Пятисотый

Глава 1

Фермер Пустышкин полчаса стоял у загона. Мужчина напряженно смотрел на молодую козу, которая должна была вот-вот родить. Коза эта была безрогой, белой, как и все козы на ферме. Это был её первый окот. Василий, нверно, волновался больше, чем она сама. Фермер уже приготовил полотенца, тёплую воду, йод и чистую солому. Всё, как всегда, даже больше — обычно даже первокотки рожают сами. Но в этот раз мужчина ждал не просто козлёнка. Он ждал юбилейного.

— Ну давай, девочка, — прошептал Василий. — Твой детеныш у меня будет пятисотый.

Фермер вёл учёт коз с самого начала фермы. С тех пор, как у него появились первые три козы — Машка, Кашка и Яна. Каждый окот, каждый козлёнок… каждая смерть и каждая продажа были записаны в толстую амбарную книгу. Василий был иногда приличным растяпой, не был сентиментальным, но цифры, все же, любил. Пятьсот детёнышей за пятнадцать лет — это много. Это целое стадо, которое он вырастил, раздал, продал, оставил себе. И вот теперь — награда. Юбилейный детеныш.

Коза легла на бок, тяжело дыша. Пустышкин присел рядом, не мешая. Он знал, что делать, но сейчас её время. Животное справится само.

Через полчаса на свет появился маленький, мокрый комочек.

— Я бы сам родил быстрее — бухтел фермер, хотя был обрадован, что все закончилось.

Козочка. Белая, безрогая, с длинными ногами и огромными желтыми глазами. Она уже лежала на соломе, дрожала, но пыталась поднять голову. Пустышкин обтёр её полотенцем, обработал пупок йодом и положил поближе к матери. Та обернулась, обнюхала, лизнула — и Василий выдохнул.

— Ну что, — сказал он. — С пятисотой тебя, Василий Палыч.

Позже фермер отнёс козочку в дом, хотя обычно новорождённых оставляли в сарае. Но эту он решил забрать. Не потому, что она была особенной — самая обычная, здоровая, безрогая. А потому, что она была пятисотой. И ещё потому, что мать у неё была молодой, и Василий боялся, что та не справится с грузом ответственности — вырастить юбилейно потомство. Фермер посадил козочку в пластиковый бокс, устроенный в углу мастерской, рядом с лежанкой Золотинки и Профессора.

Нутрия Золотинка сразу заинтересовалась. Она подошла, понюхала козочку, ткнулась носом в её мокрую шерсть и посмотрела на Пустышкина с недоумением: «Это что ещё такое?» Профессор, горная вискача, отнёсся к новому жильцу с философским спокойствием. Он сидел на подоконнике, жевал сено и наблюдал, многозначительно водя блинными жесткими усами.

Козочка быстро окрепла. Через два дня она уже стояла на ногах, тыкалась носом в бутылочку с молоком и пыталась скакать. Золотинка не отходила от неё. Нутрия ложилась рядом, согревала своим теплом, а когда козочка пыталась залезть на неё, как на мать, терпела — сама нутрия весила килограмм пятнадцать и слабо чувствовала копытца. Профессор иногда подходил, обнюхивал козочку, но близко не подпускал — он был старше, мудрее и предпочитал держаться в стороне. Да и весил он вдвое меньше Золотинки.

Асмаловский, появившийся у друга через неделю, увидел эту картину и рассмеялся:

— Это что у тебя, детский сад?

— Что-то вроде, — ответил Пустышкин. — Золотинка её воспитывает. А Профессор — наблюдатель. Или преподаватель. Может даже отец.

— А мать?

— Мать молодая. Я её оставил в стаде, но козочку забрал. Не потому, что она не справится, а потому что… — фермер подбирал слова.

Асмаловский все понял. Не каждый раз рождается юбилейный детеныш.

— Потому что пятисотая? Ты месяц назад говорил, что ждешь.

— Верно.

Асмаловский посмотрел на на книгу, лежавшую на столе. Пустышкин вёл её аккуратно, записывая каждое событие. Фермер кивнул, открыл страницу и показал егерю.

— Пятьсот, — сказал Василий. — За пятнадцать лет. Считай, целая армия.

Асмаловский кивнул. Он понимал, что это значит для Пустышкина. Не просто цифра. Даже не просто козочка. Это итог. Хоть и промежуточный. Пятнадцать лет труда, забот, бессонных ночей, родов, болезней, радостей. И вот он, этот маленький, тёплый комочек, который лежал в пластиковом боксе и спал, прижавшись к боку нутрии.

— Ну что, пятисотая, — произнес Пустышкин, глядя на козочку. — Расти большой. И здоровой. Может, ты у меня ещё и тысячную переживёшь.

Мужчина погладил её по голове. Козочка открыла глаза, посмотрела на него и снова закрыла, фыркнув. Золотинка придвинулась ближе, обняла её лапкой. Профессор вздохнул и отвернулся. Страшно лезть к юбилейным.

А Пустышкин стоял и смотрел на своих зверей. Думал он о том, что помимо учета, есть в жизни вещи, которые нельзя измерить. Тепло. Забота. Привязанность.

Но иногда можно измерить количество. Пятьсот детёнышей! Пятьсот маленьких жизней, которые начались на его ферме. След того, что его жизнь не просто так идет. И в ней — юбилейная отметка, юбилейный детеныш. Пятисотый.