там не давали, потому что удел девушки с гор – вечно исцарапанной, голодной, с разбитыми ногами, локтями и коленями, поминутно рискующей жизнью на отвесных склонах и то и дело награждаемой плетьми от управителя имения за слишком малый сбор ягод или трав – был немногим легче положения чернорабочих с кухни.
Так может быть, Аттих не захотела стать плясуньей, не желая пробудить желания господина, которых она испугалась прежде? Но не могла же она, живущая в его доме уже целый год, не знать, что ад-Дабби никогда не отказывается от своего слова и не меняет решений. Тогда что же? Что стало причиной отказа? Любопытство терзало поэта, и утолить его было нечем.
Но могущественное время лечит и не такие страсти. С началом лета ад-Дабби перестал вспоминать Аттих. Среди буйной зелени, в свежем воздухе гор, под неумолчное пение холодных ручьев поэт блаженствовал и не мог понять – зачем он столько лет безвылазно прожил в пыльной и жаркой сутолоке города.
И лишь когда буйная пора лета сменилась пышным временем осени, ад-Дабби заскучал. С огорчением и неприязнью он понял, что жаждет внимания, славы. Поэту отчаянно хотелось почитать кому-нибудь новые стихи, услышать восторженные похвалы, очаровать слушателей… Могучим усилием воли ад-Дабби преодолевал позорное стремление… но когда потянул первый зимний ветерок, велел собирать караван.
На этот раз путешествие совершилось благополучно. Жиг Благоразумный был пойман и посажен на кол ещё летом, его пушменов перебили. Но ад-Дабби, всё-таки, нанял отряд воинов и ехал под их охраной в полном спокойствии.
Возвращение в город неприятно удивило поэта. Никто не встречал его караван. И даже зеваки не оборачивались поглазеть на великого поэта, хотя ад-Дабби несли на открытых носилках по самым людным улицам. Какая-то неприятная тревога, даже страх, царили повсюду… какие-то странные безразличие и пугливая суета.
Всё объяснилось уже вечером, когда в гости к ад-Дабби пришёл его верный друг и поклонник – молодой военачальник иль-Эххад.
- Война, друг мой! – объявил он, пригубляя из чаши не привычный соплеменниками ад-Дабби чай, а вино. Ад-Дабби не одобрял вина, но из уважения к гостю тоже пил хмельной напиток. – Всего-навсего война.
Разве стоит войне уделять,
хоть какую-то долю вниманья?
Разве мирная жизнь лишена
той же смерти? таких же страданий?
Это твои стихи, друг мой, и они воистину справедливы!
Ад-Дабби снисходительно кивнул.
- Но, увы! – продолжал иль-Эххад. – Люди нашей страны лишь на словах прославляют мудрость поэтов и поучаются у неё. На деле же они читают стихи в дни благоденствия, а в дни беды – думают лишь о том, как спасти свою шкуру.
- От чего же им её спасать? – спросил ад-Дабби.
- Война идёт неважно, - беззаботно отвечал иль-Эххад. – Наше войско разбито и отступает. Может статься, что городу придётся вытерпеть осаду.
- Осаду? - ад-Дабби сумел переспросить равнодушно, хотя сердце у него ёкнуло.
- Что война, как ни пляска судьбы? – стихами отвечал иль-Эххад. -
Нынче счастье с отважным играет,
Завтра – бросив его, отдаёт
Вместо сильных ничтожным победу.
Будем же уповать на судьбу! А если нам суждён печальный конец, так не стоит забивать им голову – разве от того мы избежим предначертанного? Вели-ка подать ещё кувшин этого прекрасного вина, а то моя чаша пуста…
Ад-Дабби рассмеялся и кликнул виночерпия.
- Что же, - спросил он, когда чаши наполнились, - раз на дворе война, то почему ты, мой драгоценный друг, доставляешь мне радость, пируя со мной, вместо того, чтобы оставить меня печалиться разлукой, а самому выступить в поход?
- Я был в сражении, - просто ответил иль-Эххад. – И мой полк здорово потрепали! Меньше трети воинов удалось собрать наутро после битвы, и те почти все были переранены. Ты же помнишь, слова поэта:
Поутру – был грозный строй
Воинов в блестящих доспехах,
Вечером – кучка калек…
О, как капризна судьба!..
В то утро эти слова были написаны кровью на моём сердце!
Царь, узнав о потерях, послал меня в западные провинции, набирать новых воинов. А когда я справился с этим делом, пришел приказ идти прямо в столицу. Теперь сюда отовсюду сгоняют войска. Видно, царь отчаялся совладать с врагами в поле и собирается отсиживаться за стенами. Уж он-то помнит слова поэта:
Счастье неверное часто тому изменяет,
Кто безоглядно открытого ищет сраженья.
Тот же, кто в крепости вовремя скрылся надёжной,
Непобедим, коли вдоволь солдат и припасов.
И иль-Эххад протянул опустевшую чашу виночерпию.
- И что же, - как будто шутя, спросил ад-Дабби. – Вдоволь ли в нашем городе солдат и припасов?
- Не знаю! – беспечно улыбнулся иль-Эххад, прикладываясь к чаше. – Солдат-то, пожалуй, много. А припасами ведают визири. Боюсь, однако, что вина они не запасли и к концу осады нам придётся пить одну только воду!
Ад-Дабби невольно поморщился, а иль-Эххад расхохотался.
- Не грусти! – утешил он друга. – Я как раз сегодня заложил в свой погреб сорок больших глиняных бочек и добрых три сотни тяжёлых кувшинов с самыми лучшими винами! Думаю, нам с тобой этого хватит на целый год.
- Год?! – не удержался ад-Дабби. – Так осада продлиться год?
- Ну, - раздумчиво сказал иль-Эххад, - если нам повезёт, то год, а может быть, и больше. Войско врагов многочисленно и упорно. Если его не поразит чума или голод (а так, обычно, случается при долгой осаде), оно простоит под стенами года полтора, а то и два. Это, конечно, если они раньше не возьмут нас штурмом!
Ад-Дабби глубоко затянулся кальяном, выпустил густое облако дыма и спрятался за ним – иначе иль-Эххад смог бы заменить тень страха, пробежавшую по лицу поэта. Впрочем, военачальника гораздо больше занимала опустевшая чаша, которую он снова протянул виночерпию.
- На твоём месте, - заговорил иль-Эххад, когда чаша наполнилась, - я бы не стал дожидаться осады. Твоё северное имение далеко, враги туда не дойдут. Возвращайся в горы и подожди, пока закончится война.
- Бежать? – удивился ад-Дабби. – Ты советуешь мне бежать?
- И что же? – улыбнулся военачальник. – Поверь, ни один из поэтов, которые порицают беглецов, не бывал в настоящей битве и не сидел в осаждённом городе. Тот же, кто испытал всё это, сказал так:
Убегай от войны, убегай!
Пусть глупцы назовут тебя трусом,
Путь позором клеймят и насмешкой.
Если можешь – беги от войны!
Убегай от войны, убегай!
Нет в войне ничего, кроме грязи,
Кроме грубости, смерти и муки.
Если можешь – беги от войны!
- Я знаю эти стихи, - снисходительно кивнул ад-Дабби. – Но знаю и другие:
Когда бичом судьбы терзает
твой род неумолимый рок,
Не уклоняйся понапрасну –
прими с достоинством своё.
- Ну, как хочешь! – улыбнулся иль-Эххад. – Может быть, и правда стоит пожить в осаде: вдруг она вдохновит тебя на песни битв и страданий?.. Хотя по мне – не надо тебе сочинять ничего, кроме стихов о любви. Ведь в них с тобой не сравнится ни один, из берущих в руки лютню! Прикажи же подать ещё вина и открой врата радости в моём сердце: поделись твоими новыми стихами!
5
***
Не прошло и двух месяцев, как мрачные предсказания иль-Эххада начали сбываться. Царь прислал глашатаев, объявших повеление готовить город к осаде. С юга хлынули толпы беженцев, наводнивших улицы и ханы, рассказывавших неслыханные ужасы по жестокость врагов. Товары на базаре вздорожали втрое и продавцы даже перестали торговаться. Кто мог – в основном, люди вельможные и состоятельные, – спешно покидали город: через северные ворота с утра до вечера уходили длинные, богатые караваны. Ушли и войска: прежде чем запереться в осаду, царь решил ещё раз попытать счастья в битве и стянул к себе все силы. В городе остались лишь дворцовая стража, да пушкари. Под их руководством каменщики торопливо чинили городские укрепления и втаскивали на стены тяжёлые чёрные пушки.
Всё это время ад-Дабби беззаботно пировал в своём доме. Люди восхищались его хладнокровием, покорностью судьбе и презрением к опасности. Правда, поэт велел сделать большие запасы провизии, выкопать во дворе два новых колодца, укрепить внешние стены дома и заложить в тайную кладовую тысячу стрел, несколько связок дротиков, по полусотне луков, щитов, сабель и копий. Зачем нужно оружие ад-Дабби не знал толком, но как рачительный хозяин постарался, на всякий случай, иметь всего вдоволь.
На пятый день после ухода войска в городе вспыхнул бунт. Толпы беженцев, живших прямо на улице, голодали. Им, лишившимся всего имущества, не на что было купить пропитание, а огромные царские житницы, откуда горожанам бесплатно раздавали хлеб во время осад, оставались закрыты: ведь осада ещё не началась и ведавший житницами визирь не решался открыть их без царского указа. Голодные люди собирались толпами, униженно клянчили подаяние, либо хмуро, с затаённой злобой провожали взглядами сытых городских жителей. Одна такая толпа напала на караван, покидавший город через северные ворота. Это был караван визиря – хранителя житниц, и караван-баши кричал осаждавшим верблюдов людям, что везёт лишь женщин и детей из гарема визиря. Но когда нападавшие вспороли подозрительно большие вьюки, на землю хлынули потоки золотой пшеницы.
Весть о том, что визирь – хранитель житниц ворует хлеб, мгновенно облетела город. Не только беженцы, но и коренные горожане, страшившиеся предстоящей осады и голода, ринулись ко дворцу визиря и ворвались в него. Визиря, его родственников, слуг, рабов и домочадцев перебили, дворец разграбили. Но этого уже показалось мало. Тысячи бедняков кинулись к царским житницам. Там их встретили пушками. Бунтовщики отхлынули, разбежались – но тут же стали собираться новыми толпами. Разгонять их было некому: нескольких сотен стражников и пушкарей, оставшихся в городе, едва хватало для охраны житниц и царского дворца. Бунтовщики вновь нерешительно двинулись к житницам. Но стоило прогреметь первой пушке – смешались, развернулись и… бросились на беззащитный город.
Ад-Дабби повезло. Его дом находился далеко от житниц, и бунтующие добрались сюда лишь к вечеру, когда поэт прослышал о мятеже и успел подготовиться. Все двери и окна были крепко заперты, на крышах засели вооружённые невольники. Первых бунтовщиков встретили стрелами, и те в панике разбежались. Однако стрелы рабов ад-Дабби были не чета пушкам царской стражи. За целый день грабежей и разбоя толпы мятежников озверели, перестали бояться смерти. Разнеслись слухи о богатстве поэта, о его запасах, о прекрасных невольницах. В сумерках толпа ринулась на приступ.
Получилось настоящее сражение. Бунтовщики лезли на стены, ломились в двери, не взирая на стрелы, копья и камни. И лишь когда негры-телохранители поэта, каждый с двумя саблями в руках, спрыгнули со стен в самую гущу штурмующих, толпа отхлынула, устрашённая их яростью и смертоносными клинками. Вокруг дома ад-Дабби осталось полсотни тел (негры, возвращаясь, умертвили раненых). Однако нападавших это не усмирило. Мятежники отступили, но не ушли. В сгустившейся ночной тьме на соседних улицах зловеще запылали костры, вокруг которых собиралось всё больше и больше народу.
Пока рабы и домочадцы сражались, Ад-Дабби в глубокой задумчивости сидел в кальянной и курил самый крепкий чёрный табак. Взгляд поэта ничего не выражал, ни один мускул на лице не шевелился.
Около полуночи явился домоправитель.
- Дурные вести, господин, - кланяясь, сказал он.
- Да? – безразлично переспросил ад-Дабби. – И какие же?
- Нам не выдержать ещё одного приступа, - хмуро выговорил домоправитель. – Невольники смущены и я сомневаюсь, что завтра они будут храбро сражаться.
- Накорми их мясом, дай вина и женщин и пригрози смертью любому, кто струсит, - отрешённо проговорил ад-Дабби.
- С любовью и удовольствием, - поклонился домоправитель. – Но даже это может не удержать их. Многие бояться осады. Они были бы рады примкнуть к бунтовщикам, разграбить твой дом и бежать из города.
- Значит, вы предаёте своего господина, - ад-Дабби вяло приподнял брови.
- С тобой до смерти, и после неё! - твёрдо сказал домоправитель. – Казначей, виночерпий, дворецкий, негры, ещё десяток-другой старых и умных рабов тоже останутся с тобой до конца, каким бы он не был. Но за остальных я не ручаюсь.
- А! – с прежним безразличием сказал ад-Дабби. Потом немного помедлил, выдувая тонкие дымные струи. И, наконец, произнёс. – Хорошо! Пусть будет то, что должно быть. Иди и дай рабам побольше вина. А мне – новый кальян, чашу чистой воды и пусть никто не беспокоит меня, пока убийцы не начнут ломать двери в эту комнату. Свои последние часы я желаю провести в покое! Ступай… Да, вот ещё! Прикажи принести мою любимую лютню и палисандровую шкатулку.
Палисандровая шкатулка запиралась на ключ, который поэт всегда носил на шее. Даже домоправитель не знал, что храниться в этой заветной шкатулке.
Открыв шкатулку в этот раз, ад-Дабби не стал перебирать реликвии своего рода, а уверенной рукой достал с самого дна маленький, запечатанный воском кувшинчик. В этом кувшинчике хранился яд.
Ад-Дабби прекрасно знал, как он действует. Когда кто-нибудь из невольников тяжело заболевал или становился слишком стар, мать поэта незаметно добавляла две капли из кувшинчика в его питьё. Рабы умирали не успев ничего почувствовать. У них даже не менялось выражение лица. Когда мать ад-Дабби сама состарилась и заболела, она капнула две капли из кувшинчика в собственный чай… С тех пор кувшинчик лежал без дела. Ад-Дабби очень любил свою покойную мать, но травить ядом старых невольников не решался.
- Привет тебе! – сказал поэт, поставив кувшинчик перед собой. – Вот ты и дождался своего часа.
Ад-Дабби вздохнул и, чуть отодвинув кувшинчик, поставил рядом с ним чашу воды. Он не колебался в своём решении. Но нападения надо было ждать утром, и поэт решил доставить себе удовольствие прожить ещё одну ночь.
- Когда солнце выглянет из-за края неба, - сказал он кувшинчику, - ты избавишь меня от позора.
И вдруг за спиной ад-Дабби прозвучал чей-то робкий, приглушённый голос:
- Господин! Господин!..
Поэт обернулся – и не поверил собственным глазам. Перед ним стояла Аттих. В любом другом случае ад-Дабби не позволил бы себе растеряться, но теперь.., когда он уже простился с жизнью и был уверен, что не увидит больше человеческого лица… Потрясение оказалось слишком сильным - ад-Дабби растерялся и, запинаясь, едва смог выговорить:
- Ат-тих, от-ткуда ты?
- Я вчера вечером приехала с гор, - ответила девушка. – Мы привезли тебе запас орехов, ягод и целебных снадобий.
- Запас! – горько усмехнулся ад-Дабби, понемногу овладевая собой. – Не даром мудрейшие из мудрых учили нас не собирать запасов и не копить сокровищ… Увы! Мне уже не пригодятся никакие запасы!
- Господин! – в ужасе ахнула Аттих.
- Нечего! Нечего! - строго откликнулся ад-Дабби. – Или ты не видела толп черни, осадивших мой дом?
- Я видела, - тихо сказала Аттих.
- Что ж, - удовлетворённо кивнул ад-Дабби. – Ты достаточно умна, чтобы понять, что означает их присутствие. Так или иначе, а уже не дни, но часы отделяют меня от порога смерти. Поэтому, Аттих, покинь меня! Я не желаю больше никого вдеть! У меня осталась всего одна ночь и неблагоразумно тратить её на разговоры.
- Нет, господин! – воскликнула рабыня.
- Что? – удивился ад-Дабби. – Ты снова перечишь мне, несносная девчонка?!
- Господин, у тебя останется ещё много-много ночей, если ты послушаешь меня и пойдёшь со мной, - сказала Аттих.
- Что?.. – ахнул ад-Дабби, снова совершенно растерявшись.
- Сердитые люди, - сказала невольница, - стерегут двери и окна, приглядывают за стенами, но они не стражники, и не видят всего, что можно увидеть. А есть из этого дома путь, которого не узнать и самым опытным стражникам!
- Какой путь? – не понял ад-Дабби.
- Когда ты послал меня на кухню, - принялась объяснять Аттих, - я оказалась самой тонкой и гибкой из служанок. Поэтому меня назначили чистить дымоходы. Целый год я почти только тем и занималась, что лазала по дымовым трубам. Зато теперь знаю этот лабиринт как родной дом, и ещё я знаю, где эти трубы оканчиваются. Некоторые из них выводят далеко в сторону от главных ворот, и возле них нет сторожей. Если ты пойдёшь за мной и не побоишься выпачкаться в саже, я уже через полчаса безопасно выведу тебя из дома.
Не смотря на тревогу, большая часть рабов и домочадцев ад-Дабби, щедро напотчеванных вином за ужином, спала в этот глухой ночной час. Аттих удалось незаметно провести господина в кухню, которой пользовались лишь по праздникам, чтобы целиком жарить баранов. Очаг в этой кухне был особенно велик. Аттих заглянула в трубу, чему-то улыбнулась и одним ловким движением сбросила одежду.
- В дымоходах узко, господин, - сказала она. – Лучше разденься. И сбрось туфли – босиком легче нащупывать путь.
Никогда ещё ад-Дабби не обнажался где-либо, кроме бани и опочивальни. И даже сейчас не пожелал унизиться настолько, чтобы ползти в трубу голым. Он снял туфли, тюрбан, халат и бурнус, оставшись в рубахе и шароварах. Аттих же беззастенчиво оголилась и вылила на себя целый кувшин масла.
- Сделай также, господин! – улыбнулась она. – Так ты станешь скользким и не застрянешь.
Но ад-Дабби величаво тряхнул головой.
- Показывай дорогу! – велел он. – Но не указывай мне больше, чем следует.
- Хорошо, - просто ответила Аттих, залезая в очаг. – В стенах дымоходов есть скобы и выемки, - пояснила она, отыскивая что-то вытянутыми над головой руками. – Находи их, хватайся крепче и не отставай от меня. В трубах темно, поэтому старайся всё время касаться моих пяток. А если захочешь о чём-нибудь спросить – спрашивай шёпотом: звуки в дымоходах живут собственной жизнью, разносятся далеко и могут нас выдать. Поэтому лучше, если мы будем молчать. Ты готов, господин?
Ад-Дабби кивнул.
- Тогда, следуй за мной!
Аттих плавно подтянулась и исчезла в трубе над очагом. Ад-Дабби встал на её место, нащупал над головой скобы и полез вслед за девочкой.
До конца своих дней ад-Дабби не мог вспомнить путешествие по трубам без содрогания. Ползти, словно червю, в кромешной тьме, задыхаясь от отвратительного запаха сажи, то и дело застревая в узких коленах дымоходов и испытывая жуткий, сосущий страх: всё, не выбраться!.. Это было так грязно, мерзко, низменно, что ад-Дабби чувствовал себя хуже, чем когда-либо в своей жизни прежде.
Поэту казалось, что путешествие по трубам длиться вечно, что оно никогда не кончится… На самом деле путь в дымоходах занял едва ли четверть часа. Внезапно в лицо повеяло ночной прохладой, потом глаза различили свет звёзд, показавшийся таким ярким после кромешной тьмы. Потом вытянутые над головой руки ад-Дабби не нашли опоры и поэт выкарабкался из короткой толстой трубы на крыше какого-то сарая. Сейчас же Аттих вцепилась в него своими маленькими, но сильными руками, и заставила низко пригнуться. Следом за девочкой, ад-Дабби на четвереньках добрался до края крыши и спустился в узкий тупичок. Здесь было почти также темно, как в трубе. Но Аттих, кажется, видела во тьме, как кошка. Она ткнула в руки ад-Дабби мягкий свёрток, потом властно потянула его, заставляя нагнуться, и, едва слышно, чуть касаясь уха поэта губами, прошептала:
- Надень! Это платье углежога.
Ад-Дабби возблагодарил небо, что сейчас ночь и он не видит то отребье, в которое ему приходится вырядиться. По раздавшемуся рядом шуршанию поэт понял, что невольница тоже одевается. Потом маленькая рука Аттих нащупала его руку и вложила в неё толстую верёвку.
- Что это? – шепнул ад-Дабби.
- Повод осла, - выдохнула девочка.
- Что?!
Аттих беззвучно рассмеялась, и ад-Дабби почувствовал себя оскорблённым.
- Углежоги неразлучны со своими ослами, - зашептала девочка. – На чём же ещё им возить уголь?
- Но где мы найдём ослов? – недовольно спросил ад-Дабби.
- Их незачем искать, - откликнулась рабыня. – Всего в шаге от нас стоят два осла. Если бы ты, господин, так не волновался, то давно бы услышал их дыхание.
Стоило Аттих это сказать, как возле самого плеча поэта раздался шумный, облегчённый вздох. Ад-Дабби подпрыгнул от неожиданности, но справился с собой, протянул руку и нащупал нежную ослиную морду.
- Никогда, - шёпотом, но с достоинством произнёс он, - никогда не перекидывал я ноги через спину этого мерзкого животного!
- И тебе не придётся делать это сейчас, - отозвалась Аттих. – В городе углежоги водят ослов в поводу.
Ад-Дабби почувствовал, что в груди у него закипает настоящий гнев.
- Не хочешь ли ты сказать, - медленно начал он, - что до самых городских ворот я должен буду идти ПЕШКОМ?!
Поэт даже несколько повысил голос, и вдруг вздрогнул, потому что тёплые пальцы Аттих предостерегающе коснулись его губ.
- Да, господин, - прошептала рабыня по-прежнему просто и спокойно. – Нам придётся идти пешком. И, хотя ты не привык много ходить, ты сумеешь одолеть этот путь… если обуешься!
Аттих присела, коснулась босой ноги ад-Дабби и ловко надела на неё какую-то стоптанную, но удобную туфлю. Поэт вдруг сообразил, что впервые в жизни оказался босым на улице. «Как же низко я пал! – с горечью подумал он, пока рабыня одевала ему вторую туфлю. – Бос, оборван, с ослом в поводу и какая-то невольница смеётся над моей слабостью!» Впрочем, Аттих уже давно не смеялась.
- Идём, господин! – позвала она. – Помни только, что у углежогов не бывает рабов. Если тебе понадобиться заговорить со мной, называй меня своей женой и говори, как принято говорить с жёнами. Идём же!
«Вот так! – саркастически улыбнулся ад-Дабби. – Сколько ни клялся, что никогда в жизни не назову никого женой, а вот теперь придётся именовать так невольницу. Какая гадость! «Жена»… Это слово звучит, как погребальная песнь по мужчине, его свободе, силе, радости, красоте, дарованиям… Будь трижды проклят придумавший браки! Заключать себя в темницу верности двум-трём женщинам, делить с ними жизнь и ложе даже тогда, когда старость отвратительно изуродует и тела и лица… Наполнять дом сопливым, визгливым потомством, которое вырастет в безмозглую молодёжь, спустит твоё имущество, опорочит твоё доброе имя… Как всё это пошло и гнусно! Как бессмысленно! Для нужд чресл существуют рабыни, для нужд сердца – поэзия, музыка и друзья… Зачем же жёны и дети? Поддержка в старости? Но если старость начнёт клонить так, что не устоять без поддержки, не лучше ли просто капнуть в чай две капли из того кувшинчика… Ах!..»
Ад-Дабби вспомнил, что забыл убрать кувшинчик в палисандровую шкатулку, а сама шкатулка осталась стоять незапертой посреди кальянной. Поэт разгневался! И на оголтелую чернь, со своим безмозглым бунтом. И на Аттих, что явилась спасать его так неожиданно, что он растерялся и перестал помнить, что творит. И на самого себя, поддавшегося страху и презренному желанию спастись от гибели. Бежать из собственного дома! Мог ли почтенный, блистательный ад-Дабби, солнце поэтов и вершина твёрдости духа, так отчаянно опозориться?
Между тем, Аттих уверенно вела ад-Дабби путаными узкими переулками, где никто не попадался навстречу. С больших улиц доносились возбужденные голоса, крики толпы. Потом над южной частью города медленно поднялось и стало разгораться зловещее зарево пожара. Ад-Дабби тревожно вытянул шею, и тут же до него донёсся голос Аттих.
- Это не твой дом, господин. Это в другой стороне. Неверное, дворец Бейбан-аги.
Ад-Дабби тут же понял, что рабыня права. Бейбан-ага на всю страну славился гостеприимством и невиданной роскошью трапез, к которым иногда приглашал по тысяче гостей. Не удивительно, что голодные бунтовщики захватили его дворец, в надежде разграбить богатые запасы.
- Я слышала, как люди клялись не оставить живой души в доме Байбан-аги, - тихо сказала Аттих.
- Слышала? – встрепенулся ад-Дабби. Ему хотелось говорить хоть о чём-нибудь, чтобы не поддаваться горестным мыслям. – Как ты могла слышать?
- Мы приехали вчера утром маленьким караваном в двенадцать ослов, - стала объяснять Аттих. – Бунт уже занимался, но ещё можно было пройти по улицам. Когда мы пересекали базарную площадь, я слышала, как какой-то ибн-Зизи клялся в ненависти к Бейбан-аге, а толпа клялась вместе с ним.
- Ибн-Зизи? – пробормотал ад-Дабби. – Никогда не слышал этого имени. Но, - поэт встрепенулся, - ты сказала «мы». Кто ещё приехал с тобой?
- Три девушки, вместе с которыми я работаю в горах.
- Девушки? – удивился ад-Дабби. – И вы отправились в такой путь одни? Без мужчин?
- Так приказал твой управляющий, - ответила Аттих.
- Я проучу его, как вернусь! – воскликнул поэт.
- Но, за что? – удивилась невольница. – О войне и бунте мы не знали, дороги сейчас легки, а мы – быстры и неутомимы. На путешествие у нас ушло всего три дня, а с мужчинами и верблюдами тащились бы неделю.
- Неслыханно! – воскликнул ад-Дабби. – Невольница защищает управляющего! А мне доносили, что он дерёт с рабов три шкуры.
Аттих чуть запнулась, отвечая:
- Эт..то правда.
- Почему же тогда ты защищаешь его? – живо спросил ад-Дабби.
- Потому что он твой раб, - ответила Аттих. – И он честно делает то, что ты ему повелел: получает от имения как можно больше доходов. А для этого надо быть строгим с работниками.
- Строгим! – фыркнул ад-Дабби. – Из-за того, что этот болван прислал не вовремя ваш караван, я потеряю трёх девушек, двенадцать ослов…
- Нет, - мягко прервала Аттих. – Ты не потеряешь их.
- Как это не потеряю, глупая девчонка? – рассердился ад-Дабби. – Не позднее, чем нынче утром мой дом ждёт судьба дворца Бейбан-аги, и твои подружки, в лучшем случае, пойдут на забаву мятежникам!..
- Как только я поняла, чем грозит бунт, - сказала Аттих, - я поспешила сложить груз в твои кладовые и отослала девушек с десятью ослами из города. А двух ослов спрятала в переулке и пробралась обратно в дом, потому что чувствовала, что могу тебе понадобиться.
- Что ты…
- Тише! – одёрнула Аттих. – Мы выходим на главную улицу. Не забывай же: ты углежог, а я – твоя жена.
Аттих накинула на лицо покрывало и придержала осла, чтобы идти позади господина.
На большой улице и широкой предвратной площади было довольно много народу, но никто не обратил внимания на пару бедных углежогов. Городские ворота стояли распахнутыми, стража разбежалась. Ад-Дабби и его рабыня пересекли площадь, прошли в ворота и оказались на пустынной дороге. Поэт с облегчением вздохнул.
- Подожди, господин! – тревожно ответила Аттих. – Сперва отъедем подальше!
Они уселись на ослов и зарысили по едва видной во тьме дороге.
Восточный край неба осветился предвещающей зарю бледной, зеленовато-жёлтой полосой. Ночная тьма уступала место предутренним сумеркам. Звёзды бледнели, гасли. В этот промозглый и неверный, но свежий час Аттих, всю ночь безжалостно погонявшая ослов (она правила своим и вела в поводу осла ад-Дабби, потому что поэт не желал править такой жалкой скотиной), свернула с дороги на неприметную тропку.
Миновав заброшенные развалины маленького храма, тропинка привела в тенистую рощу, где была устроена стоянка. Утомлённый почти до беспамятства, ад-Дабби разглядел обложенный камнями водоём и десяток стреноженных ослов. Под самым могучим деревом, возле аккуратно составленных вьючных корзин, с головой закутавшись в какое-то тряпьё и тесно прижавшись друг к другу, спали на земле три девушки. Заслышав приближающийся топот ослов, они проснулись и приподнялись. Ад-Дабби разглядел заспанные глаза, спутанные волосы. К Аттих девушки потянулись с радостными возгласами, но, узнав господина, смешались, поспешно вскочили на ноги, поклонились до земли, умолкли и замкнулись.
Аттих что-то говорила им, но ад-Дабби не слушал. Сгорбившись на спине осла, он горько думал, что дошёл до последней стадии падения, потому что сейчас ему придётся спасть НА ЗЕМЛЕ! «Как правы поэты, презиравшие богатство! – размышлял ад-Дабби, с трудом превозмогая дремоту. – Всё моё богатство не стоит ничего рядом с одолевающей меня усталостью. И всё моё золото, все мои дома и рабы сейчас ничего не смогут изменить: словно дикому зверю, мне придётся спасть на земле, под открытым небом, в лучшем случае – на ослиной попоне, сохранившей немного тепла девичьего тела… тела, которое мне сейчас совершенно неинтересно…»
Девушки, тем временем, быстро распутывали и навьючивали ослов.
- Господин! – обратилась к ад-Дабби Аттих. – Пересядь на другого осла. Этот устал.
- Что?! – не поверил своим ушам ад-Дабби. – Опять на осла?
- Но не можешь же ты идти пешком? – удивилась в ответ Аттих.
- Я, - высокомерно начал ад-Дабби, делая ударение на каждое слово, - не смогу ни идти, ни ехать, ни передвигаться как бы то ни было! Я утомлён и нуждаюсь в отдыхе! Устрой мне ложе, помоги возлечь, и пусть одна из этих девушек возляжет рядом, чтобы погреть мне спину. Да поспеши, не то я упаду с этого проклятого ишака.
- Ты устал, господин, - с сочувствием сказала Аттих. – Но нам нельзя медлить! Что же делать?.. – она закусила губу в раздумье.
- Я отдал тебе приказание, рабыня! – с тихой яростью зашипел ад-Дабби. – Повинуйся!
- Ладно! – совершенно некстати, словно не слыша хозяина, сказала Аттих. – Я попробую… Обопрись на меня, господин!
Помогая ад-Дабби слезть с осла, невольница что-то сказала другим девушкам. Одна из них торопливо расстелила попону в развилке корней, а другая принялась разводить костёр. Аттих усадила ад-Дабби на попону. Поэт тут же хотел лечь, но рабыня удержала его:
- Потерпи ещё немного, господин! – взмолилась она. – Выпей перед сном чаю!
Как ни утомлён был ад-Дабби, а от чаю он не смог отказаться. И, удобно усевшись в корнях дерева, поэт принялся наблюдать за Аттих.
Та готовила какой-то непростой напиток. Повесив над огнём самый маленький чайник, Аттих присела над ним и, пока закипала вода, пропела коротенькую песенку. Потом она скинула покрывало и рубаху, оставшись в одних шароварах, собрала в пучок отросшие волосы и завязала их ремешком. В стране ад-Дабби женщины никогда не убирали волос, и, глядя на Аттих, поэт удивился: это выглядело дико, но привлекательно.
Полуобнажённая Аттих достала из корзины какие-то травы и, тихонько напевая, принялась перетирать их в руках. В этот миг взошло солнце и вскипел чайник. Аттих счастливо рассмеялась, подставила солнцу открытые ладони, словно показывая ему перетёртые травы, и тут же высыпала смесь в кипяток. Переставив затем чайник на край костра, чтобы варево лишь чуть-чуть булькало, Аттих немного подождала, потом поднялась и широко улыбнулась.
- Готово! – сказала она, наливая немного отвара в чашку. – Выпей, господин!
Соплеменники ад-Дабби славились мнительностью: опасаясь яда, они заставляли рабов пробовать свои кушанья и напитки. Поэт презирал этот обычай и без колебаний выпил свою чашку.
Ему показалось, что он выпил не отвара, а свежего утреннего света. Исчезла усталость, пропали все темные и горькие чувства. Поэт встал полный сил и радости, и вдруг увидел, как сияет под утренним солнцем мир, как он, ад-Дабби, высок, силён и ещё молод.
- Что это за напиток? – счастливо глядя сверху вниз на Аттих, спросил поэт.
- Я попросила солнце отдать ему немного своего света, - улыбаясь, ответила невольница. – И, кажется, солнце услышало меня.
- Аттих! – захохотал ад-Дабби. – Воистину, ты – хитрейшая из всех рабов, которых я встречал! Ты ведь знаешь, что здесь мне некому приказать выпороть тебя, и беззастенчиво врёшь мне в лицо! Но ложь твоя – прекрасна, а напиток – ещё прекраснее. Я не желаю на тебя гневаться, и вот тебе знак моей милости: выпей и сама этого чудесного напитка, ведь ты, наверное, тоже устала. Дай понемногу и этим девушкам, чтобы они взбодрились. Я чувствую, как во мне бушует радость, словно в день великого праздника, и хочу видеть одни только радостные лица вокруг!
Аттих улыбнулась, поклонилась своим изящным поклоном и сказала:
- Господин, ты почувствуешь себя ещё лучше, если совершишь омовение и наденешь чистые одежды.
- Что? – всполошился ад-Дабби. Как он мог забыть! Ведь на нём до сиих пор мерзкое платье углежога, и оба они с Аттих так перемазаны сажей, что похожи на негров. Поэт с остервенением содрал одежду.
- Помой меня! – велел он Аттих.
- Господин, я ещё грязнее, чем ты, - ответила девочка.
- Вечно непокорная, ты опять мне перечишь! – закричал поэт, но ему было весело от этого крика. – Эй, вы! – он обратился к девушкам. – Идите сюда и вымойте меня!
Вода в водоёме была холодна как лёд, руки девушек оказались грубы и неискусны, но ад-Дабби получил от омовения такое удовольствие, какого не испытывал даже в горячих банях самого царя.
- Теперь мойся ты! – облачаясь в поданную девушками свежую одежду, велел он Аттих. – И в путь! Скорее в путь!
Полчаса спустя маленький караван выбрался на дорогу. Незаметно для ад-Дабби Аттих дала понемногу волшебного отвара ослам, и теперь они рысили так ходко, что могли обогнать иную лошадь. Ад-Дабби, сидя на самом большом осле в середине каравана, громко распевал крестьянские песни. Он любовался утром, любовался окрестными видами, но больше всего он любовался Аттих. Только теперь поэт как следует разглядел её: ночью он ничего не замечал от тьмы и волнения, утром – от усталости. Аттих выросла, повзрослела. Девчоночья худоба чуть смягчилась. Волосы отросли, в лице появилась чувственность, а в глазах погас последний отблеск детской беззаботности. Она сильно загорела, волосы выцвели на солнце и из тёмно-каштановых стали светло-русыми. И всё это украшало её, делало ещё привлекательнее.
Ад-Дабби сравнивал Аттих с тремя другими девушками и удивлялся. Те тоже были гибкими и загорелыми, с такими же загрубелыми босыми ступнями и длиннопалым сильными руками. Все они были недурны собой, а одну даже можно было назвать красивой. Но… Но в них не было ровным счётом ничего, что так привлекало в Аттих. Покорные, пугливые, бездумные и равнодушные… Говорящие рабочие животные и ничего больше. Готовые с равной покорностью идти по слову господина и на его поле, и в его постель. Ад-Дабби презирал их и не видел никакого различия между этими девушками и везущими их ослами.
Но Аттих – нет!.. Ад-Дабби попытался осудить свои чувства – в конце-концов, эта девчонка оставалась рабыней и относиться к ней следовало, как к другим рабыням – но не смог: у него было слишком хорошее настроение, чтобы осуждать или сердиться. Аттих нравилась ему. Аттих неудержимо влекла его. Аттих мучила его загадками.
Он дважды приказывал пороть её (и знал, что приказ исполнен на совесть!) – а она дважды спасала ему жизнь… Почему?
Аттих была умна и не по годам многоопытна. Но упорно лгала о колдовстве… Почему? Ведь прекрасно известно, что колдовства не существует, что колдовство – лишь сказки для суеверных крестьян, ум которых не слишком отличается от ума рабов или ослов.
Наконец, Аттих боялась близости, а сама совершала такие поступки, после которых ад-Дабби не мог о близости не подумать. Зачем она обливалась маслом? Зачем так непринуждённо переодевалась? Ведь даже рабыни стараются скрыться от досужих глаз, а если не выходит, то снимают одежды с ужимками и кокетством.
Нет, ад-Дабби не понимал Аттих! А потому не мог отвести взгляд от её узкой спины, тонкой линии плеч, растрепавшихся волос.
«Опомнись! – шептала какая-то часть существа прославленного поэта. – Ведь это всего лишь женщина, всего лишь рабыня...» «Не будь глупцом, - шептала другая часть. – Это – самая удивительная девушка, которую ты встречал в своей жизни.»
6
***
В отдалённом имении ад-Дабби счастливо пережил пору смут и войны. Царь дал врагам сражение, не победил, но и не проиграл: враги потеряли слишком много воинов, чтобы осаждать столицу, но и не так много, чтобы уйти восвояси. Война тянулась месяц за месяцем, и лишь в начале зимы, когда султан из Сердца мира прислал на помощь царю несколько тысяч своих всадников, грянула великая битва. Три дня лилась кровь, и, наконец, враги побежали. Их преследовали до самой границы, возле которой в память победы царь и эмир, командовавший всадниками султана, сложили пирамиду из голов убитых врагов.
Всё это ничуть не занимало ад-Дабби. В северные края доносилось лишь отдалённое эхо войны – поэт не обращал на него внимания. Ад-Дабби был счастлив, как никогда. Вдохновение не оставляло его ни днём, ни ночью. Стоило взять в руки лютню – как рождались мелодии, чистые и свежие, как вода горных ручьёв. Стоило зазвенеть мелодии – как сами собой ложились на неё слова, прихотливо сплетённые в утончённые рифмы. Весна и радость возвращения к жизни были темой половины сочинений ад-Дабби. Любовь к Аттих – темой другой половины.
Да-да, любовь! У ад-Дабби хватило мужества признаться себе, что он любит рабыню. И эта любовь даже не гневила его! Ведь она оказалась полезной: благодаря любви открылся источник вдохновения, и поэт щедро черпал из него, заранее предвкушая, какую славу принесут ему новые стихи.
Скоро, однако, ад-Дабби должен был задуматься о своём здоровье (врачи его страны считали, что для мужчины весьма опасно длительное воздержание от женщин). Аттих вернулась к своей работе в горах – ад-Дабби больше не видел её, да и не хотел видеть, предпочитая переживать любовь на расстоянии. Но о здоровье было необходимо позаботится. И вот однажды, отметив мимоходом грациозность изгиба спины одной служанки, наполнявшей кувшин водой из колодца, ад-Дабби решил воспеть это в стихах и призвал служанку вечером, чтобы освежить впечатление. Потом кровь поэта разогрела задорная пляска рабыни-негритянки. Вскоре затем иль-Эххад прислал в подарок другу двух совсем юных пленниц-близняшек с неповторимыми чёрными глазами и волосами цвета воронова крыла…
По здравом и долгом размышлении, ад-Дабби решил, что занимать сердце любовью к одной женщине противоестественно и принялся трудиться, изгоняя одолевавшие его чувства к Аттих. Труд был тяжким и много смятённых дней, много бессонных ночей выпало на долю поэта. В такие дни и ночи его лютня рождала несравненные плачи, а на бумагу ложились стихи такой глубины и силы, что ад-Дабби самому становилось страшно. Перечитывая их позднее с холодной головой поэт не мог понять, как он сумел создать подобные рифмы. Он то плакал, то смеялся, то печалился, то готов был пуститься в пляс… Ад-Дабби не мог понять, каким образом в стихи вселилась сила, способная управлять даже их создателем? Или их создал не он, не ад-Дабби? Порой, поэту начинало казаться что он больше не поэт, а лишь проводник, по которому в этот мир изливаются чистые и властные стихи – неведомое, благое послание иного мира… Но ад-Дабби не верил в другие миры, и резко обрывал себя, когда, забывшись, начинал думать подобным образом.
Песни и стихи расставания ад-Дабби собрал в специальный сборник, который назвал «Чары любви». Прежде поэт иногда сомневался, как будут приняты его сочинения. Но теперь знал наверняка: стихи, сочинённые в пору добровольного изгнания на севере, сделают его великим, сборник же «Чары любви» - обессмертит его имя и поставят в один ряд с величайшими поэтами всех времён и народов.
Между тем, закончилась война. Минул тяжкий послевоенный год, когда трудом и потом пришлось восстанавливать разрушенное. Следующий год выдался урожайным. Царь проявил щедрость, раны войны залечились. Наступила благодатная осень, и ад-Дабби решил вернуться в город.
Его возвращение оказалось триумфом. Истосковавшиеся по стихам и музыке горожане восторженно приветствовали поэта. Свитки его стихов тут же стали переходить из рук в руки. Певцы принялись учить его песни. А самого ад-Дабби каждый вечер приглашали в лучшие дома, где десятки, а то и сотни гостей, часами молчали за кальянами, заворожено внимая его песням и декламациям. Стоило поэту появиться на улице, как его окружала восторженная толпа. Стоило открыть рот – как всё вокруг умолкало.
На осеннем празднике Плодов ад-Дабби первому подали первую поспевшую в этом году гроздь винограда. На зимнем празднике Звёзд его провозгласили Царём поэтов, а на весеннем празднике Солнца ад-Дабби удостоился высшей награды своей страны: сам царь принародно запечатлел поцелуй на его челе.
Ад-Дабби упивался славой. Восторги и похвалы не утомляли его, ничего другого он не слышал, а о врагах даже не думал. Но враги у него были… Могущественные враги…
В царском гареме чуть ни каждую неделю рождались младенцы мужского пола. Мало кто из них удостаивался внимания отца, и уж совсем немногие – титула царского сына. Так же и среди наложниц, живших в гареме, немногие удостаивались беседы своего повелителя, и совсем немногие – его любви. Среди последних была некая Итет. Очаровав царя добрых тридцать лет назад, давно утратившая свою красоту, она, однако,год за годом умело сохраняла расположение владыки и даже власть над ним.
Итет родила всего одного мальчика, но сумела выхлопотать ему титул царского сына. Правда, Тех-Темет – так звали малыша – не мог наследовать трон отца: он от рождения был хром, прогнут в спине и крив на один глаз, а по тысячелетнему обычаю царским наследником мог стать только безупречно здоровый юноша.
Неспособный из-за своих увечий к обычным мужским занятиям, Тех-Темет вырос в гареме, окружённый одними женщинами. Возмужав, он попробовал себя в поэзии. Оказалось, что царский сын не лишён таланта! Но бремя уродства, непомерная любовь матери, жизнь среди женщин и отторгнутость от мира наложили на стихи Тех-Темета неизгладимый отпечаток. Творения его были мрачны, монотонны и находили немного поклонников.
И вдруг, в пору войны всё изменилось. Испытания заострили перо Тех-Темета (кстати, явившего и храбрость: это он принял командование над стражей дворца и житниц в пору бунта, а после, когда подоспели несколько сотен всадников, повёл их на толпы мятежников и в два дня прекратил возмущение в городе). Да и люди в годы бед охотнее слушали мрачные рифмы и суровые напевы. Славы большого поэта Тех-Темет не сыскал, но его имя запомнили многие. Царский сын ожил, даже, как будто, немного выпрямился. И тут возвратился ад-Дабби…
Разве могла угрюмая лютня Тех-Темета спорить с могучим водопадом свежей, как первое дыхание весны, поэзии ад-Дабби? Про царского сына забыли скорее чем в одну неделю. И чёрная ненависть захлестнула сердце Тех-Темета. Слава соперника тем больше ранила мрачного поэта, что он не понимал корня, питавшего очарованием стихи ад-Дабби. Выросший среди женщин, Тех-Темет ненавидел их, презирал и был неспособен любить. Быть может, он оказался единственным человеком на свете, в душе которого не шевельнулось ничего, кроме зависти, когда он читал «Чары любви».
Властительная Итет тоже не терпела ад-Дабби. Несколько лет назад она пыталась выдать за него одну из своих дочерей, но поэт, отрицавший брак, отказал, да ещё высмеял владычицу в ядовитых стихах про верблюдицу, мечтающую женить сокола на своей хромоногой дочке. Итет никогда не прощала обид, а теперь, когда ад-Дабби разрушил счастье её обожаемого сына, возненавидела поэта лютой, убийственной ненавистью. И когда Тех-Темет рассказал матери придуманный им план мести, Итет со всей силой своей властной души взялась воплощать этот замысел.
Однажды вечером у ад-Дабби собралось небольшое изысканное общество. Оживлённый разговор то и дело стихал, когда хозяин начинал песню или декламацию. И как раз когда ад-Дабби вдохновенно читал длинную поэму, раздался громкий стук в ворота. Поэт осёкся на половине строфы.
- Эге! – воскликнул возлежавший среди гостей иль-Эххад. – Кажется, друг, ты позабыл пригласить самых ревностных ценителей твоего таланта. Теперь они явились незваными, и лучше открыть им дверь, не то они ее выломают!
- Дороги гости, что были заранее званы;
Вдвое дороже друзья, что явились нежданно, -
стихам отвечал ад-Дабби и послал слуг открыть дверь. Гости выразили восторг кстати сказами строками криком и громким хлопаньем. Но вдруг всё смолкло. В покой вошёл царский наиб с дюжиной вооружённых стражников.
- Сеид Хийяз Усейд-Уммат ид-Фаннах ад-Дабби! – властно сказал он. – Повелением благословенного владыки нашего и царя я налагаю на тебя руки. Следуй за мной, или будешь отведён силой!
Гости вскочили, хватаясь за рукояти сабель.
- В чём повинен ад-Дабби – Царь поэтов? – воскликнул иль-Эххад.
- Мне не надлежит этого знать, - мрачно ответил наиб. – На то воля царя, и она священна! Я должен доставить к нему этого человека, и выполню свой долг, пусть даже придётся умертвить всех вас.
Лица друзей ад-Дабби вспыхнули гневом, но поэт мановением руки заставил их опомниться.
- Только виновный страшиться
Суда правоверных владык! –
величественно продекламировал он и, повернувшись к наибу, добавил:
- Я ни в чём не виноват перед нашим царём, а потому не страшусь его суда. Итак, веди меня! Вы же, - поэт обратился к друзьям, - продолжайте пировать, а завтра в полдень приходите на базар послушать, как кадий огласит моё оправдание.
Но на следующий день, когда, как было заведено, царский кадий в полдень залез на бочку на базарной площади и принялся оглашать указы и повеления, он не прочитал оправдания ад-Дабби. Напротив. Особым фирманом объявлялось, что стихотворец ад-Дабби повинен в колдовстве, чего ради взят под стражу для суда и допроса.
Друзья не оставили поэта. За него хлопотали правдами и неправдами. Но толку не было. Добрались даже до Великого визиря – первого вельможи государства – но и тот лишь беспомощно развёл руками.
- Я властен почти надо всем, - сказал он, - кроме воли владыки царя… Особенно, если эту волю питает властительная Итет…
Так стало известно, что нити опутавшей ад-Дабби паутины держит в руках Итет. Немного позже узнали, что длинный и подробный донос на ад-Дабби написал Тех-Темет. Царский сын довольно ловко доказывал, что сборник «Чары любви» действует на правоверных так, как не может действовать простое писаное слово, а значит – в сборнике заключена колдовская сила, каковую ад-Дабби не мог бы получить иначе, как только вступив в сношения с дьяволом и продавшись ему. Защитники ад-Дабби приуныли. Вся страна знала о неудержимом нраве Итет, сношения же с дьяволом и колдовство во все времена беспощадно карались смертью.
Сам ад-Дабби поначалу держался величественно. От него требовали не так и много: нужно было лишь всенародно отречься от сборника «Чары любви» и отдать свиток с его стихами для сожжения на костре. Если же ад-Дабби не пожелал бы отречься, то ему предоставлялся выбор: принять смерть от руки палача, или отправиться в вечное изгнание. Последнее наказание считалось у соплеменников поэта хуже смерти, и ад-Дабби вполне разделял такое мнение. Что делать в чужой земле несчастному изгнаннику, которого выгнали из родной страны, разрешив взять с собой лишь то, что можно унести в заплечной котомке? Но и о том, чтобы отречься от лучших стихов в своей жизни ад-Дабби не желал даже думать. Ведь после сожжения свитка, царские кадии, вали и наибы разъедутся по всей стране, выискивая и уничтожая списки «Чар любви»; чтение этих стихов будет запрещено под угрозой выкалывания глаз, слушание – под страхом отсечения ушей, а за декламацию станут вырывать язык. Смерть от руки палача тоже не прельщала поэта. Оставалось защищаться. И ад-Дабби защищался, изобретательно доказывая, что обвинения против него вымышлены.
Но судьи допрашивали ад-Дабби не для того, чтобы узнать правду. Секретным царским указом им было велено любой ценой доказать колдовство и наказать ад-Дабби отречением или смертью. Отречение считалось более желательным, потому что в этом случае ад-Дабби был бы навек опозорен, а сборник «Чары любви» уничтожен. В случае же, если бы поэта казнили, стихи пришлось бы считать омытыми его кровью и, таким образом, освобождёнными от всяких подозрений.
Ад-Дабби держался стойко, защищался храбро, и не страшился самых суровых нападок… пока его не привели в пыточный подвал. Да, поэту угрозили пыткой и отвели в подземелье показать жуткие орудия терзаний и бездушные лица палачей. Едва ступив в камеру пыток, ад-Дабби утратил всё своё мужество и лишился чувств.
Очнувшись в каменной тюремной яме, куда не проникал ни единый луч света, ад-Дабби провёл ужасную ночь, понимая, что завтра – не под пыткой даже, а от одного страха пытки, - он признается во всём, что хотят слышать допросчики, оговорит себя и согласиться на отречение. Потом, конечно, придётся умереть – не жить же с пятном позора, уничтожив собственной рукой лучшие стихи своей жизни!.. Маленький кувшинчик из палисандровой шкатулки, всё-таки, дождётся своего часа… Коварна судьба! Каких-то полтора года назад, взяв в руки этот кувшинчик, ад-Дабби думал, что настала худшая минута его жизни. Как же он ошибался! Позор, унижение перед всем городом, а потом – одинокое, малодушное самоубийство, вот что его ждёт теперь. Если бы можно было стойко принять смерть под саблей палача!.. Или изгнание… да, изгнание! Пусть люди говорят что угодно, пусть он превратиться в жалкого бездомного попрошайку, но ведь он будет жив! Он будет жить, и будут жить его стихи, потому что изгнание очищает также, как кровь. Да, изгнание! Конечно, изгнание! Какая дивная, чудесная доля! Но путь к нему лежит через пытку… А выдержать её… От одной мысли о пытке ад-Дабби вновь начинал терять сознание. Значит – отречение, позор, смерть… Несчастный поэт не стерпел, и завыл от горя и страха…
Но утром за ним не пришли. Не пришли и на следующий день. Ад-Дабби совсем извёлся, пал духом, и когда, наконец, на третий день крышка его темницы со скрипом откинулась – не смог встать, завизжал и забился в угол.
Тюремщики, однако, заговорили с узником почтительно и помогли выбраться наверх. Там ад-Дабби уже ждал кадий, без замедления объявивший, что дело совершенно прояснилось, все обвинения сняты и сам царь шлёт поэту слова одобрения. Совершенно ошалевшего от неожиданности ад-Дабби свели в баню, одели в роскошные одежды, наградили кошелем золота и в закрытых носилках отнесли домой.
И вот ад-Дабби сидел на собственной кошме с кальяном в одной руке и чашей вина в другой. Рядом развалился верный иль-Эххад – почти такой же счастливый, как ад-Дабби, и едва ли ни больше него удивлённый.
- Выпьем, мой друг! – в восторге восклицал военачальник. – Выпьем за твоё освобождение и мудрость нашего царя! Ещё вчера могущественнейшие вельможи говорили мне, что участь твоя предрешена и ничего нельзя поделать. Ищейки обыскивали твой дом, судейские допрашивали твоих рабов, а мы, твои друзья, собирались оплакать твою гибель. И вот – ты со мной, ты снова свободен. Выпьем же!
Ад-Дабби пил и, против обыкновения, быстро хмелел.
- Но я хочу знать.., - с трудом выдавил он.
- Зачем? – жизнерадостно перебил иль-Эххад. – Ты жив, свободен и почтенен. Что тебе ещё нужно знать? Радуйся и подставляй чашу! Пусть ханжи говорят что угодно о вреде питья до полудня, а мы с тобой сегодня напьёмся допьяна раньше, чем кадий влезет на бочку!
- Кадий!.. – воскликнул ад-Дабби. – Бочка!!.
- О-о-о! – развеселился иль-Эххад. – Да ты, кажется, уже пьян?!
- Нет! – затряс головой ад-Дабби. – Но… Верный мой друг в беде и веселье, можешь ли ты услужить мне ещё один раз?
- Сколько угодно, - просто ответил иль-Эххад.
- Я должен это узнать! – горячо заговорил поэт. – Я должен знать, почему меня освободили. А в полдень, когда кадий на базарной площади начнёт читать указы, он прочтёт и указ о моём освобождении. Друг мой, сходи на базар, выслушай этот указ, ведь он всё объяснит! У меня самого на это просто нет сил.
- Только и всего? – рассмеялся иль-Эххад. – Ну, конечно же, я схожу. А пока – выпьем!
Незадолго до полудня иль-Эххад ушёл. Вернулся он нескоро и не один, а с пятью или шестью друзьями ад-Дабби – самыми преданными его поклонниками. За приветствиями, угощением, радостью и дымом кальянов прошло много времени, прежде чем ад-Дабби оказался с глазу на глаз с военачальником и спросил его, что же сказал кадий.
- Кадий? Какой кадий?.. Ах, кадий!. – спохватился иль-Эххад. – Дело разрешилось как нельзя лучше. Оказывается, во всём виновата какая-то рабыня. Она опутала тебя чарами и внушила небывалую силу твоим стихам. Теперь её схватили, скоро казнят и её кровь омоет твои стихи, как её признание омыло твоё имя. Так что, беспокоиться больше не о чём. Ты можешь забыть эту историю, как дурной сон!
- Рабыня? – в замешательстве спросил ад-Дабби. – Какая рабыня?
- Откуда мне знать? – искренне удивился иль-Эххад. – Не стану же я запоминать её кличку! Пойдём, гости заждались тебя.
Ад-Дабби понимал, что военачальник прав. Господину не подобало беспокоиться о рабыне, тем более – колдунье. Но любопытство и какая-то странная тревога мучили поэта. Он не утерпел, и когда, глубоко за полночь, разошлись гости, позвал домоправителя.
- Итак, - развалясь на подушках и борясь с одолевавшей после долгого пира дремотой, спросил ад-Дабби, - кто же из моих рабов предал меня?
- Никто, господин, - поклонился домоправитель. – Всех нас допрашивали под пытками, но никто не оговорил тебя в колдовстве.
- Я спрашиваю не об этом! – отмахнулся ад-Дабби. – Кто оказался тем негодяем, из-за которого меня обвинили и целую неделю держали в темнице?!
- Рабыней, которая оправдала тебя, господин, перед судьями, - сказал домоправитель, - стала юная Аттих, что прежде звалась Мехумнет.
- Что?! – от удивления ад-Дабби даже открыл рот. – Ат-тих?!. Но… как это возможно? Она же работает в горах… Откуда она взялась?
- Это никому неизвестно, господин, - ответил домоправитель. – Третьего дня утром она появилась в доме, расспросила о твоём заточении и отправилась к судьям. А там заговорила так складно, что ей должны были поверить.
- Судьи поверили рабыне? – удивился ад-Дабби.
- Да, господин, - кивнул домоправитель. – Ведь она колдовала у них на глазах, так что им не осталось ничего иного.
- Колдовала?! – воскликнул ад-Дабби. – Что за чушь ты несёшь? Колдовства не существует!
- Как будет угодно господину, - поклонился домоправитель. – Я говорю лишь о том, что видел собственными глазами.
- Как ты мог видеть? – фыркнул поэт.
- Я тоже раб господина, - напомнил домоправитель. – И меня тоже допрашивали. Я как раз лежал, оправляясь от пытки, когда привели Аттих. И я видел, как она превратила кальян главного судьи в змею, как эта змея ужалила главного судью в место, которое я не решусь назвать перед очами господина, и как это место стало стремительно распухать, причиняя судье невероятные муки, но тут Аттих исцелила судью и умертвила змею.
- Не может быть… - пробормотал ад-Дабби.
- Как будет угодно господину, - снова поклонился домоправитель. – Когда Аттих назвалась колдуньей и принялась оправдывать господина, судьи не желали её слушать. Главный судья велел наскоро дать ей десяток плетей и выставить вон. Тогда Аттих и заколдовала его кальян.
- И что же? – тихо спросил ад-Дабби.
- Сперва все испугались, - ответил домоправитель. – А потом судьям ничего не осталось, как взять Аттих и заковать её в цепи. Что было дальше - не знаю: меня заставили встать и выгнали вон.
Ад-Дабби долго молчал, бессмысленно водя по губам мундштуком потухшего кальяна.
- Завтра, - сказал он наконец, - пошли кого-нибудь в темницу. Пусть разузнают про Аттих. Если для этого понадобятся деньги – не жалей их. Ступай. И пришли тех пленниц-близняшек, чтобы уложили меня спать!
Вскоре ад-Дабби разузнал о деле Аттих почти всё. Невольницу допрашивали самые опытные судьи и смыслящие в колдовстве мударрисы. Им в помощь был вызван Мастер палачей – тонкий знаток пыточного искусства (ибо известно, что в способности переносить мучения рабы далеко превосходят свободных, женщины – мужчин, а колдуны – честных людей). Наверное, с тех пор, как самый первый судья воссел на седалище допроса, мир не видел такого странного следствия. Целый месяц пытками и увещеваниями, добром и угрозами, правдой и ложью Аттих заставляли спасти себя и оговорить хозяина. А она отпиралась, доказывала свою вину и делала это так обстоятельно, что, в конце-концов, судьям пришлось сдаться, полностью оправдать ад-Дабби, возложить всю вину на Аттих и вынести девушке приговор. Сам царь, утверждая его, не нашёл к чему придраться и с досады сломал свой калам.
Однажды в полдень с бочки на базарной площади кадий зачитал царский фирман, коим объявлялось, что Аттих – рабыня почтенного Сеида Хийяза Усейд-Уммата ид-Фаннах ад-Дабби, Царя поэтов, носящего царский поцелуй на своём челе, - уличена в колдовстве и приговаривается к смертной казни побиением камнями, чего ради все правоверные, желающие принять участие в наказании преступницы, приглашаются на рассвете в Ущелье Смерти.
Весь этот месяц ад-Дабби провёл в смятенных чувствах. Он неохотно участвовал в пирах, без вдохновения читал стихи и не сочинил ни одной новой строчки. Друзья приписывали рассеянность последствиям незаслуженного заточения, сочувствовали поэту и терпеливо дожидались, когда к нему вернуться вдохновение и жизнелюбие. Но друзья ошибались: ад-Дабби почти не вспоминал о своем заключении – его терзали мысли об Аттих.
Он трижды ходил посмотреть, как допрашивают эту невольницу (свободных допрашивали в глубокой тайне, но рабов без всяких церемоний пытали прямо во дворе темницы, куда беспрепятственно мог заглянуть любой любопытный). Не мужество, не ум, не стройность речей – красота Аттих сразила и заворожила ад-Дабби. Он не видел девушку почти год, и за это время Аттих расцвела, достигнув возраста, считавшегося в стране ад-Дабби порой расцвета женской красоты. Ещё совсем юная (соплеменницы ад-Дабби выглядели в её годы значительно старше), она, однако, выросла и сформировалась. Пусть несколько худощавая (сказались походы в горах), Аттих обладала безупречными формами, дивной стройностью стана, лицо же её, и прежде восхищавшее поэта, теперь просто светилось переполнявшей его красотой. Когда палач обрезал длинные волосы невольницы (что делалось для удобства пыток), Аттих словно бы расцвела ещё больше. Теперь ничто не скрывало трепетной линии плеч, изящного изгиба шеи, блеска удивительных карих глаз.
Эти глаза – то печальные и задумчивые, то смеющиеся и капризные, - снились ад-Дабби ночами и, проснувшись, он горько сетовал, что сладкая радость сна сменялась постылой явью, где поймать взгляд Аттих он мог лишь издалека, лишь искоса, и что ему уже не суждено разглядеть в этих глазах ничего, кроме тяжёлой сосредоточенности и страдания. Тоска терзала сердце ад-Дабби. Он перестал призывать наложниц в опочивальню, отказался от еды и целыми днями сидел на веранде с кальяном и чашей безвкусного вина. Каждый раз он торопился выпить побольше, чтобы скорее пришёл сон, в котором ему будет улыбаться Аттих. И, едва проснувшись, начинал пить снова – всё, кроме снов и грёз о рабыне, стало ему неинтересно.
Узнав о приговоре, ад-Дабби вздрогнул, а потом приказал принести бутыль виноградной водки – напитка, питьё которого считалось в его стране низшей степенью падения. Презревая все предрассудки, ад-Дабби налил (он наливал вино сам – не желая видеть равнодушные лица, поэт прогнал даже виночерпия) доверху маленький изящный кубок из нефритового стекла и выпил. Водка опалила внутренности, скрутила судорогой тело поэта, заставила жутко, мучительно, до болезненной спазмы закашляться, так что половина выпитого излилась обратно через нос и рот. С трудом отдышавшись, мучась икотой, ад-Дабби должен был встать, чтобы омыться (по-прежнему не желая видеть слуг, он впервые в жизни решился сам совершить омовение).
С трудом, как старик, передвигая ноги, шаркая и вздыхая, ад-Дабби едва добрался до холодной бани и мельком глянул в висевшее на стене бронзовое зеркало. Увиденное заставило его вздрогнуть и остановиться. Опухшие, красные, мутные глаза; судорожно перекошенный рот, ввалившиеся щёки – на ад-Дабби смотрела уродливая маска, лишь отдалённо напоминавшая былые прекрасные черты великого поэта.
«Вот что сделали со мной тоска и один кубок ядовитого зелья, - с ужасом подумал ад-Дабби. – А Аттих завтра утром побьют камнями… И её красота не просто умрёт, никому не доставшись, но будет разрушена, поругана, обезображена.»
Ад-Даббби не раз видел, что остаётся от человека после побиения камнями. Приговорённого опускали в яму в два человеческих роста глубиной. Потом, собравшиеся наверху люди начинали швырять в него камни. Если приговорённому везло, то скоро какой-нибудь камень проламывал ему череп, принося быструю смерть. Но для некоторых муки продолжались и полдня, и целый день. Случалось, что казнимого совершенно засыпали камнями, а он был всё ещё жив. Какие жуткие страдания принимать засыпанные с головой – живыми похороненые под грудой булыжников – этого ад-Дабби не мог представить, не смотря на весь пыл своего поэтического воображения. Ад-Дабби был готов мириться со смертью, когда она совершалась возвышенно и поэтично. Но побиение камнями сулило лишь муки и омерзительное безобразие: жуткий, изломанный кусок окровавленного мяса, в который превращалось тело казнённого… Прекрасное, совершенное тело Аттих… Мужественной, мудрой Аттих… Сердцем, душой и красотой, словно бы ставшей воплощением древней легенды… Аттих, от близости которой ад-Дабби собирался долгие годы вкушать сок, слаще и прекраснее первого весеннего мёда… А вкусил лишь отдалённый аромат…
Ад-Дабби выпрямился, и жуткая гримаса ярости перекосила его лицо.
- Слуг! – во весь голос закричал поэт. – Ледяную воду! Цирюльника!..
На рассвете следующего дня добрая четверть жителей города собралась в Ущелье Смерти. Это ущелье тянулось с юга на север в получасе пути от городских ворот. Искусные каменщики превратили невысокие, но довольно крутые склоны ущелья в ряды для зрителей. На восточном склоне – тенистом поутру и потому предназначенном для знати – были вырублены скамьи. На западном – простонародном – множество рядов для стоячих.
Розовый в лучах восходящего солнца, западный склон был заполнен до отказа. На восточном неспешно собирались почтенные горожане (их было немного). Самая тесная толпа скопилась у южного спуска на дно ущелья. Там собрались те, кто собирался своими руками бросить камень в обречённую на смерть. Для этой цели у входа в ущелье было сложено несколько горок булыжников и скальных осколков. Но, по опыту зная, что заготовленного может не хватить всем желающим, многие собравшиеся у южного входа принесли камни с собой.
Когда восходящее солнце оделось ореолом лучей, с северной стороны ущелья раздались скрипучие звуки труб и гулкие удары больших медных литавр. Показалась процессия. Казнили всего-навсего рабыню, и ни царь, ни вельможи не пожелали присутствовать. Но дело касалось колдовства и чести свободного человека (да не простого, а великого поэта!), и потому судьи, мударрисы и кадии явились все до одного. Их – почтенных старцев – несли в роскошных носилках сразу за оркестром. Следом выступали несколько рядов воинов, а за ними стражники вели Аттих. Замыкали шествие палач с подручными и три ряда конницы.
Посреди восточного склона Ущелья смерти выдавался вперёд небольшой утёс. На нём, обычно, восседали царь и высшая знать, с него же зачитывали приговоры. Сегодня на местах вельмож расселись судьи с мударрисами. Глашатай вышел на самый край утёса и громко прокричал приговор. Палач приступил к Аттих, раздел её, заставил спуститься в яму и убрал лестницу. Толпа у южного входа в ущелье заволновалась. До начала казни оставались считанные минуты. Верховный мударрис выступил на край утёса, чтобы прочесть очистительную молитву, снимающую грех убийства с тех, кто станет метать камни в преступницу. Тощий, но ещё полный сил старец, мударрис тихонько прокашлялся, воздел к небу узловатые руки и…
- Остановись!!! – прозвучал сильный, мелодичный голос. Старый мударрис вздрогнул и обернулся. Гордо и величаво, с достоинством отмеряя каждый шаг, на утёс вышел ад-Дабби. – Остановись, о, почтенный! – громко повторил он.
Вымытый лучшими банщиками, умащённый маслами и благовониями, убранный искусными брадобреями, облачённый в снежно-белые одежды и кроваво-красные туфли поэт выглядел поистине царственно – да он и был царём: Царь поэтов, соловей правоверных, носящий печать царского поцелуя на своём челе.
- Правоверные! – воскликнул ад-Дабби, и голос его стал так могуч, что было слышно в самых отдалённых уголках ущелья. – Все вы слышали приговор, справедливо обрёкший эту рабыню – мою рабыню – на смерть за колдовство, каковым она заставила меня создать сборник стихов под названием «Чары любви». – Волна согласного шума пролетела по толпе. – Вы знаете также, - продолжал ад-Дабби, - что если бы я отрёкся от этих стихов и придал их в руки палача для сожжения, то плод колдовства был бы уничтожен, и казнь этой рабыни лишилась бы смысла, - люди снова откликнулись утвердительно. – Так вот.., - ад-Дабби сделал паузу, глубоко вдохнул, и возгласил ещё громче. – Да будет ведомо всем: я, Сеид Хийяз ад-Дабби, Царь поэтов, носящий на лице печать царского поцелуя, здесь и сейчас отрекаюсь от стихов, записанных в сборник «Чары любви», проклинаю их и передаю свиток с этими стихами, написанный моей собственной рукой, тебе, о почтеннейший, дабы ты законным образом препроводил их в руки палача, - с этими словами ад-Дабби достал свиток и вручил его верховному мударрису. - Правоверные! Все будьте свидетелями моего отречения!
Удивлённый и восторженный вздох тысяч уст разнёсся над ущельем.
- Да будет так! – сказал ад-Дабби. – А теперь, пусть вернут мне мою рабыню Аттих, дабы, как велят обычаи, я наказал её своей рукой, в своём доме и по своей воле.
Этими словами всё было решено. Правда, прошло ещё много времени, прежде чем люди разошлись из ущелья. Судьям и мударрисам пришлось переписывать приговор, посылать его царю и дожидаться возвращения посланца с царским подтверждением приговора. Ад-Дабби должен был ещё раз произнести отречение – уже по специальной, священной формуле. Наконец, палачу нужно было развести костёр и у всех на глазах ввергнуть в него проклятый свиток. Церемонии закончились заполдень, а суета продолжалась до вечера. Лишь в сумерках ад-Дабби оказался, наконец, один, на любимой веранде. Он возлёг на тахту и велел привести Аттих.
Рабыня предстала перед хозяином такой, какой её вели на казнь: грязной измученной, в грубой серой рубахе до колен. К удивлению ад-Дабби, Аттих смотрела на него обижено и даже сердито. Поэт ждал восторга и благодарности за нечаянно возвращённую жизнь, ждал рассеянного неверия в собственное спасение, ждал опустошения и усталости, ждал слёз и даже истерики… Но он никак не ожидал такого, хмурого взгляда исподлобья и теперь почувствовал себя под ним, как провинившийся школьник перед учителем.
- Зачем ты отрёкся, господин? – хрипло спросила Аттих, не дожидаясь, пока заговорит ад-Дабби. – Зачем?!
Поэт опешил и впервые в жизни не нашёл, что сказать. Но он понял, что должен сделать. Жестом приказал Аттих подойти ближе и встать на колени у изголовья его ложа. А когда лицо рабыни оказалось рядом с его лицом, ад-Дабби нежно, но властно опустил руку на щёку девушки, привлёк к себе и поцеловал в губы так, как целуют только свободных и возлюбленных, как целуют жён.
- Вот зачем! – негромко сказал поэт.
Аттих не отстранилась, но и не ответила на поцелуй.
- Господин, твои стихи совершенны! – глядя прямо в глаза ад-Дабби, сказала она. - Лучше отдать тысячу жизней, чем лишать тебя права называться их творцом.
- А мне и не жаль тысячи жизней, - тонко улыбнувшись, сказал ад-Дабби. – Я отдал бы их, не задумываясь. Но я не хочу, чтобы одной жизнью из этой тысячи была твоя жизнь.
- Моя жизнь стоит три динара, - упрямо ответила Аттих. – А «Чары любви» - бесценны. Их не забудут и через тысячу лет, их переведут на все языки мира, их будут учить в школах даже те народы, которые сегодня ещё не народились на свет.
Ад-Дабби беззвучно рассмеялся.
- Твоя речь прекрасна, - сказал он. – Но в ней не достаёт одного слова. Это слово – «бы». Может, «Чары любви» и были неплохи, но теперь все их списки сожгут, и память об этих стишках изгладится.
- Не изгладится! – с досадой тряхнула головой Аттих. – Я позаботилась, чтобы четыре дюжины списков были отправлены за границу, в страны, где законы нашего царя не имеют силы. Теперь они в библиотеках лучших учёных мужей и во дворцах самых могущественных владык. Там, в чужих странах, эти стихи так же трогают сердца, как и здесь. Ими уже восхищаются, их уже заучивают наизусть. Но имена нашей страны на чужбине неинтересны, и я боюсь, что имя создателя «Чар любви» - твоё имя, господин, забудут. А оно не должно быть забыто!
- И ради этого ты готова была отдать жизнь? – едва владея языком от изумления, спросил ад-Дабби.
- Я подумала, что это стоит трёх динар, - тихо ответила Аттих.
- И трёх сотен тысяч динар, - торжественно начал ад-Дабби, - не хватит, чтобы оценить тебя по достоинству! Однажды ты спасла моё имущество. В другой раз – мою жизнь. А теперь ты спасла вечную славу моего лучшего творения! Клянусь небом, землёй, водой, огнём и живительным эфиром, все сокровища мира не стоят тебя одной! Впрочем, даже если бы ты и не сделала ничего этого, я не отдал бы тебя никому, ни за три, ни за триста, ни за три тысячи динар. Знаешь ли ты, о Аттих, что впервые увидев тебя – ещё девчонкой, - я уже прозрел, что ты совершенна. Теперь я убедился в справедливости своего прозрения. Совершенна твоя душа, и совершенно твоё тело, прекраснее которого я не встречал под луной. А потому, Аттих, совершившая для меня больше, чем человек вправе ждать от другого человека, я тоже совершу для тебя то, чего не совершал никогда, и не совершу впредь. Ради тебя я отказываюсь от своего слова!
- Прости, господин, я... не поняла тебя, - Аттих посмотрела на ад-Дабби, и тот улыбнулся: едва ли ни больше всего на свете он любил такой её взгляд – непонимающий и почему-то, сразу становящийся и капризным, и норовистым, и печальным.
- Однажды, - ад-Дабби невольно снова заговорил торжественно, - когда ты пренебрегла моей любовью, я изгнал тебя и навсегда от тебя отказался. Так вот. Я беру назад своё слово! Я больше не отказываюсь от тебя, Аттих! Я люблю тебя, и желаю вместе с тобой насладиться этой любовью. Да совершиться же это здесь и сейчас, ибо страсть моя сильна, и я не желаю больше ждать ни мгновения!
- Господин!! – в ужасе отшатнулась Аттих.
- Нет! – поднимаясь с кошмы, властно сказал ад-Дабби. – Я люблю тебя, и меня ничто не остановит!
- Господин, неужели ты забыл…
- Что-то там про колдовство? - усмехнулся ад-Дабби. - Про смерть, ждущую всякого, посягнувшего на тебя? Нет, я не забыл. Такую ложь нелегко забыть. Когда-то я видел всю её грязь, и она отвращала меня от тебя. Но теперь, о Аттих, я люблю тебя, и я вижу в тебе только твою истинную сущность – твою красоту. И я не перестану видеть её, что бы ты ни сказала, что бы ни совершила. Ты прекрасна, Аттих! Я жажду вкусить твою красоту без остатка, и я вкушу её!
- Господин!.. – отступая, Аттих уткнулась спиной в угол веранды. Дальше пути не было. – Господин, но это не ложь! Это правда, от первого до последнего слова! Неужели ты думаешь, что я не отдала бы тебе то, что ты хочешь, если бы могла? Ведь я отдавала за тебя даже свою жизнь!..
- О! – ад-Дабби улыбнулся очень широко и светло. – Ты не знаешь своего сердца! Девушке, особенно юной и добродетельной, нередко легче пожертвовать жизнью, чем тем, что ты так от меня охраняешь. Это великое достоинство, Аттих, и величественна ты в своей стойкости. Но есть любовь, Аттих! Любовь! И она – сила, способная сокрушить любые препятствия.
- Господин!.. – отчаянно, со слезами в голосе всхлипнула Аттих, потому что ад-Дабби подошёл к ней уже совсем близко.
- А пусть бы и так! – смело встряхнул головой поэт. – Пусть бы я поверил в твои сказки о колдовстве! Пусть мне грозит смерть – это меня не остановит, слышишь, Аттих! Знаешь ли ты, что в мире нет силы могущественнее любви? Знаешь ли, что любовь преодолевает всё: даже смерть, даже судьбу? Что наша жизнь, как ни краткий миг, который умный человек должен посвятить наслаждениям? А любовь, Аттих, любовь – высшее из наслаждений! И если ты, моя любовь, моя мечта, плод моих грёз во сне и наяву, не ответишь мне – тогда зачем мне вся эта жизнь? Какой мне в ней прок, если в ней нет главного наслаждения – любви, без которого все иные радости теряют всякий смысл, ровно как вся пища теряет вкус без единственной приправы – соли? Но ты ответишь, Аттих! И все преграды мира не удержат меня, чтобы принять твой ответ. Да торжествует любовь, да сокрушит она всё и всё преодолеет!
- Но, господин, ты же не любишь меня.., - слабо выдохнула Аттих. Взор её мутился, губы дрожали, кажется, последние силы покидали девушку. Ад-Дабби не стал больше ни слушать, ни отвечать. Почти три года он ждал этого мгновения. Почти три года явно или подспудно мечтал о нём. Да, да! Теперь поэт понимал это так ясно, как никогда прежде: с тех пор, как он впервые увидел Аттих на невольничьем рынке, она, и только она одна, владела его желаниями. Всё остальное было ложью, данью привычке, данью гордости. Всё было фальшиво и пусто. Только мысль об Аттих заставляла по-настоящему трепетать сердце. И вот – сбылось. Не мысль – сама живая Аттих стоит перед ним и млеет. Конечно же, от любви – что же ещё может заставить трепетать девичье сердце? Разве теперь хоть кто-нибудь сможет его ад-Дабби, остановить? Поэт сделал последний шаг и оказался вплотную к Аттих, ощутив сквозь рубашку упругость её груди. Девушка, всё ещё пытаясь защититься, неловко подняла руку со свежими, бордово-синими следами оков на запястьях. И, увидев эти следы, ад-Дабби обезумел. Он схватил Аттих, изо всех сил прижал к себе и впился в губы девушки яростным поцелуем.
Дикая, нестерпимая боль пронзила тело поэта. Словно молния ударила ему в грудь, отшвырнула от девушки и кинула на пол. Раздался жалобный крик Аттих, вновь полыхнула молния и рабыня исчезла. Только тогда закричал и ад-Дабби. Это был ужасный крик! Те, кто слышали его, не могли потом забыть это до конца своих дней.
Весь дом поднялся на ноги. Толпа рабов и домочадцев с факелами и лампами в руках кинулась на веранду. Там они нашли Царя поэтов. Его обезображенное судорогами, жалкое мёртвое тело лежало на полу, и в остекленевших глазах застыл ужас.
А где-то далеко-далеко, в совсем другой, северной, зелёной и доброй стране юная девушка отчаянно рыдала, упав на грудь матери. Не от радости нежданной встречи, не от счастья нечаянного избавления от многолетнего рабства. Аттих… нет, уже не Аттих, а Йок – оленёнок, сжимая шею матери, причитала:
- Я не смогла, мама! Я не смогла его спасти! Я так и не стала хорошей рабыней…
Мать, сама плакавшая от радости, не утешала дочь. Она знала, что слова сейчас не нужны. Колдунья лишь гладила короткие каштановые волосы дочери и тихонько счастливо шептала:
- Вернулась! Моя доченька вернулась! Моя доченька вернулась домой…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге