Путь Жаворонка

Глава 1. КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ НА РЕЙДЕ ОСТРОВА ФРАЙГОРН

Как прекрасны старые корабли! Будто жарким днем, в холодке квартир, Кружевницы гентские их плели, А точили резчик и ювелир. Грациозно выгнуто их крыло. И настолько тонкий на них чекан, Будто их готовили под стекло. А послали все-таки — в ураган. (Лишь обломки их под «стекло» легли…) Хороши старинные корабли! Были души: чистые, как хрусталь, Тоньше кружев, угольев горячей; Их обидеть жаль, покоробить жаль,— А ушли они — в перестук мечей, Словно к мысу Горн — корабли…

Новелла Матвеева «Старинные корабли»

Даже в закрытой бухте ураган бушевал, с каждым вдохом океана швыряя о причал тонны воды. На выдохе волны огромными мокрыми языками скатывались назад, а водяная пыль оседала на коже людей и мелким жемчугом усеивала грубый ворс их шерстяных плащей.

Барон Фрайн, щурясь, вглядывался туда, где сливались вода и небо, и вполне мог представить, что творится на рейде, особенно там, где рифы преграждали вход в узкую горловину бухты. Было холодно и промозгло, и разумеется, барон предпочел бы пить горячее вино в жарко натопленном зале, но его присутствию здесь была веская причина.

Четверть часа назад на рейде показался корабль. Опознавательные знаки или флаги снесло штормом вместе со всем такелажем, и теперь неуправляемый полый кусок дерева неумолимо несло на рифы.Сторожевые подняли тревогу.

– Лоцмана у них нет, – заметил барон, – да и не помог бы им лоцман в такую бурю.

Он прикидывал, стоит ли ему рисковать лодками и людьми для спасения экипажа неизвестного судна. С одной стороны, его предки испокон веков собирали «дары моря» – все, что выбрасывалось на берег после кораблекрушений, и ему, разумеется, было невыгодно сохранять жизнь законным хозяевам его новообретенной собственности. Но если бы он был только жаден, то и не двинулся бы с места из своего большого зала, грелся у огня и просто ждал, пока море выложит ему на берег его часть добычи. Но барон Фрайн хотел перемен. Уже много лет жизнь его представляла собой дурную череду пиратства и сбора дани с утопленников, она, эта жизнь, давно перевалила через зенит, и на ее горизонте ничто не брезжило. А между тем со смертью короля Грэма, правившего в Койре шестьдесят лет и не оставившего наследника, вне политики поставили себя только глупые или ленивые. Барон Фрайн тоже размышлял, что бы он мог выловить для себя в этих мутных водах.

Опытным глазом он определил, что влекомый в его гавань корабль построен в доках Койры, и что заказчик на него не поскупился. Изящество и роскошь угадывались в обводах корпуса и, целый, он был бы сказочно красив. Зафрахтовать такое судно мог только человек со средствами или значительным положением при дворе. Барон отчетливо различал ватерлинию судна – корабль шел пустым. Недопустимая роскошь для купца, и на поживу рассчитывать не приходилось. Но по незначительному поводу суда такого класса по бурному морю в этих широтах не ходят, а значит, он везет человека.

– Спустить шлюпки! – распорядился барон.

Его люди покосились на своего предводителя с сомнением, повиновались ему, но неспешно. В бухте волнение было, конечно, не таким сильным, но по своей воле они бы сегодня в море не вышли.

– Спускайте, я сказал! – гаркнул, поторапливая их, барон. – И выловите мне всех, даже если придется тащить их из лап морского черта!

– Чудит старик, – буркнул кто-то.

– А ты останься, Воробей! От тебя там какой прок?

Как все, подчиняясь окрику, худощавый молодой человек, что собирался прыгнуть в лодку, вскарабкался обратно на скалу и встал рядом с бароном.

– Все, – сказал он, глядя вдаль, – они крепко сели. Шлюпки спускают.

– Недоумки, – отозвался барон без особого чувства. – Они видят землю, и это лишает их разума.

Многовесельные лодки терпящего бедствие корабля были совсем не приспособлены к плаванию в большую волну, и если сидящее на рифах судно выглядело довольно надежно, то неуклюжие шлюпки переворачивались одна за другой.

– Многие бедолаги достигнут дна прежде, чем мы достигнем их, – сказал Воробей с ноткой печали, замаскированной напускным безразличием. Ему не хотелось, чтобы барон высмеял его сострадание, но тот сказал только:

– Надеюсь, тот, кто стоит мне этих хлопот, продержится дольше.

Моряки барона втягивали в лодки людей, чьи потемневшие от воды головы вздымались и опускались вместе с волнами. Обратный их путь был чуть легче: хоть и перегруженные людьми, шлюпки все же следовали естественному движению прилива.

– Проклятье,– мрачно прокомментировал барон. – Если б знать, кто стоит хлопот...

Тот, кого прозвали Воробьем, промолчал. Он и впрямь был похож на взъерошенную птичку с острым носом-клювом и внимательными серыми глазами. Толстый шерстяной плащ, в который он кутался от ветра, делал его фигуру бесформенной, но не мог скрыть его небольшого роста. Заметив, что шлюпки подошли к причалу, он ринулся вниз, привычно прыгая с камня на камень и даже не глядя под ноги.

– Давай руку! – крикнул он приседая, чтобы спасенному удобнее было из шаткой шлюпки дотянуться до него.

– Держи ее, Воробей! – крикнули снизу. Воробей дернул пассажира за руку и втащил на берег девушку. Лицо ее кривилось то ли от холода, то ли от досады. Молодой человек помог ей взобраться по камням наверх и вернулся к лодке.

– Давайте следующую, – пошутил он.

– Получай, коль просишь!

Его протянутую руку сжали тонкие ледяные пальцы. Воробей потянул, и вторая девушка выбралась на прибрежные валуны. И в этот миг, прямо тут, где стоял, на самом краешке земли, в перекрестье всех на свете лютых ветров Воробей подавил страстное желание стиснуть рукой сердце, пронзенное вспышкой мгновенной и острой боли. Он заглянул в лицо своей судьбе. Она стояла перед ним, до нитки мокрая, с белыми от холода губами, с русыми волосами, свесившимися на одну щеку. И глаза... Синие, как озера, в черных камышах ресниц, и дальше там такая глубина...

Воробей не заметил, что пауза затянулась, и его приятели даже привстали в лодке, с интересом наблюдая за ним.

– Эй вы, там! Дайте лодке подойти!

Окрик заставил Воробья вздрогнуть. Он вскинул руки к пряжке у горла, расстегнул ее и, не отрывая взгляда от ее глаз, как будто боясь, что исчезнет или она, или очарование момента, торжественным жестом протянул девушке свой плащ.

– Фалько поймал эту рыбку за платье, когда она пускала последние пузыри.

Она не поблагодарила, – на благодарность у нее не было сил, – но плащ Воробья согревал ее, и оттого Воробья переполняла гордость. Она шагнула вперед, оставив на базальтовой шкуре валуна отпечаток мокрого ботинка, тут же скрывшийся среди множества брызг. У Воробья мелькнула и пропала мысль о краткости бытия. Он предложил девушке руку и повел ее вверх с церемонностью придворного. Усмешки вокруг попрятались в бороды: пираты Фрайна были привязаны к Воробью.

На самом верху лестницы, ведущей к замку, стояли барон Фрайн и та, первая девушка. Бейся сердце Воробья немного помедленнее, он непременно углядел бы, что барон стоит на ветру с обнаженной головой.

Фрайн поспешил навстречу новой гостье. Юноша вдруг подумал, что никогда не видел кланяющегося Фрайна.

– Принцесса Анна поведала о ваших злоключениях, ваше высочество, – сказал барон. –Мне жаль, что вам пришлось пережить этот ужас, леди Аргента, но, поверьте, все позади. Надеюсь, ваш благородный отец окажется среди спасенных. Поспешим в замок, там вы согреетесь и обсохнете.

Принцесса – о духи земель, вод и небес, она оказалась принцессой – Аргента приняла предложенную руку барона Фрайна, освободив Воробья от обязанностей кавалера. Разумеется, кем же еще она могла быть, такая, кроме как принцессой. Зубы Воробья выбили великолепную дробь. Принцесса Анна покосилась на теплый плащ Воробья, и сестра тут же пустила ее к себе. Девушки прижались друг к другу, и плаща вполне хватило на двоих.

– Мы подождем здесь, – сказала Аргента, – пока не подойдут все ваши лодки. Мы должны немедленно узнать об отце.

– Судя по вашему лицу, леди, – резко ответил Фрайн, не привыкший, чтобы женщины ему возражали, и уже исчерпавший свои скудные запасы куртуазности, – единственное, что нужно вам немедленно, так это сухое платье, огонь в камине и стакан горячего вина. А впрочем... Вот это уж совсем радостная весть. Вот он, герцог Монгро, собственной персоной, мокрый как табак в трубке морского черта.

Наверх карабкался грузный мужчина в мехах и бархате, безвозвратно испорченных морской водой.

– Фрайн! Благодарение тебе и небесам, ты спас моих куропаточек!

Лицо Аргенты осветилось бледной улыбкой. Принцесса Анна, казалось, впала в апатию.

– Поскорее в замок, дорогой герцог! Твои дочки стали совсем синими, да и у Воробья зубы отплясывают.

– Скотина Польдек заплатит мне и за это, – рявкнул герцог. – Попадись он мне в хорошем месте в удобное время, я отрезал бы от него по кусочку и кормил собак!

– Отец шутит, – заикнулась Аргента.

– Хорошая шутка, – воскликнул барон. – Это Польдек гнал тебя до самого Фрайгорна?

– Он слишком важная для этого птица! Давно ли у тебя не было новостей из метрополии? Он теперь сидит в Койре!

– Кто? Польдек? Но, гром и молния, ведь ближайший родственник покойника – ты? Ты сын троюродной сестры его покойной матери?

– Как бы не так! То есть, я, конечно, сын, но этот ублюдок утверждает, что является незаконным сыном старика Грэма!

Фрайн от хохота сложился пополам.

– И ему хоть кто-то верит? Да если бы у Грэма могли быть незаконные дети, то уж одних законных-то у него набралось бы не меньше двух десятков. Согласись, трудно поверить, что все его последовательные семь жен по несчастливой случайности оказались бесплодными! Однако одно в твоей речи несомненно, дорогой герцог: Польдек – ублюдок!

– Я, – сказал герцог, останавливаясь и загораживая собой дорогу, – я намотаю его кишки на бушприт. Я выкрашу его кровью отхожее место!

– Мой друг, – легонько подталкивая герцога к воротам, вполголоса возразил барон, – это не мужской разговор. Я разделяю твою неприязнь к Польдеку, но настоящая месть говорит тихим голосом.

На пути вверх герцог опытным взглядом рассматривал надвигавшийся замок Фрайгорн и отметил для себя, что тот не мал и не велик; укрепления его не особенно сильны, но он и не совсем беззащитен. Прекрасной естественной защитой замку, да и самому острову, служили рифы, что ему довелось испытать на себе. Никто не войдет непрошеным в эту гавань.

Внутри замок оказался полон дорогих, но разнокалиберных и попорченных вещей, подобранных с неумелым мужским вкусом и явно из разных мест. Глаз герцога мигом подметил эту неустроенность.

– Послушай, – сказал он, – мы с тобой – мужчины, но мои девчонки – леди. Как бы сделать так, чтобы не наслушались они от твоих парней чего попало?

– Не беспокойся, Монгро. У нас здесь есть кое-какие... хм... женщины. Если понадобится, они все сделают для твоих дочек. Да вон хоть Воробей приглядит, коли уж он надумал поиграть в рыцаря.. и лязгает теперь зубами. Кстати, он их и развлечет.

– Что за создание божье? – спросил герцог, бросив на Воробья равнодушный взгляд.

– Воробей? Черт его знает, откуда он тут взялся. Сын чей-нибудь, наверное... Его фамилия – Лантек, он сообразительный и ловкий малый, не бог весть что в хорошей драке, но неплохо поет и ладно щиплет струны палиарда. В часы досуга его приятно послушать... Не больше.

Монгро кивнул.

– Я хотел предупредить тебя, Фрайн. Я назначил здесь встречу Берни Вилко из Тронхильда.

Фрайн присвистнул.

– Ты готовишься серьезно, мой герцог. Я пошлю ему лоцмана. Он парень осторожный и умный, и чует хорошую поживу, если берется тебя поддержать. У него лучшие корабли на всем Северо-Западе и могучий Тронхильд. Что ты ему обещал?

Герцог рассеянно потеребил цепь на круглом животе.

– У меня есть основания полагать, что этот охотник на крупного зверя желает стать моим зятем. Так что цена мне по карману.

– Дочери согласны?

– Согласны? Да они подерутся за право называться леди Тронхильда! Видел ли ты Вилко, Фрайн? Он красив, как черт. Как я в лучшие мои годы! Эй, парень, – остановил он проходившего мимо Воробья, – как там принцессы?

– Принцесса Анна велела передать, ваше высочество, что она и принцесса... – Воробей споткнулся, – Аргента желают отогреться и выспаться. Если барон не против, они поужинают в комнате. Буду ли я сегодня нужен, съер Фрайн?

– Нам нынче не до песен, Воробей. Развлекай принцесс, если они тебя впустят. И торопись... Завтра тебя может сменить Берни Вилко.

* * *

Толстая неопрятная женщина внесла в комнату, где разместили принцесс, таз и кувшин с горячей водой. Исподлобья она разглядывала богато наряженных девушек.

– Давайте, полью вам, что ли, – предложила она.

– Не беспокойтесь, – тут же отозвалась Аргента, – мы привыкли сами за собой ухаживать. Нам больше ничего не нужно.

– Ну, Воробей сказал, что вам надо еще поесть да переодеться в сухое. Кровать – вот она, спите себе хоть весь день. Да, ладно, мойтесь, вытирайтесь, сухие платья я принесла вам, авось подойдут. Не такие богатые, конечно, ну хоть сухие.

Все еще благодаря, Аргента проводила женщину до дверей и не забыла наложить засов.

– Уж очень мне не захотелось при ней раздеваться, – пояснила она.

– По-моему, – сказала Анна, – она – здешняя куртизанка. Других женщин здесь, наверное, и не бывало никогда.

– Отсутствие приличной прислуги, – усмехнулась ее сестра, – есть непременное следствие отсутствия в доме хозяйки. Барону следовало бы жениться и остепениться, а так – имеет то, что есть.

Девушки разделись, облились горячей водой, поочередно вставая в таз и машинально оказывая друг другу мелкие незаметные услуги, как это само собой получается у растущих вместе девочек, если они ухитряются сохранить хорошие отношения. Затем они докрасна растерлись холщовыми полотенцами.

– Неприятность номер два, – констатировала Анна, – все тело исцарапано грубыми тряпками. Интересно, кто до нас надевал эти платья? Удосужилась ли размалеванная дама их хотя бы постирать?

– У них есть одно неоспоримое достоинство, – отозвалась Аргента, застегивая пуговицы на спине сестры. – Они сухие и теплые. А вот это уже настоящая ценность, – она как раздвоенным вымпелом взмахнула парой вязаных чулок, извлеченных из вороха одежды, и вскочила на кровать.

– Иди сюда. Надеюсь, этот древний балдахин не рухнет нам на головы.

Анна последовала за сестрой и прижалась к ней под меховым одеялом.

– Ты не думаешь о том, сколько злодейств свершилось здесь?

– Где?

– В этом замке. В этой комнате.

Камин пылал темно-красным пламенем. Жар распространялся по всей комнате, но света он давал немного, освещая лишь себя самое и тускло блестящий таз на полу.

– Быть может, на этой кровати кому-то спящему перерезали горло... Или кого-нибудь лишили чести.

Аргента вздрогнула, взгляд ее обежал углы, где в каждой тени притаилось по угрозе. Смутные, неоформленные мысли о связи бывшего, наступившего и грядущего – зашевелились у нее в голове. Потом она отсекла бывшее, сказав про себя, что его не было – уставшему так проще. Затем она решила не торопить грядущее – что бесполезно. Осталось настоящее, то есть тепло, покой, гостеприимство.

Глаза ее закрылись.

– Анна, – спросила она. – Кто был тот человек, что отдал мне свой плащ?

– Они зовут его Воробьем, – сонным голосом ответила Анна.

* * *

Прошло, должно быть, несколько часов. Камин догорел, и лишь угли еще слабо мерцали из пепла. В комнате стало совсем темно. Аргента лежала с открытыми глазами, тяжелое тепло обессилило ее, и принцессе казалось, что она не сможет пошевелиться, даже если захочет. Справа угадывалась крепко спящая Анна.

Принцессы были дочерьми разных женщин, но росли вместе, а потому ощущали себя родными сестрами. В семье девочек обучали воинским искусствам, поэтому обе они выросли высокими и сильными. На этом сходство заканчивалось. Анна, старшая, была златовласа и белокожа, с высокой грудью, длинной шеей, тонким правильным лицом. Аргента родилась просто светло-русой, считала себя второй и потому как будто более принадлежала себе.

Темные окна были плотно завешены. Где-то внизу, в зале, герцог Монгро и барон Фрайн решали свои дела, или, быть может, просто пили, празднуя спасение, измышляя отмщение и лелея новые надежды. Шум общей трапезы сюда, в башню, не доносился, а в далекий рев прибоя вдруг вплелся чуть слышный перебор струн палиарда в миноре. Аргента прислушалась. Кто-то этажом или двумя выше так же, как она, что-то пытался разглядеть во мраке, и мягкий глубокий голос ронял слова в ночь, как жемчужины в темную воду.

Если звезды осыплются с небес,

Как осыпаются по осени листья,

Я не замечу,

Потому что сегодня я видел звезду.

Если сирены будут манить меня

Своими сладкими голосами,

Я, как глухой, пройду мимо,

Ибо сегодня я слышал ее голос.

И если кто-то заставит меня, босого,

Пройти по раскаленным углям,

Я сделаю это с улыбкой,

Ведь сегодня я касался ее руки.

Но печаль и скорбь поселились теперь

В моем сердце, ибо отныне

Суждено мне всюду искать мою звезду,

Что смотрит вниз с высоких

И пустых небес, и не видит меня,

Потому что я слишком мал,

И слишком слаб мой голос1.

Аргента лежала, не шевелясь, неожиданно растроганная и даже завороженная. Живя в столице, она много чего слышала прежде, но ничего подобного не ожидала обнаружить здесь. Никакой обработки, никакой искусственности, рулад и переливов, ничего, что используют столичные мастера, чтобы доказать неискушенной публике, что они умеют петь... Тем не менее, это был удивительно сильный и свежий юношеский тенор, дерзкий размах которого внезапно оглушил ее. Голос был сам по себе, интуитивно гармоничный, безукоризненно и бессознательно отрегулированный, он рвался вверх, над морем, как будто крылья уже расправлял, связанный с здесь и сейчас лишь волей, а может быть, одной лишь нерешительностью певца. Как если бы он существовал где-то в глубинах ее сознания. Да, конечно! Где-то в ней самой, и был частью ее сонной грезы! Откуда бы здесь, в этом заваленном рухлядью пиратском гнезде, обиталище пьяных матросов и раскрашенных потаскушек, эти звенящие благородные ноты? Конечно нет! Это где-то в ней, это принадлежит ей. Это... это имеет к ней какое-то отношение. Она напряглась, пытаясь поймать ускользавшее озарение – почему к ней, а не к дышащей рядом Анне? До сих пор ведь именно Анне сочиняли и пели серенады, а младшей сестре от этого было только смешно. И она поймала его, тело ее расслабилось, и она судорожно вздохнула, почти всхлипнула в темноте. Это не было сном, это не было ее фантазией. Она вспомнила мелькнувшие на лице Воробья смятение и боль, но, как ни старалась, не вспомнила самого лица.

Анна рядом резко села.

– Хватит, – сказала она зло. – Это становится неприличным!

– Но он вправе петь, – слабо запротестовала Аргента.

– Но ты не вправе слушать. Я достаточно знаю эту породу, они и струны не ущипнут просто так. Они хотят награды, и обычно их вполне устраивают деньги. Самая мелкая сволочь скрывается за самыми большими словами.

– То есть когда пели тебе...

– Аргента, сестра моя, послушай. Конечно, звучит это очень сладко. Но нельзя, понимаешь, нельзя тебе лежать вот так, в темноте, в истоме, и, ни о чем больше не думая, внимать голосу, полному любви, и слышать в себе пробуждающиеся желания. Ты принцесса, твой жребий высок, твой путь должен быть прям. Ты всегда должна что-то иметь в виду. Тысячи трубадуров треплют по миру имена своих прекрасных дам, в здравом уме не рассчитывая на взаимность. Эта любовь ни к чему не обязывает. И ты должна каждый свой жест, каждый шаг совершать так, чтобы никто не мог сказать, что ты дала повод. Потому что каждый твой поступок слишком много значит и слишком на многих судьбах отзовется. И как с принцессы, спрос с тебя будет строже, чем с любой из смертных. Заметь, я говорю только о поводе. Я не могу и помыслить о том, что ты всерьез можешь взглянуть на вздохи этого парнишки. Ты только вспомни его. Какой он тщедушный и тощий! Какая любовь? Там непонятно в чем держится душа! И, знаешь... Возможно, он поет просто о первой красивой женщине, на которую упал его взгляд. Которая к тебе, Аргенте, не имеет никакого отношения. Просто о Звезде. О той, что приходит в мечтах.

Аргента стиснула голову руками и спрятала лицо в подушках.

– Какая ты умная, Анна. Ты каждым словом права. Что мне сказать? Что меня глубоко тронул его голос? И чтоб ты сию же минуту замолчала?

Она захлебнулась в потоке невысказанных слов.

– Выходит, я не имею права даже подумать о том, что мне по сердцу, прежде чем предусмотрю все возможные политические последствия?

Анна погладила ее по спине.

– Можешь – но только сейчас, со мной. Мы вместе разберемся, что к чему. Ведь ты выше наивной лести подростка. Вот-вот он выйдет в мир, увидит много городов, глаза его разбегутся от обилия прекрасных женщин, и ты вспомнишься ему разве что первой пробой его голоса. Он будет петь и о других. У вас разные дороги. Ты понимаешь меня?

– Да, – решительно ответила Аргента, садясь. – Подай мне гребень.

Она погрузила гребень в свои густые пшеничные волосы и стала чесать их с сосредоточенным и хмурым выражением лица.

В дверь постучали. Анна со вздохом встала и откинула засов.

Появилась давешняя красотка с корзиной.

– Барон поесть вам прислал, барышни.

Она водрузила корзину на стол и смерила взглядом рассыпанное по кровати богатство Аргенты.

– Ишь, расчирикался, – кивнула она, ухмыляясь, на окно. – Вам, поди, не слышно, а батюшка ваш гневается. Ох, всыплет ему барон! Вступились бы за него, а?

– Много чести! – бросила Анна от двери.

Взгляд, полный презрения, ничуть не поколебал принцессу Анну: она умела указывать место прислуге. Слишком высоко она стояла, слишком хороша была. Выходя, та женщина от души приложила дверью о косяк, что означало: «Не стоите вы моего разговора!»

1 Следует предупредить, что здесь и далее песни Лантека даны не в оригинале, а в свободном ритмизированном пересказе.

Глава 2. БАРОН ФРАЙН ВЫБИРАЕТ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ

Тем же вечером парой этажей ниже герцог Монгро и барон Фрайн наедине обсуждали свои перспективы. Герцогу было тесно в узком кресле, перед ним высился на три четверти пустой кувшин вина, с которым Монгро надеялся избежать простуды. Камин чадил, и оконные занавеси пришлось раздвинуть. Барон расхаживал от огня к окну. Несмотря на количество выпитого и продолжительность самого пития, они оставили развязный тон, адресованный более свидетелям, и беседа велась напряженными и тихими голосами.

Герцог Монгро должен был стать королем. Возможно, он стал бы даже очень неплохим монархом. В сущности, он был добродушным, не очень умным, несколько слабохарактерным, немного самодуром – словом, вполне подходящим правителем процветающей страны в дни мира. Он был вспыльчив и мог сгоряча даже кого-нибудь пришибить, но быстро отходил и говаривал: «Забудем старое!» Большинство людей не ставили ему это в вину.

Он был искренне привязан к своим дочкам, особенно к младшей, и вокруг него всегда было раздолье всяческому сброду, что кормится за чужой счет. Словом, многие еще при жизни ныне покойного короля Грэма считали его подходящим претендентом на трон. Однако в смутные времена шатко положение даже видных людей. Спасая жизнь свою от узурпатора, герцог прихватил все, что попалось под руку, и бежал к Фрайну. Разумеется, он спал и видел во сне корону. Но он был слишком ленив, чтобы добывать ее самому. В мечтах он видел себя стоящим на борту флагмана, командующим морской битвой, или въезжающим под приветственные крики в захваченный – или, как он предпочел бы выразиться – возвращенный под власть короны город. Но грязная работа была не по нем! Его мутило при одной мысли, что придется недосыпать ночами, кого-то воодушевляя речами и личным примером, голодать и вязнуть в грязи, обливаться в доспехах потом и мучиться морской болезнью. Собственно, он хотел, чтобы кто-то добыл корону для него.

Фрайн все это прекрасно понимал. При удачном исходе дела его поддержка могла принести немалую выгоду, ибо герцог не был скуп. Фрайн мог бы бросить этот холодный опостылевший остров и получить в награду цветущие земли где-нибудь вокруг стольной Койры, и стареть в роскоши и покое. Стоило только сделать верный выбор. Смешно спрашивать пирата о риске. И все же барон колебался. Он был проницателен и умен. Царствование выскочки Польдека не обещало ему ничего. Он и насчет герцога не обольщался: он знал, что тот не способен оторвать свой зад от подушек кресла. Он прекрасно понимал, что все детали, все заботы, все руководство штабом, все попреки за неизбежные в таких делах просчеты – все это станет его головной болью. Но похоже, дело того стоило. Он мог стать вторым... хотя, если брать в расчет Вилко, третьим человеком в государстве.

Он усмехнулся. Как бы он не стал первым, этот Вилко.

– Есть еще Корнелий, – задумчиво сказал герцог Монгро. – Если считать силы.

– Где он, кстати, и почему о нем не слышно столько лет?

– Он в Амроккине. Стоит там с гарнизоном, защищает колонию от кочевых племен. Пустыня, то скука, то адова работа. Только Корнелий мог на нее согласиться.

– Корнелию до нас нет дела. Чего ради он станет впутываться в эту историю? Обмануть его трудно, предложить ему нечего. Дружбы между нами тоже нет. Да и людей у него немного.

– Зато они воюют уже несколько лет. Думаю, им не терпится вернуться в метрополию, а от Польдека ему разрешения не дождаться, ведь Корнелий довольно популярен. Я не стал бы сбрасывать его со счетов. А кроме того, он не жаден, и много не запросит.

– В отличие от Вилко, я полагаю. Приданое влетит тебе в копеечку.

– Да, – герцог Монгро вздохнул. – Он обдерет меня как липку. Мне и самому не особенно нравится этот хищник, но без него мы обречены.

– Будет ли он верен?

– Придется заинтересовать его так, чтобы был верен.

– А что ты сказал дочерям?

– Пока ничего. В нашем роду девушек воспитывают как мальчиков. Они умеют драться... и решения принимают сами. Они могут меня послушать... или послать к дьяволу. Приказать я не могу. Так что Вилко придется пускать в ход свое обаяние.

– Что, он в самом деле так красив?

– Он сущий лев. Он разбивает сердца легче, чем я – бутылки.

– Он молод?

– Ему нет и тридцати. Послушай, Фрайн, мне, может, мерещится? В этих твоих руинах кто-то поет?

– Единственный, кто способен здесь издать музыкальный звук – это Воробей, Лантек. Должно быть и вправду он. Твоих принцесс развлекает.

Герцог Монгро пожевал губами. На его добродушном лице возникло хмурое выражение.

– Больно уж ретиво развлекает. За Анну я спокоен, а вот Аргента у меня девочка романтичная. Твой мальчишка дерзок, Фрайн.

– Да, Воробей избалован. Он тут всеобщий любимец.

– Э-э, Фрайн. Я хотел спрятать своих девчонок у тебя, пока не придет пора перебираться в Койру. Или пока одна из них не уедет в Тронхильд. Но... он для этого слишком хорошо поет. Пусть он замолчит.

– Да его проще убить. Монгро, друг мой... Ты же видел Воробья! Разве это соперник великолепному Вилко? Да и куда я его дену? Мальчишка в некотором роде дорог мне, я привык к нему. Этот парень поет так, что переворачивает всю душу...

Фрайн замолчал. Может, только благодаря Воробью он еще помнил, что у него есть душа. Герцог задумчиво покачивал головой.

– Если принцессы остаются здесь, – снова сказал он, – твой Лантек должен уехать. Отошли его.

Фрайн дернул уголком рта. Он был недоволен. Он и в самом деле был привязан к Воробью, и ему не нравилось, что герцог указывает, чем ему жертвовать. Даже такой мелочью. Началось?

– Что ты скажешь насчет садов Молинэри? – прервал молчание герцог. – Ты хотел бы их получить?

Фрайн поневоле поднял голову. Садами Молинэри называлась цветущая и плодородная область к югу от столицы. Владелец садов был монополистом в производстве хлеба, вина и яблок. Там было тепло, и много солнца. Все там было так непохоже на его угрюмый Фрайгорн.

– Я хотел бы их получить, – сказал он. – Не думай больше об этом. Я отошлю Воробья вместе с Вилко.

* * *

По грязным винтовым лестницам замка Фрайгорн стремительно поднимался рослый молодой человек. Пираты Фрайна, повидавшие многое, невольно жались к стене, уступая ему дорогу. Он не обращал на них ни малейшего внимания.

Когда он вошел в зал, герцог и барон дружно обернулись к нему.

– Вы посылали за мной, Монгро, – сказал он, – и я пришел. Мои корабли стоят на рейде.

Фрайн молча глядел на Берни Вилко, о коем слышал в последние дни так много. Он действительно был красив и силен, и в своей красоте и силе напоминал льва. В нем было больше шести футов росту, и строен он был, как молодой дуб, а открытое, загорелое лицо с чертами крупными и грубоватыми, одновременно и располагало и настораживало. Располагало – потому что свидетельствовало об упорстве, отваге, веселом бесшабашном нраве и умении нравиться женщинам. И настораживало – потому что и впрямь слишком много было в нем от хищного зверя. Таков был Берни Вилко, молодой ярл Тронхильда.

– Сколько у тебя людей, Вилко? – спросил Монгро.

– Я привел двадцать галер, – ответил тот. – На каждой полсотни крепких парней. Каковы твои силы, Монгро?

Герцог развел руками.

– Я ничем не могу похвастать. Остов моего единственного корабля ты мог видеть, когда входил в бухту, вон там.

Вилко обратил вопросительный взгляд на Фрайна.

– Мое имя Фрайн, – сказал тот. – Я хозяин этой груды камней. У меня двести человек и две бригантины.

– Негусто, – усмехнулся Вилко. – С этакими силами вы хотите спихнуть Польдека с престола?

Фрайн промолчал. С первой же минуты Вилко утверждал себя центральной фигурой их заговора. Барон понял, что отныне ему и герцогу отводится лишь совещательная роль. А самое неприятное заключалось в том, что Вилко в действительности стоил в войне и мятеже больше, чем они с Монгро, вместе взятые.

– Сил у нас мало, – согласился герцог. – Что ты скажешь о Корнелии?

– Что предпочел бы обойтись без него, – отрезал наемник. – Он глуп. И он далеко. Я добуду тебе корону, Монгро, и никто иной.

– Что ты хочешь?

Вилко улыбнулся.

– Деловой разговор, – сказал он. – Что ж, поговорим о плате. Я хочу все западное побережье, все портовые города, право устанавливать пошлины и монополию на строительство верфей. В качестве приданого.

Барон Фрайн присвистнул. Через западное побережье шла практически вся морская торговля. Установив пошлины по своему вкусу, Вилко садился на берегу денежной реки.

– Которая из принцесс привлекла твое благосклонное внимание?

Вилко забросил ногу на ногу.

– Я мог бы, конечно, жениться на принцессе Анне, – сказал он, – и стать твоим наследником, Монгро. Тогда бы я старался для себя. Но на этот раз я позволю себе быть честным. Я люблю принцессу Аргенту и женюсь на ней. А ее свадебным выкупом будет корона.

– Каковы гарантии, что, получив Аргенту, ты не оставишь меня?

– Я не хочу потерять приданое, – белозубо улыбнулся тот. – А кроме того, – добавил он уже серьезно, – в случае поражения я спрячу ее, Анну и тебя в суверенном Тронхильде, куда Польдек побоится сунуться. Моя жена должна быть в безопасности.

Сказать по правде, этот парень производил впечатление человека, способного обеспечить безопасность своей жене.

– Я согласен, – сказал герцог. – Я не протестую против брака и посоветую Аргенте принять твое предложение. Но приказать я ей не могу. Хорошо это или плохо, но она так воспитана.

Фрайн украдкой покосился на Вилко. Что будет, если Аргента откажет этому жеребцу? Без сомнения, все их надежды пойдут прахом. Фрайн мысленно передернул плечами. Ярл Тронхильда был не из тех, кому можно отказывать без опаски, он способен силой добыть все, что ему захочется. Даже корону метрополии. Фрайн не хотел бы такого короля.

Утро за окном было серым и скучным, таким же, как весь вчерашний день.

– Не будем откладывать, – сказал герцог Монгро. – Принцессы, наверное, уже проснулись. Пойдем, представим тебя им.

Вилко гибко поднялся.

– Ведите, – усмехнулся он, – папа.

* * *

Через несколько минут он стоял, возвышаясь, как башня, над Аргентой, бледной и прямой, сидящей в деревянном кресле. Комок встал у нее в горле. Она видела болезненную нерешительность в лице отца и робкую надежду в его глазах.

Вилко был немногословен. Он сказал лишь:

– Я прошу вашей руки, – и протянул свою могучую руку.

И вот Аргента сидела и глядела на эту протянутую к ней руку, гадая – протянута ли она, чтобы схватить ее, или предложена, чтобы на нее опереться.

Наконец она встала сказать свое ответное слово.

– Я польщена и благодарна, – сказала она ровным голосом, – и ничто не мешает мне принять это предложение. Однако поскольку основой этого брака является политика, я позволю себе говорить как политику. Я не знаю вас, ярл, и боюсь, что поспешно принятое решение может обернуться трагически. Я хотела бы попросить у вас некоторое время на размышления... и предоставить это время вам, чтобы убедиться в вашей верности моему отцу. Другой причины для моих колебаний нет.

Она села на свое место, щеки ее пылали.

– Вы столь же умны, сколь прекрасны, – ответил Вилко. – Я все это докажу в самом ближайшем будущем.

– Я буду рада, – отозвалась принцесса. – До поры же прошу вас не разглашать ваши намерения в наших обоюдных интересах.

– Однако позвольте в сердце моем считать вас невестой.

Барон Фрайн с видимым интересом наблюдал всю сцену. Мысленно он поаплодировал обеим сторонам. Вилко произвел благоприятное впечатление: он был уверен в себе, но не напорист, и безукоризненно вежлив. Было совершенно очевидно, что Аргента и впрямь притягивает этого искателя приключений. Вероятно, женщина постарше лучше оценила бы мощь его мужского обаяния. Но хрупкой, хрустально чистой и твердой Аргенте темные голоса были еще неведомы – к лучшему, быть может. Вилко заинтересовал ее, но не смутил, и она догадалась ответить так, чтобы не показаться ни неприлично торопливой, ни глупо заносчивой. Кроме того, ее ответ был полностью в интересах отца – на некоторое время Берни Вилко оказался словно на невидимом поводке. Фактически дав ему согласие, Аргента, тем не менее, ставила жениха в условия, когда любой его отход от союзничества мог привести к разрыву. Понимал это, разумеется, и Вилко. Ему понравился ум его невесты, хотя поначалу уклончивый ответ раздосадовал его. Он не привык, чтобы в отношениях с ним женщины торговались. Но это было совсем другое: это была его будущая жена, леди Тронхильда, с которой он не мог не считаться.

* * *

– Гавань Койры укреплена, нецелесообразно тратить силы, пытаясь овладеть ею моими силами с моря. Я высажусь в Гейбле, – сказал Вилко, скорее ставя союзников в известность, нежели советуясь с ними. – Там большая гавань, все мои галеры смогут войти туда разом. Я захвачу город, посажу своих людей верхом и двинусь на юго-восток.

– К столице?

– А зачем нам медлить? Корабли подойдут туда же морем, если повезет с ветром, и далее вверх по реке: сами понимаете, я не смогу оставить слишком много гребцов.

– Гейбл далеко от Койры. На пути многое может случиться. Разумно ли рисковать твоей армией?

– Риск я сведу до минимума, следуя берегом, и в любой момент буду готов перебраться обратно на корабли. Я рассчитываю увеличить армию за счет населения.

Герцог покачал головой.

– Это будет неповоротливая армия, норовящая разбежаться по дороге. Да и как ты заставишь мирных землепашцев бросить свои дома и семьи и пойти за тобой?

– Мне нет нужды в этих мешках с соломой, этих пусть противник рекрутирует. Я буду брать отчаянных парней, что не прочь похозяйничать во взятых городах. Такие всегда найдутся.

Герцог вздохнул. Похоже было на то, что Вилко положит к его ногам власть над обескровленной, обесчещенной, ограбленной страной.

– А что ты будешь делать, если твой план сорвется?

– Он не сорвется. Если же сорвется... что ж, пойду просить помощи у Корнелия. Удача благоволит только храбрецам.

* * *

Мятежные замыслы прервал обед. Господа поели в общей трапезной, сидя за столом на возвышении. Челядь удовольствовалась общим столом внизу, принцессы не вышли из своей комнаты.

После трапезы Фрайн окликнул пытавшегося прошмыгнуть мимо Воробья.

– Лантек! Поди сюда!

– Да, съер Фрайн?

– Отойдем.

Они отошли в сторонку. Существование Воробья в замке барона-пирата доселе было безбедным и вольным, он был здесь вполне своим, и сам барон не привык еще считать его достаточно взрослым. А Вилко нанимали затем, чтобы он сунулся в самое пекло. Барон был сердит на Воробья за то, что по его вине должен был сейчас сказать.

– Ты пойдешь вместе с Вилко.

– А какой ему от меня прок? – спросил дерзкий Воробей, едва не пригибаясь от тяжести бароновой руки у себя на плече.

Фрайн поколебался.

– Язык твой – враг твой, Воробей, – наконец ответил он. – Болтаешь много, и не думаешь головой.

Лантек сделал шаг назад и вывернулся из-под руки барона.

– Ну и ладно, – заявил он, – я и сам этого хотел. Если только у героев есть право говорить вслух, что ж. Придется совершать подвиги.

Барон расхохотался бы, кабы не было у него на душе так паскудно. «О, я уйду, – казалось, говорила гримаса обидчивой мальчишеской гордости, – и не пожалею. Мне и самому осточертела эта дыра.»

– С твоей стороны было чертовски глупо даже глаза поднять на принцессу.

«А вот это не твое дело, – прочитался ответ на упрямой рожице Воробья. – И вообще... ни ты, ни я ничем друг другу не обязаны.»

– Это все, съер, что вы хотели мне сказать?

Фрайну вдруг захотелось сказать очень многое: чтоб не совался очертя голову в драку, чтоб не дерзил не расположенному к благодушию Вилко, и особенно, – особенно! – не поминал при том имени принцессы. Однако в Воробье все дышало обидой, и барон, опасаясь выглядеть по-бабьи, только рукой махнул.

* * *

К вечеру весь Фрайгорн, кроме уединившихся принцесс, знал, что Воробья ссылают за дерзкое слово, за неосторожно поднятые на герцогскую дочку влюбленные глаза. Мало доброго было сказано в те часы об Аргенте, ибо трубадура любили все. Фрайгорн нахмурился. До самого вечера от одного к другому передавалась эта весть. И казалось невозможным, чтобы во Фрайгорне не было больше никого языкастого, дерзкого и доброжелательного ко всем. Всем казалась бессмысленной эта жертва. Теперь здесь зазвучат иные песни, песни сброда и нищеты, и иные – хриплые и пьяные – голоса, и станет Фрайгорн обычным, доведенным до свинства пиратским гнездом. Лантек увозил с собой весь здешний скудный запас нежности и доброты, и Фрайгорн понял, что осиротел.

* * *

А утром, которое брызгало мелким дождем, словно разлуку оплакивало, отплывающие и остающиеся собрались в зале, чтобы подкрепиться, проститься, пожелать уходящим счастливой дороги и в последний раз возложить на них надежды. Вышли и принцессы, робко присели на краешке господского стола. Их взгляды потерялись в этом огромном, пыльном, полутемном зале. Вилко, сидевшего напротив Аргенты, неизвестность дальнего пути отнюдь не лишала аппетита. Барон чувствовал настроение своих людей, но глаза его напрасно шарили по залу в поисках Воробья. Лантек куда-то делся. Барон злился, потому что чувствовал себя поступившим дурно, тем паче, что были на его совести куда более дурные поступки, и они его не обременяли.

А когда долгая и обильная трапеза кончилась, люди зашевелились и только ждали разрешения встать и покинуть зал, в боковые двери вошел Лантек.

Первый шаг он ступил нерешительно, а затем ринулся вперед, будто с берега в воду прыгнул. Никто не успел его остановить прежде, чем он опустился на одно колено возле кресла Аргенты.

– Я прошу одну вашу минуту, принцесса, – сказал он, напугав ее отчаянно-яростным и умоляющим выражением лица.

– Меня ссылают, – звонко и громко продолжал он, боясь, что его прервут и оттащат прежде, чем он успеет сказать, что хотел. – И вы знаете, почему. Но я заслужу право говорить о вас так, как вы того достойны. Пока же позвольте мне присягнуть вам и заверить вас в том, что меч этот будет поднят лишь в ваших интересах, и никогда – вопреки им. И не будет никого иного, кто мог бы похвалиться моей присягой. Вам не придется стыдиться моей службы.

Вилко приподнялся с места. Глаза его медленно наливались кровью. Но Аргента успела оправиться от мгновенного испуга и торопливо взяла протянутый ей легкий меч с узким лезвием – он не был бы тяжел и для ее руки.

– Я принимаю и меч и присягу, – ответила она. – Отныне верность твоя принадлежит мне. Твои враги отныне будут моими врагами, – добавила она вопреки установленному тексту, –а твои друзья найдут во мне благосклонность.

И она возвратила Воробью его меч. Лантек принял его на ладони и коснулся губами. Все глядели на него и на принцессу, и только Фрайн догадался бросить взгляд на Берни Вилко. «Боже правый, – подумал он, – ярл при первой же возможности свернет Воробью шею».

Молчаливое оцепенение этой минуты прошло, все сдвинулось и потекло своим чередом. Воробей вскочил на ноги, спрыгнул с возвышения, бросил через плечо последний взгляд на Аргенту. Более уже не кланялся. Таким она его и запомнила: прямым, хрупким, с вскинутой головой, встрепанными черными волосами и яростным ликующим взглядом. Нарочито неторопливо он прошел к той двери, откуда появился, и подобрал у порога брошенный узел с торчащим из него грифом палиарда. Фрайн готов был держать пари на свой замок, что женщины позаботились наполнить этот скромный узелок разной вкуснятиной.

И потом, когда люди Вилко шли к гавани, весь Фрайгорн прильнул к бойницам и окнам. Кое-кто из женщин откровенно всхлипывал – кто теперь убедит их, что в общем-то люди добры. А Воробей шел легко, будто ничего не оставалось у него за спиной.

Аргента глядела с самого верха. К ее ногам щедро бросили пылающее сердце, и она чувствовала, что оно начинает жечь ее. Ей почему-то захотелось, чтобы Лантек оглянулся, но тот смотрел только прямо, только на свою дорогу. Оглянулся Вилко, смерив взглядом башню. Увидел ее, поднял руку, махнул. «Этот вернется, – подумала принцесса, – он победитель».

Анна подошла сзади, обняла сестру за талию.

– Счастливая ты, – сказала она. – Завоевать любовь такого человека...

Аргента с удивлением подумала, что Анна имеет в виду Берни Вилко.

Глава 3. ИМ ВДВОЕМ ТЕСНО

Поднявшись на борт, Вилко как будто впервые заметил навязанного ему Воробья. Ярл оглядел его от сапог до макушки, и чем дольше он смотрел, тем большее презрение вызывал у него Воробей. С одной стороны ему стало смешно за свою утреннюю вспышку ревности, а с другой... Он чувствовал некоторое раздражение от того, что этот мозгляк осмелился говорить с его Аргентой так, как будто имел какие-то права. Да он присягнул ей, словно лорд – королеве! Вилко был зол на себя за то, что растерялся и не успел оттащить Воробья от Аргенты раньше, чем она приняла его присягу, он злился на Аргенту за то, что она приняла ее, но поскольку причиной его злости был все же Воробей, он усмехнулся про себя и подумал, что разрешит свои мелкие неприятности, попросту поставив пацана на место.

* * *

Галеру чуть пошевеливало крупной ноябрьской зыбью. Судно было беспалубным, с выступающими из обшивки шпангоутами, с низкими бортами, и выглядело примитивным даже по сравнению с простыми бригантинами Фрайна. Нос был по старинке украшен резным драконом, а посередине торчала невысокая толстая мачта с прямым квадратным парусом. Остальные галеры, разбросанные по заливу, казались Воробью похожими на стаю уток. Фрайгорн остался за спиной, и Лантек расстался с ним без сожаления. У Воробья было одно неоспоримое достоинство – он не видел жизнь в трагическом свете. И даже в своем изгнании он ухитрился найти утешительную ноту: сослали – значит, опасен. А что до того, чтобы сменить пиратов Фрайна на компанию наемников Вилко, так Воробей справедливо полагал, что те не хуже этих, и что, вообще говоря, с людьми можно найти общий язык.

Так оно и случилось, и не успели галеры покинуть залив, как три четверти гребцов ярлова корабля в глубине души уже были довольны, что жизнерадостный, доброжелательный и языкастый парнишка попал именно на их посудину. Даром располагать сердца Лантек пользовался совершенно бесхитростно.

Вилко не вмешивался и как будто смотрел сквозь Воробья. Однако он внимательно слушал шуточки за своей спиной, пытаясь в точности определить, к чему склоняются его люди. Ибо Вилко был умным вождем. Он вознесся высоко не в силу рождения, а потому, что был сильнее самого сильного. Он был вожак стаи. Но будь он даже сказочным богатырем, он поостерегся бы вызывать недовольство своей буйной команды. Они звали его по имени, говорили ему «ты» и пили с ним за одним столом. Все это было нужно, чтобы они убивали и умирали за него.

Будь Воробей здесь одним из равных, все было бы гораздо проще. Тогда бы Вилко открыто пошел на конфликт и был уверен, что остальные будут наблюдать развитие событий с молчаливым и неподдельным интересом. Тогда все разрешилось бы поединком, в исходе которого Вилко, разумеется, не сомневался. Он не раз так делал. Но сама хрупкость Воробья была ему защитой. Без ущерба для своего авторитета Вилко и пальцем его тронуть не мог. Берни Вилко всегда открыто презирал все слабое и нежизнеспособное, все, что обязано было уступать ему дорогу. Лантек вызывал у него даже какую-то брезгливость, которой он во всех других отношениях был абсолютно лишен. Словом, ему был противен этот мозгляк.

* * *

Они попали в штиль почти сразу после выхода из Фрайгорна. Штиль в северных морях в ноябре – вещь редчайшая и неприятнейшая. Галеры словно висели в сером пространстве под непрозрачным колпаком пасмурных небес, и шел тихий крупный снег.

Бригантины беспомощны в штиль, и будь эскадра Вилко оснащена бригантинами, он ничего не смог бы поделать. Но он плавал на галерах, а потому велел своим взяться за весла, и уставшие от безделья воины, поворчав для порядку, с охотой приняли возможность размять кости и согреться. Они засиделись, да и усталость еще не пришла. Это потом они станут проклинать тяжкую долю гребца, однако труд этот почетен для уроженца Тронхильда. На южных торговых галерах к веслам цепями приковывают рабов, но на боевых галерах Тронхильда от усердия и храбрости гребцов зависит военное счастье, воин и гребец – всегда герой, и труд этот воспет в легендах и сагах.

– Эй, ты! – сказал Вилко, и когда Лантек обернулся к нему, продолжил с усмешкой: – На моей галере бездельников сроду не было. Хватило духу пойти со мной, так делай, что положено.

И указал на весло.

В душе Воробья все вскипело. Он прекрасно знал, что неспособен к работе гребца, и ничуть не сомневался в том, что Вилко это отлично понимает. Он смерил взглядом огромного властелина своей судьбы и проглотил ком, застрявший в горле от обиды. Разумеется, Вилко решил поиздеваться над ним, и Лантек мог только предполагать, как далеко тот намерен зайти.

За его спиной кто-то засмеялся, и Лантек, вскинув острый подбородок, сказал:

– Почему бы и нет?

И пинком загнал свой узел под гребную скамью. А прищуренные глаза его сказали Вилко, что вызов принят, и стоять Воробей будет насмерть.

В огромном черном весле было по меньшей мере сто фунтов. Это со стороны кажется, будто галера о тридцати двух веслах летит, словно птица. Цена этой красоте – деревянная спина и налитые свинцом руки.

Через час Вилко заметил:

– Да... Избаловал тебя барон.

Лантек не отвечал, механически сгибаясь и разгибаясь. Его худое лицо как будто еще больше заострилось, а в серых глазах так и полыхало упрямое бешенство. Однако Вилко плевать было, что они там выражают.

– Ну да я из тебя сделаю мужчину. Если ты не сбежишь в первом же порту, разумеется.

Лантек не дрогнул лицом, но две вещи про себя отметил: Вилко крепко невзлюбил его, и попытается вынудить его сбежать. Его, давшего принцессе клятву служить так, чтобы ей не было за него стыдно. Надорваться, возможно до смерти, либо покрыть свое имя позором – недурной выбор. Лантек выбрал первое, и выбрал в тот момент, когда уже познал всю прелесть этого выбора, а потому выбор делал ему честь.

Сказать по правде, те, чьи сердца уже невольно были к нему расположены, составили маленький заговор и гребли, особенно не напрягаясь, с ленивой равномерностью профессионалов. У Вилко не было весомой причины призвать их к порядку. Воробей больше мешал, чем помогал. Тому, кто сидел за ним, все время приходилось следить, чтобы не зацепить весло Лантека, когда тот выбивался из ритма.

– Будь ты рабом, – сказал Вилко, подойдя к Воробью в другой раз, – ох не раз отведал бы ты кнута.

На этот раз Лантек молчать не стал.

– Будь я рабом, – отчеканил он, – я не прожил бы на твоей галере и часа, потому что разбил бы себе голову об уключину.

Это был ответ, который понравился воинам Тронхильда, кто его слышал, и очень не понравился Берни Вилко (который на самом деле был Бъярни Ульфсон, но в метрополии это не выговаривали). Никчемной и не подходящей по размеру была эта гордость.

Гребцов через два часа сменили, однако Лантеку показалось, что пытка эта длилась по меньшей мере двое суток. Он вытянулся на досках днища и закрыл глаза, но звуки оживленного разговора заставили его встрепенуться.

– Берни! – крикнул тот, что сидел во время гребли за Лантеком, – не дешевле ли будет не мучить парня на веслах? Ну... не гребец он.

– Пусть привыкает, – отрезал Вилко.

– Да будет тебе. Он помрет раньше, чем привыкнет, – это сказал уже кто-то другой, и Вилко заподозрил, что имеет дело с мнением большинства.

– Проку от него на веслах немного, – добавил еще один участник спора. – Пусть бы лучше сыграл нам на той штуке, что торчит из его мешка. Скальды не гребут.

Вилко пожал плечами, с гримасой, обозначающей его отношение к канарейкам, и Воробей под одобрительные возгласы устроился в кругу не самых придирчивых слушателей, торопливо размял затекшие пальцы и извлек из мешка палиард.

В Тронхильде палиарда не знают – это инструмент южный, родом из садов Молинэри, поэтому воины с большим интересом разглядывали его девять струн и корпус из полированной ели, а заодно и на Воробья косились с некоторым уважением, как на человека, способного обращаться с этакой сложной штукой.

Согрев пальцы дыханием, Лантек пробежал по струнам, поморщился и подкрутил колки. Не так уж, на самом деле, его палиард нуждался в настройке, однако опытный исполнитель непременно прибегнет к этой маленькой хитрости, чтобы придать себе веса в глазах неискушенной публики. Обязательный ритуал принес ожидаемые плоды – слушатели притихли.

Взяв первый аккорд, Лантек понятия не имел еще, о чем он будет петь. Умение находить слова – одно из главных в ремесле трубадура, и Воробей свято верил, что слова сами приходят в тот момент, когда в них есть нужда. Он не запоминал своих песен и не смог бы дважды спеть одну и ту же, потому что дважды одни и те же слова не приходят. Дар его, как и сам он, смотрел только вперед. Пока еще только вперед.

Я – корабль, а душа моя – парус,

Полный ветра моих стремлений.

Пенными валами вскипает море моей жизни,

И навеки нет для меня покоя,

А в тумане грядущего одна лишь

Звезда Надежды указывает мне путь.

Конечно, эти люди привыкли внимать другим песням и другим скальдам, славящим удачливого ярла и путь добычи и битвы. Дар Воробья был очень уж лирическим. Но от него и не ждали привычного. Даже грубых, невежественных, а иногда и циничных людей, как говорится, прошибает, иной раз даже до слез.

А Лантек, уловив, что размер ушел от него, чуть-чуть сменил наигрыш, и следующий куплет вышел у него так, что его пробрал озноб от собственного оптимизма.

На море тысяча путей – я выберу один.

Ах, если б только ты ждала меня в конце пути.

Иного счастья не искать на этом свете мне,

С надеждой свидеться опять чудесна жизнь вдвойне.

В надежде снова повидать любимое лицо,

Быть может, я вернусь назад

И путь замкну в кольцо.

Кто-то из слушателей даже облегченно вздохнул. Да, конечно, так и надо было: воины Тронхильда рождались, жили и умирали непроходимыми оптимистами. И хоть вовсе не уверен был Лантек, что доведется ему еще ступить на камни Фрайгорна, и, паче того, повидать Аргенту, из песни слов не выкинешь. Спелось как спелось. Слово обратно не вернешь, не поймаешь, не заменишь, и песня порхала теперь по свету такой, какой вырвалась у него. И вырвалась она хорошо.

– Ежели б я тогда так сказал, – вздохнул одноглазый гребец с с левого борта, – Магда пошла бы за меня, а не за того рыжего пса.

– Да, и сидел бы ты тогда дома со своей Магдой, дубина.

– Я бы тоже знал, что делать с таким голосом.

– Слышь... а кто она?

Воробей, улыбаясь, поднял глаза к небу. Нет, он, конечно, не собирался скрывать серебряное имя своей Звезды, но сейчас сердце его больше лежало к молчанию. Обогретый тяжеловесными восторгами, Лантек и думать забыл о своих неприятностях. Обида и ненависть надолго в его душе не задерживались. Но Берни Вилко вовсе не собирался спускать ему любовные песни в адрес своей невесты. И хотя от намерения засадить Лантека за весла ему пришлось отказаться, это заставляло его действовать изобретательнее.

* * *

Портовый город Гейбл Вилко взял с ходу. Двадцать его галер птицами влетели в гавань, ватага до зубов вооруженных головорезов окружила ратушу, Вилко вошел внутрь и объявил насмерть перепуганным отцам города о «возвращении города Гейбла под руку законного короля» и назначении его ставкой дальнейших военных действий. Нельзя сказать, что почтенных градоправителей обрадовало объявление их города центром гражданской войны, но пикнуть никто не посмел. Верховной властью Вилко объявил себя.

Один за другим последовали его указы: о конфискации лошадей «для армии Его Величества», о провианте для нее же, о наборе добровольцев туда же. У буйной части населения Гейбла Вилко имел изрядный успех: его головорезы, разгуливая по городу, рекламировали свою службу собственным поведением. Они явно считали, что все тут принадлежит им. Новым рекрутам Вилко обещал безнаказанность и волю, и авансом выдавал по золотому. Злые языки поговаривали, что сорит он не своими деньгами: городская казна, по слухам, была конфискована «на нужды королевской армии». Порядочные женщины опасались выйти из дому, мужчины жались к краешку тротуаров. На идущего по улице «солдата короля» смотрели как на дикого быка, страшась шевелиться в его поле зрения – ведь неизвестно, что могло вызвать гнев или вожделение этих дикарей.

Окрыленный первым успехом, Вилко гулял в портовой таверне три дня, и эти три дня были самыми счастливыми для местных шлюх, охотно принявших участие в проматывании городской казны.

Где был и что делал Воробей в течение этих мутных дней – неизвестно. Никто не мог вспомнить, видели ли его где-нибудь вместе с Вилко или его приятелями. Возможно, что его просто никто не связал с «армией короля», а потому никто не обратил на него внимания. Скорее всего, он не без облегчения дезертировал на три дня, воспользовавшись всеобщей суматохой и не считая несчастный Гейбл достойной ареной для своих подвигов.

Однако к концу третьего дня Вилко вспомнил о нем и приказал найти. Надо отдать должное ярлу Тронхильда, во хмелю он был добродушен. И когда Воробей, споткнувшись о порог, появился в тесном задымленном зальчике и заморгал на свет, он вовсе не показался Вилко таким уж неприятным. Вполне возможно, Берни Вилко искренне решил наладить отношения. Но Воробей не принял предложенную мировую.

– Это моя канарейка, – объяснил Вилко, целуя свою девицу. – Спой нам что-нибудь про любовь!

Лантек покачал головой. Глаза Вилко удивленно расширились. В зальчике стало потише, и кое-кто уже обернулся на хрупкое воплощение собственного достоинства, застывшее у порога.

– Я не буду здесь петь, – сказал, наконец, Воробей. – И я не твоя канарейка.

– Д...дерьмо, – хрипло сказал Вилко, пытаясь подняться, но Лантек уже закрыл за собою входную дверь. Настроение ярла было испорчено, и Вилко пришлось порадовать себя безобразной дракой.

* * *

Лантек ушел на пристань и сел там, опершись спиной о кнехт. В любой другой момент он без колебаний ухватился бы за малейший шанс наладить отношения с Вилко... Но петь о любви, а значит, об Аргенте, в этой вонючей забегаловке, тщетно стараясь заглушить визг пьяных баб... и зваться канарейкой Вилко! Благодарю покорно! Это было все равно что... свести Аргенту к той полуголой девке, сидевшей на коленях ярла Тронхильда. Буря чувств заперла его горло. «Тебе не будет стыдно за меня», – упрямо прошептал он, глядя на отражения звезд в темной воде. А потом тишина и покой ночи сделали свое дело, убаюкав его гнев, и снова лучом невидимой звезды Воробья коснулась надежда.

Глава 4. АМРОККИНСКАЯ ВСТРЕЧА

Оставалось еще два часа до рассвета. Близился новый день, но ничего нового он не обещал. Жара, сушь и колониальная скука. Корнелий сплел пальцы за головой и потянулся. В полутемной палатке он был один. Два часа до рассвета – а он на ногах, выбрит, одет и свеж. Впрочем, здесь, в Западном Амроккине, лишь за два часа до рассвета можно ощутить какую-то свежесть.

Корнелий встал, прошел к выходу, откинул парусиновое полотнище и бросил взгляд на спящий лагерь. Квадраты палаток темными рядами выделялись на фоне песка и неба. В нескольких милях к северу виднелся Куандиб – главный город колонии. Взгляд Корнелия различал на фоне неба купола дворцов и башни минаретов.

Недели, месяцы и годы... Жара, иссушающая тело, как мертвую древесину. И не меняющийся вид от входа в палатку. Корнелий привалился к столбу и скрестил на груди руки. Единственное, что разнообразило его жизнь – это внезапные, но всегда очень короткие стычки с дикими племенами из южных пустынь и с бедуинами Восточного Пушта. Корнелий был назначен сюда и стремился хорошо делать свою работу: он защищал ленивый мир Амроккина, и в немалой степени благодаря ему метрополия получала свой ежегодный доход.

Колония предоставляет много возможностей для того, чтобы скрасить безрадостные дни. Богатый и облеченный властью человек не испытает недостатка в самых изощренных удовольствиях. Однако же Корнелий любил скучать и никогда не был изощрен. И разве кто-то тут мог заменить ему его Майру...

Слух Корнелия уловил позвякивание сбруи и негромкие голоса патруля. Прошло несколько минут, затем перед входом в палатку возник заспанный, но одетый по форме адъютант. Корнелий мысленно пожал плечами: в этой иссушающей жаре он никогда не карал строго за несоответствие формы, однако его ближайшие офицеры держали себя в руках, возможно, утверждая тем самым превосходство имперского шика над колониальной распущенностью.

– Доброе утро, съер Корнелий, – козыряя, сказал адъютант. – Прибыл гонец с пакетом. С... с севера, съер Корнелий.

С севера – это значило, из метрополии. Пакеты шли редко, и ни один из них не прибыл после воцарения Польдека, занятого внутренними неурядицами и бросившего колонию на произвол судьбы. Каждый такой пакет будил у солдат отчаянную надежду: это приказ об отбытии! Корнелий усмехнулся, прочитав эту надежду на юном румяном лице адъютанта.

– Я могу сказать, что вы спите, съер. Гонец может подождать до рассвета. – Глаза адъютанта молили об обратном.

– Я не сплю, – сказал Корнелий. – Давай его сюда.

Корнелий вернулся в палатку, сел за низкий стол и зажег свечи.

У входа послышался скрип песка, голос адъютанта произнес «сюда», полотнище откинулось, и гонец вошел в палатку. За его спиной вопросительной тенью нарисовался адъютант.

Сперва Корнелию показалось, что перед ним стоит подросток. Однако когда тот шагнул на освещенное пространство, он подумал, что юноша, пожалуй, постарше. Он заметил две вертикальные морщинки на щеках, покрасневшие от бессонницы глаза, сильно изношенные и не по-амроккински тяжелые сапоги.

Гонец коротко, по-военному, поклонился, выхватил из-за пазухи пакет, сделал один четкий шаг вперед, протянул пакет Корнелию и с той же четкостью вернулся на свое место.

– Пакет от ярла Тронхильда, – сказал он.

Корнелий кивнул, ничем не показав своего разочарования, сломал печать и углубился в чтение, время от времени брезгливо морщась – Берни Вилко был небольшим грамотеем.

От нечего делать Лантек рассматривал человека, к которому его послали. Корнелий склонил над письмом остриженную в кружок голову с волосами цвета стали и машинально постукивал по столу длинными костлявыми пальцами. На веку Лантек повидал людей... Но не таких. Сейчас он видел человека, спаленного трагедией. Или нет, не спаленного. Не дотла. Лантек был чуток. Корнелий походил на закопченный клинок изз лучшей стали.

* * *

Двадцать три года назад Корнелий потерял юную жену. Он и Майра, младшая дочь герцога Анколо, были женаты всего лишь полгода, и какими чудесными были эти полгода. Двадцативосьмилетнему Корнелию улыбалась жизнь, он был богат и востребован на дипломатической службе. Майра наполнила счастьем его дом, но разве могло быть иначе? Ей сровнялось только восемнадцать, и она была прелестным ребенком, не знавшим ни раздражения, ни дурной минуты. Она носилась по дому как солнечный зайчик, распевала, не смущаясь, во весь голос, по целым дням возилась с нарядами и заставляла его принимать во всех этих важных делах самое активное участие. Холостые друзья не раз намекали Корнелию, что со времени женитьбы он изрядно поглупел. Он на самом деле был до сумасшествия счастлив. Он обожал ее до последней шпильки в ее черных кудряшках.

Потом его по дипломатическим делам послали за границу. Майра провожала его в порт. Он помнил солнце и блики на воде. Они долго целовались на причале, а потом, когда шлюпка, увозившая его, отвалила к кораблю, она, вся в белых и розовых шелках и оборках, под розовым солнцезащитным зонтиком, как статуэтка из фарфора, махала ему, пока не превратилась в точку. Больше он никогда ее не видел.

Его посольство потребовало длительной задержки. Все, однако же, складывалось хорошо. Поступила почта. Корнелий заперся у себя в гостинице с пачкой адресованных ему писем. И разумеется, первым вскрыл конверт, надписанный почерком драгоценной Майры.

Она сообщала милым своим слогом, с легким оттенком шутки, что ждет, соскучилась, любит. И ждет ребенка. Корнелий схватил лист бумаги, сто или больше раз написал «Люблю», запечатал и отослал. Потом час...или больше? – мерил шагами комнату, мысленно обустраивая свою новую жизнь на десятки лет вперед. А потом вскрыл письмо от дворецкого. И подумал, что сошел с ума. Ему пришлось прочесть его пять раз, словно он надеялся что оно от того изменит смысл. Он потерял все, что не успел обрести. У него больше не было ни жены, ни ребенка, ни будущего. Все это сгинуло в ночном набеге каких-то северных пиратов. Они обрушились на Валобрю, где было его поместье, разграбили город, сожгли дом, перебили охрану и увезли с собой множество красивых женщин. Среди них оказалась и Майра.

В тот день он в первый и в последний раз крепко и от души напился. Наутро он подал в отставку. Он обшарил все невольничьи рынки. По его просьбе были посланы запросы во все дружественные государства, где имела место работорговля. Его агенты, по возможности, проникали даже в Пушт. Он не нашел ее.

В сорок лет уже поздно было начинать строить карьеру. Дипломатическая служба не ждала его. Он согласился на Амроккин. Он защищал его от бедуинов, конвоировал караваны... вспоминал Майру и представлял себе, как бы сложилась жизнь, сложись она по-иному. По-своему он даже привязался к Амроккину с его жарой, пылью и скукой. Время превратило в его воспоминаниях Майру в ангела, и иногда ему казалось несбыточной мечтой даже ступить на землю страны своей молодости.

* * *

Лантек почувствовал симпатию к человеку, читавшему письмо. Стояла весна, но Воробью крепко досталось за эту зиму. Военные планы Берни Вилко сорвались. Бои, бои и бои. Ярл Тронхильда не прошел от Гейбла и ста миль, как напоролся на войска короля Польдека, усиленные отрядами наемников. Они гнали его, отжимая от побережья, в глубь страны. Война не стала для новобранцев, набранных Вилко по дороге, чередой безнаказанных грабежей. Ярл более или менее ухитрялся сохранять ядро своих людей, но добровольцы разбегались от него со скоростью спешащих в убежище тараканов. В этих непрерывных изматывающих боях Лантек метался как зайчонок под ногами дерущихся лосей. Наконец, потеряв две трети людей и получив серьезную рану, Вилко осознал, что затея провалилась. Теперь он стал опасен, как раненый слон. Он собрал людей и ударил на прорыв, вложив в это все оставшиеся силы. Потеряв половину, он вышел-таки на побережье и встал лагерем в расхлябанной рыбацкой деревушке, таившейся среди скал. Вилко решился на отступление и послал гонца к своим кораблям. И сейчас все зависело от того, кто подоспеет раньше: его корабли или королевская армия.

Много дней шел сильный дождь, как будто кары, обрушившейся на незадачливых завоевателей, было недостаточно. Костров не разжигали, угрюмо мокли и жались к скалам, пытаясь хоть как-то укрыться от секущих струй. Вилко вызвал к себе Лантека. Воробей был бы удивлен, если бы не так устал. Со времени их последней стычки в Гейбле Вилко, казалось, забыл о нем, а сам он благоразумно старался не попадаться ярлу на глаза.

Берни Вилко без рубашки сидел за столом в одной из хижин. Хозяйка меняла ему бинты на раненом плече. Ярл терпел эту болезненную процедуру и выругался сквозь зубы лишь однажды – когда женщина самогоном промывала рану, в остальном же испытываемая им боль сказывалась только в подергивании мышц. При экономном расходовании материала из Берни Вилко можно было сделать трех Воробьев.

– Мы влипли, Лантек, – сказал ярл. – Я собираюсь вернуться во Фрайгорн, зализать там раны и тем временем связаться с Корнелием в Амроккине. Сейчас мне дорог каждый меч, а поскольку ты самая никчемная личность в моем отряде, то в Амроккин поедешь ты.

Воробей кивнул.

– Письмо я сейчас напишу, – продолжил Вилко.

– И грамоту, – добавил Воробей.

– Чего?

– Грамоту, удостоверяющую мой статус как гонца. Чтобы потом меня невзначай не объявили дезертиром.

Вилко сидел, а Воробей стоял – глаза их были на одном уровне, и они переглянулись так, будто молния меж ними ударила.

– Ладно, – рявкнул Вилко, – и не забудь, я не горю желанием вновь увидеть твою физиономию. Можешь остаться у Корнелия. Это я тоже отмечу в грамоте. Может, у него будет охота с тобой возиться.

Воробей еще раз кивнул: доставить послание и остаться у Корнелия. Вилко пошарил за поясом и бросил Лантеку кошелек.

– На эти деньги ты доберешься до Амроккина. А если надумаешь с ними сбежать, так это небольшая цена за избавление от тебя. За пакетом зайдешь позже.

– Я не сбегу, – сказал Лантек вполголоса, но зная, что Вилко услышит. – Я еще возникну. Я отчитываюсь о службе перед принцессой.

Вилко не остался в долгу в этом обмене любезностями.

– Я потерял столько отличных парней, – заметил он с сожалением. – А такая дрянь, как ты, жива и невредима. Спорим, я с одного удара вышибу тебе мозги?

– Считай, что выиграл, – хмыкнул Лантек, выходя. У него были две легкие раны, но он счел ниже своего достоинства упоминать о них.

* * *

Вот все, что случилось до сих пор, а теперь Корнелий знакомился с образчиком эпистолярного творчества Берни Вилко, а Лантек стоял перед ним.

При первом прочтении письмо Вилко вызвало только недоумение Корнелия: неужто он это всерьез? При втором он решил, что в этом безумии есть что-то заразительное.

Корнелий недолюбливал ярла Тронхильда, хотя они и не встречались лично. Что еще может испытывать не первой молодости вельможа-неудачник к юному и жадному варвару-наглецу? Однако дерзкое обаяние Вилко все-таки подействовало на Корнелия, а кроме того, в письме нашлось кое-что интересное.

Испокон веков Амроккин враждовал с Пуштом. Пушт был главным противником Корнелия: это его бедуины терзали караваны, которые гарнизон метрополии под командованием Корнелия обязан был защищать. И вот Вилко сообщает, что Польдек использует в гражданской войне наемников-бедуинов. Это о многом говорило бывшему дипломату. Польдек заключил сепаратный мир и получил солдат, сокрушивших армию Вилко. Какая выгода будет от этого султану Пушта? Очевидно, в сфере его интересов находится Амроккин. Со сдачей позиции метрополии или даже с ослаблением влияния в Амроккине Корнелий был категорически не согласен – он потратил на эту страну много лет и сил. А кроме того, Польдек начисто забыл об амроккинском гарнизоне – финансирование армии, и так-то никогда не регулярное, задерживалось уже почти на год. А Вилко так соблазнительно стоял на стороне законного претендента! Собственно говоря, Корнелий Польдеку не присягал, однако участие в гражданской войне тоже полагал делом предосудительным. Хотя прямо Вилко ничего не предлагал. Он всего лишь просил о встрече.

Отложив письмо, Корнелий задумался. Несмотря на ошибки в орфографии, оно было располагающим и умным. Никакого давления, и обращение только к доброй воле и взаимной выгоде. Осторожное наведение мостов. Этот северянин определенно разбирался в людях. Что ж, встретиться можно, а там уже определимся, стоит ли эта игра своих свеч.

Корнелий перечитал письмо в третий раз, и только сейчас обратил внимание на постскриптум. «Прошу Вас также найти при своем гарнизоне место моему посланнику Лантеку и позаботиться, чтобы он непременно был там, где станет интересно».

Тон этой пары строк настолько шел вразрез с серьезным деловым тоном письма, что Корнелий не понял, что ему думать. Это походило на сведение личных счетов, но какие счеты могли быть у ярла Тронхильда с этим едва ли не заморышем? Никто и звать никак. Собственно говоря, это был смертный приговор, дипломат Корнелий умел читать подобные вещи. И это так легко сделать! Вызвать ротного командира, чтобы отвел парня за палатку и тихо прикончил. Мелкая услуга между союзниками, ничего не стоящая жизнь... за исключением одной мелочи. Таких вещей Корнелий не делал. И не собирался на старости лет начинать.

Он, не поднимая головы, внимательно и долго посмотрел на юношу. Его сын был бы, пожалуй, повыше и постарше – этому мальчику больше семнадцати не дашь. Свечи горели неровно, пламя дрожало.

– Ты хочешь остаться в моем гарнизоне, Лантек?

Вопрос прозвучал неожиданно, Лантек быстро вскинул голову.

– Я хотел бы служить вам, съер Корнелий.

До сих пор они исправно играли свои роли – гонца и гарнизонного командира. Теперь же игра игрой, но только два человека смотрели друг другу в глаза.

Потом Корнелий усмехнулся:

– У тебя амроккинская фамилия. Знаешь, как она переводится?

Юноша ответил охотной открытой улыбкой.

– Нет. Наверное, какое-то прозвище. У Фрайна, барона, которому я служил много лет, полно было людей из разных стран. Возможно, кто-то из них прозвал меня так.

– Лантек – амроккинская певчая птичка, вроде жаворонка.

Лантек кивнул.

– Пираты Фрайна звали меня Воробьем, – признался он.

– Ты был в гуще событий, Воробышек, – сказал Корнелий. – Надеюсь, ты, когда отдохнешь, расскажешь мне человеческим языком, что все-таки происходит в метрополии. Я прикажу, чтобы тебя накормили и дали отдохнуть. Потом ты присягнешь мне, тебя припишут к роте и поставят на довольствие.

Пока говорил, он понял, что сказал что-то, не устраивающее Лантека.

– Я не смогу вам присягнуть, – ответил тот, – как бы мне этого ни хотелось. Я уже связан присягой.

– Но Вилко... – возмущенно начал Кoрней и остановился, не желая выдавать грязный секрет письма.

– О нет, – усмехнулся юноша, – не Вилко. Я присягал принцессе Аргенте Монгро.

– Маленькой дочке герцога Монгро? В самом деле, прошло столько лет! Эта кроха уже покоряет сердца? Мне остается надеяться, что когда-нибудь я узнаю от тебя обо всем подробнее.

«Может быть, я действительно все расскажу вам», – мелькнуло в голове Воробья. От Корнелия шло добро, а он такие вещи улавливал.

– Если это так важно для тебя, ты можешь служить мне без присяги. Я не против.

– Я оставлю службу в тот момент, когда этого потребует принцесса. Или когда ваши интересы войдут в противоречие с интересами принцессы, – извиняющимся тоном сказал Воробей.

Корнелий кивнул.

– А теперь иди. Я распоряжусь, чтобы о тебе позаботились.

– Благодарю вас, съер Корнелий.

Лантек опять коротко и официально поклонился и пошел к двери. Там он нагнулся, чтобы подобрать брошенный узел с торчащими из него ножнами длинного тонкого меча и грифом какого-то струнного инструмента.

– Еще один вопрос, – сказал за его спиной Корнелий, и Воробей резко обернулся. Свечи на мгновение выхватили его профиль. Взъерошенные черные, чуть вьющиеся волосы, тонкие брови, небольшой острый нос и нежный подбородок, все обрисованное так нервно и прихотливо, будто специально, как на портрете... Портрете? И это характерное движение, поворот головы снизу и направо. «Он с севера и служил у Фрайна. Я не вижу в нем ничего от себя, но... но это же... Небеса, как он похож на Майру! Не может ли он, случайно, быть ее сыном? Может быть, другим? Сколько раз я видел, как она этим движением поворачивает голову.»

– Кто твои родители? – Корнелий хотел спросить о чем-то другом, но другое сейчас уже не играло роли.

– Мать, я думаю, умерла задолго до того, как я осознал, что она мне мать. Об отце в условиях Фрайгорна, сами понимаете, трудно сказать что-то определенное. Сколько я помню, вокруг всегда был Фрайгорн.

Лантек и не подозревал, насколько жестоки его слова: если бы Корнелий продолжал придерживаться своей безумной версии, они подтверждали страшную судьбу Майры, а если бы он со вздохом отказался от нее, то опять остался бы ни с чем.

– Сколько тебе лет?

Воробей вздохнул: видимо, ему в этом вопросе никогда не верили.

– Я помню двадцать зим.

Корнелий кивком отпустил его. Вздор, бред, чепуха и белая горячка. Он уподоблялся истеричной бабе. Во всем этом кошмаре Майра не смогла бы сохранить ребенка. И даже если бы смогла, вероятность встречи настолько пренебрежимо мала, что ее никоим образом не стоит брать во внимание. Однако... двадцать зим? Это значит, ему двадцать два – двадцать три года. Запрещая себе думать о Лантеке как о возможном сыне, Корнелий уже знал, что его отношение к этому парнишке будет особым. Он вызвал адъютанта.

– Припиши Лантека ко второй роте, – сказал он. – Поставь его на довольствие. И скажи ротному, пусть позаботится, чтобы парень умел за себя постоять.

Глава 5. КОЛОНИАЛЬНЫЕ БУДНИ

– Да нет же! Cилой силе не перечь, все одно сила не твой козырь. Вот ты парируешь мой удар, и рука твоя натянута, как струна. Это притом, что ударил я вполсилы. А если я хоть чуточку прибавлю, твоя цыплячья косточка попросту переломится. Так что в состязании сил ты непременно проиграешь. А ты оберни мою силу против меня, поставь мне скользящий блок, заставь меня потерять равновесие. Единственное, чем ты можешь обыграть меня, так это точностью глаза и быстротой руки. Фехтование – это же не драка, где побеждает сильный. Это танец!

Корнелий, выйдя из своей палатки, с улыбкой наблюдал, как кружат на истоптанном песке Лантек и командир второй роты Фоско. Фоско заметил, что гарнизонный командир следит за ним, и разливался соловьем, стремясь демонстрировать рвение.

– Ты не агрессивен! – втолковывал он Воробью. – У тебя есть кураж, но ты не стремишься одолеть. Ты фехтуешь словно бы ради удовольствия. Да ты за последнюю минуту мог меня пять раз зацепить. Почему ты этого не сделал? Твои противники в бою будут драться не забавы ради. А потому не валяй дурака и возьмись за дело!

Лантек взялся за дело, выскользнул из-под рубящего удара Фоско, тут же умело погасившего замах, присел (меч свистнул над самой его макушкой), и обмотанный тряпкой кончик его клинка коснулся яремной вены на шее учителя. На всю схватку ушло около пары секунд. Корнелий легонько поаплодировал. Фоско принял это выражение одобрения на свой счет и поспешил к начальству.

– В этом куцехвостике сердце льва, – сказал он.

Фоско был амроккинец и делал вид, будто не может обойтись без цветистых выражений. Лантек в ответ на комплимент согласно кивнул, словно бы говоря «а как же иначе», и воткнул меч в песок перед собой.

– У парня хороший глаз, и рука не дрожит. Я полагаю, я не первый учу его.

О да, ему доводилось драться на уходящих из-под ног палубах, на досках, скользких от крови. Наука эта была, мягко говоря, не систематической, всерьез с Воробьем никто не возился – пираты Фрайна считали, что как фехтование Воробью, так и Воробей фехтованию равно бесполезны, однако в критические моменты всегда находился кто-то, отражавший удар, направленный непосредственно на его бедовую голову.

Момент, когда Корнелий увидел в Лантеке сходство со сгинувшей женой, миновал – и ладно. Теперь он склонен был приписать свое внезапное помешательство дурному освещению и тому, что в то утро мысли о Майре одолевали его особенно сильно. Просто у них был одинаковый тип лица. Сходство было на другом, более глубоком уровне. В Лантеке была та же душевная теплота. Это было то же открытое дружелюбие, похожее на бесхитростно протянутую руку. «Вот это – я, и я желаю вам добра» – такой девиз могла бы выбрать себе и Майра. Корнелий твердо решил не выдумывать себе химер... но, в сущности, какая разница, чей он на самом деле сын, если он таков, каков есть. Какая разница сердцу, кто ты и откуда взялся, раз уж оно к тебе лежит.

– Но он будет фехтовать? – спросил Корнелий у Фоско.

– Он уже фехтует, съер Корнелий. Вы сами видели. Когда этот котенок наберется опыта, он превратится в леопарда.

Лантек, изо всех сил старавшийся не рассмеяться, попытался придать себе хищное выражение лица. Получилось, надо сказать, не очень. Он чувствовал, что Корнелий хорошо к нему относится, но для него это было естественно – ведь и сам он хорошо относился к Корнелию. Он ко всем на свете изначально был доброжелателен. Он послужил Фрайну, послужил Вилко, служил теперь Корнелию. Но Корнелий – Воробей это чувствовал – был особенный. Это был человек, для которого существовали вещи, каких он никогда бы не сделал. Корнелий был благородным человеком. Это был закопченный булат, как определил его Лантек в первую же минуту.

И если бы Корнелий и Лантек сказали друг другу о том, что было у них на сердце, то у одного из них вышло бы: «Ты мне как сын», а у другого: «Ты мне как отец».

* * *

А золотой голос Лантека Корнелий услышал через много дней и совершенно случайно.

Он шел по лагерю по каким-то неважным делам и заметил сидящего в тени палатки местного старичка-ашуга с его ковриком, который пытался здесь заработать, развлекая праздных солдат. Его сморщенное лицо с кисточкой козлиной бородки и жидкими усами, стекающими к ней, уже примелькалось в лагере, и сам по себе он не привлек бы внимания – Корнелий не был поклонником горлового амроккинского пения. Однако напротив старичка, ловко скрестив ноги, устроился Лантек, склонивший свой острый нос над палиардом. Старик был вооружен дутаром – инструментом с двумя струнами, длинным грифом и корпусом, похожим на продолговатую дыню в разрезе. Оба они выглядели как заговорщики, и Корнелию захотелось понаблюдать за ними. Старик неважно говорил на языке метрополии, а Лантек, тот по-амроккински знал пару слов, не имевших к музыке никакого отношения.

– Так можешь? – спрашивал старик, и из-под его пальцев вырывалась длинная пронзительная трель, поднимавшаяся куда-то вверх, в выцветшее небо и надолго повисавшая в воздухе. Лантек вежливо поджидал, пока звук исчезнет, и добросовестно принимался терзать свой палиард. На немузыкальный корнеев слух, по неблагозвучию подобие в совершенстве достигало оригинала, однако юноша остался недоволен.

– Гриф, – он объяснял с помощью жестов, а старик безостановочно кивал головой, – короткий, и слишком широкий корпус.

Лантек для убедительности промерил расстояние пальцами.

– Кроме того, и это мне крайне неприятно признавать, – добавил он сам для себя, ибо жестами фраза не выражалась, – я путаюсь в струнах. А мы играем вот так.

Его лицо смягчилось, когда он поменял захват на более привычный и взял широкий аккорд, подождал, пока звучание его чуть ослабло и повторил его, сменив лад на одной струне, и так далее, с равным промежутком, в ритме накатывающих на берег волн. Сады Молинэри в майском цветении яблонь вдруг поднялись перед мысленным взором Корнелия, шапки благоухающих цветов, как пригоршни мыльной пены, и как будто пахнуло влажным медвяным покоем... Корнелий встряхнул головой. Откуда бы мальчику с севера помнить грезы минувшей юности нынешних стариков?

– Эта музыка другой мир, – сказал старик, качая головой. – Я не знать, что ты играть. Никогда не видел, в сердце этого нет. Но ты делать хорошо. Ты ашуг?

– Я трубадур, – согласился Лантек. – Я пою.

– Пой, – сказал ашуг.

И Лантек запел. Он начал тихо, и его голос, обволакивающий и завораживающий слух, опять увлек Корнелия вдаль, куда-то, где над золотыми шпилями вьются стаи белых голубей, вспугнутых колокольным звоном, и где взгляд, следуя самому высокому шпилю, вдруг опрокидывается в небо. В другое небо, в райское, голубое до синевы небо, а не в серое, безоблачное, с белым диском раскаленного солнца небо этого ада. Увлек туда, где вода течет по земле и обрушивается водопадом на скалы, где ручейками, словно частой водяной сеткой, покрыта вся земля, где стеной стоят благодатные летние ливни.

Нас насыщают странствия,

Нам приедаются мили.

Почему мы уходим из дома?

Потому, что хотим вернуться.

Корнелий, как оказалось, был не единственным затаившим дыхание слушателем маленького концерта – на голос постепенно стянулось человек пятьдесят. Откуда всплыли эти слова, Корнелий сказать не мог, но, раз возникнув, они встали непререкаемей пирамид – ЗОЛОТОЙ ГОЛОС. У Лантека был талант, а талант выше власти, кто бы у власти ни стоял. И прежнее «я позабочусь о нем» само собой переросло в «я сохраню его».

Ашуг, закрыв глаза и подергивая кадыком, внимал песне чужого мира. Он не понимал смысла, потому что никогда не видел ни того неба, ни той воды, не вдыхал влажного воздуха, но он тоже видел бесспорный талант.

– Есть такие песни... – он взмахнул в воздухе костлявой кистью. – Слово не знать. Когда женщина... одна.

– Любовь, – сказал Лантек. – Да?

И, чуточку усмехнувшись, повторил и продолжил последний куплет.

Итак, почему мы уходим?

Потому, что хотим вернуться,

С грязью подвигов на сапогах

И пылью славы на коже,

И мечтаем смыть все это любовью.

Глаза его с грустной улыбкой встретились с глазами Корнелия, он замолк и встал перед командиром, словно только сейчас заметил свою аудиторию.

– Ну зачем же, – сказал Корнелий. – Продолжай.

Лантек покачал головой.

– Когда произнесено слово «любовь», требуется встать пред ним в почтительном молчании, – попробовал он пошутить. – Я устал, съер Корнелий. Это отнимает довольно много сердца.

Слушатели уразумели, что песен больше не будет, и медленно разошлись. Ашуг поглядел на Корнелия снизу вверх.

– С таким даром не шутят, белый эмир, – сказал он по-амроккински. – Если в бедной семье родится мальчик с таким голосом, родители ветру на него дунуть не позволят, солнцу его обжечь не дадут. Он поет для самого султана и ест на золоте.

– Другой мир – другие дороги, – ответил Корнелий на том же языке. – Есть вещи поважнее золотых тарелок.

* * *

Вилко высадился в гавани Куандиба на исходе лета. Сухое амроккинское лето сменилось сезоном ветров, и как раньше гарнизон прятался в палатках от солнца, так теперь он затыкал все щели от пыли – но тщетно.

Ярл Тронхильда и командир амроккинского гарнизона сидели в палатке последнего и беседовали наедине. Растяжки пели под ветром, как шкоты, и барабанил по парусине мелкий песок.

– Вот такие дела, – закончил свои выкладки Берни Вилко.

Корнелий с интересом смотрел на своего собеседника. Очевидно, Вилко взялся за дело всерьез, и первая неудача только раззадорила его. Лично они встречались впервые, хотя были наслышаны друг о друге.

– Это все-таки гражданская война, – сказал Корнелий, – и каждый, кто ввяжется в нее, берет на себя большую ответственность. Потому что не обойтись без жертв... и немалых.

– Чем быстрее и умнее мы будем действовать, тем меньше будет жертв, – горячо возразил Вилко. Корнелий раздражал его – меньше всего нужны были ему щепетильные союзники – но он был ему нужен, а потому ярл Тронхильда держал себя в руках.

– Польдек разбазаривает то, что накоплено большими трудами, –продолжал Корнелий. –И союз с Пуштом свидетельствует не в его пользу – мы можем потерять Амроккин... или его часть.

– Кроме того, сепаратный мир с Пуштом свидетельствует о его непопулярности, – подхватил Вилко, – он предпочел иностранных наемников гражданскому ополчению собственной страны.

«Да сам-то ты кто?» – усмехнулся про себя Корнелий, но вслух сказал:

– Какое же место в этой войне ты отводишь мне? Мне нужны веские основания, чтобы оставить Амроккин без защиты и присоединиться к вам.

– Тебе нет нужды возвращаться в метрополию. Я хочу, чтобы ты нейтрализовал наемников Пушта здесь. Чтобы ты перерезал им караванную тропу и оставил Польдека без подкрепления.

– Прекрасно, – Корнелий посмотрел на свои сапоги и улыбнулся. – Что я выигрываю на всем этом? Кроме чувства удовлетворения?

– Что ты хочешь?

– Ты уполномочен вести подобные переговоры?

– Уполномочен, – не моргнув глазом отвечал Вилко. Он давно уже сам себя уполномочивал.

– Я хочу, чтобы амроккинский гарнизон по окончании военных действий немедленно был заменен на равноценный или более сильный. Мои люди находятся здесь без смены много лет. Я требую также, чтобы были выплачены все задолженности моим людям. А также я считаю совершенно необходимым поддержание постоянной связи между руководителями действующих подразделений, такими, как ты и я, с соответствующим информированием обо всех предпринимаемых действиях. Это не потому, что я не доверяю тебе. Мне нужна не только свобода маневра, но и уверенность, что в результате этого маневра я не останусь один. Неожиданное легко может стать роковым.

Вилко кивнул. Запросы Корнелия были смехотворно малы по сравнению с тем, как они в замке Фрайгорн делили страну, не сдерживая своих аппетитов. Корнелий, должно быть, и впрямь глуп.

– Я думаю, все это можно устроить.

Корнелий покачал головой. Он был совсем не уверен в этом. Он-то знал, как трудно выполнить обязательства перед окраинами, когда страну выворачивают наизнанку, перелицовывают и пытаются сделать лучше, чем было. Немногие выигрывают за счет всех. Корнелию, однако, нравился герцог Монгро, и он соглашался, что тот будет вполне неплохим королем.

– И еще, – добавил он вслух. – В твоем письме был постскриптум. Мне хотелось бы уточнить, что он означает. Это так, к слову.

На мельчайшую долю секунды в лице Берни Вилко мелькнуло разочарование, но Корнелий успел его уловить.

– Мальчишка мечтает совершать подвиги, только и всего, – ответил он совершенно спокойно. – Если в письме вышло что-то не так, и оно допускает двойственное толкование, то это моя вина. Я, разумеется, не имел в виду ничего плохого. Грамота не мой конек.

– Я так и подумал, – улыбнулся Корнелий, решив до конца играть идиота. – Разумеется, я позабочусь о нем. Такой голос – это национальное достояние.

– Нам было не до песен, – отозвался ярл чуть-чуть более добродушно, чем Корнелий бы ему поверил. – Мы шли с боями, прорывались. Смерть была со всех сторон. Он не бог весть какой воин, поэтому я счел разумным отправить его в Амроккин.

« А ты, значит, о нем еще и заботился?»

– Но в общем-то в наших делах Лантек птичка не самая крупная, – продолжил Вилко, – а потому не обсудить ли нам детали нашей операции?

Глава 6. СЪЕР ЛАНТЕК

Вилко и Корнелий договорились между собой о следующем. Караванные тропы в пустыне священны и постоянны, они для совокупного организма местных государств все равно что кровеносные сосуды в теле человека. Армия Корнелия должна была стать своего рода тромбом на одной из них. На границе Амроккина и Пушта, однако, лежала зона мертвых песков – там не было городов, ее не пересекали караваны, говорили также, что жизни там нет вообще. Для того, чтобы проникнуть на территорию Пушта и перерезать путь, ведущий из столицы, где формировались войска наемников, в порт, откуда они отправлялись к Польдеку, Корнелию пришлось бы далеко огибать этот участок, таща к тому же за собой огромный обоз, и такой марш-бросок не обошелся бы без широкой огласки. Вилко предложил иной вариант. Он брался перебросить армию Корнелия на своих кораблях на восточное побережье – без лошадей, с минимумом провианта. Корнелий решил занять долину Ситха, где было в достатке воды, и которая была достаточно удобна, если бы ему пришлось там обороняться. Через несколько месяцев Вилко должен был вернуться и переправить Кoрнелия либо обратно в Куандиб, либо непосредственно в метрополию – в зависимости от ситуации. Сам Вилко собирался вести в метрополии изматывающую партизанскую войну, направленную на планомерное уничтожение живой силы противника. Эту тему он обсуждал с Корнелием осторожно, ведь «живая сила» – это те же граждане той же страны. Самому Вилко было решительно все равно, с кем воевать, но ему пока еще хотелось выглядеть в глазах Корнелия беленьким.

На переправу пятитысячной армии Корнелия ушло около трех недель – кораблям Тронхильда пришлось сделать несколько рейсов при максимальной перегрузке. Прощаясь, командиры не выказали особой сердечности, однако не преминули сообщить друг другу, как сильна их взаимозависимость.

– От души надеюсь, что ты вернешься, – сказал Корнелий. – Без лошадей и воды в Амроккин нам обратно не дойти.

– Конечно, я вернусь, – пообещал Вилко. – Мне еще нужна твоя армия.

* * *

Корнелий встал лагерем на лесистых склонах долины Ситха, установив в армии режим особой секретности. Через долину проходил торный караванный путь, но мирные купцы не интересовали бывший амроккинский гарнизон. Караваны приходили, запасались водой, иногда устраивали дневки – и ни один человек не заметил присутствия посторонних, настороженно следящих с поросших лесом откосов. О приближении вооруженных отрядов особые разведчики – «песчаные люди», как называли их в лагере – извещали заранее.

Корнелий встречал эти отряды в пустыне, подальше от своей гостеприимной долины, и уничтожал. Пленных не брали, и строго следили, чтобы никто не ушел живым. От секретности зависела их жизнь. Нельзя сказать, что Корнелию нравилось все это – он не был жесток, но еще менее он был глуп. Отряды наемников Пушта – он хорошо их знал – пользовались дурной славой, и они отправлялись бесчинствовать на его родную землю. Потому он считал, что выполняет свой долг.

* * *

Стояла зима – душная, сухая, похожая на засушливое лето в умеренных широтах. Партизанская война оказалась делом скучным. Прошло уже четыре месяца с начала действий в Восточном Пуште. Корнелий за это время уничтожил пять или шесть приличных военных подразделений и только удивлялся, почему его до сих пор не обнаружили. Ведь на побережье наемников ждали зафрахтованные суда, а систематически срывавшиеся рейсы – достойный повод для государственного расследования. Сам Корнелий на месте правителя области перелопатил бы всю пустыню на штык, не дожидаясь, пока пустынные твари оставят от трупов одни черепа, которые везде одинаковы. Случалось и комичное: после первой же стычки возникла серьезная проблема с трофейными лошадьми. Забрать их себе было невозможно – они демаскировали бы лагерь, разогнать – немыслимо, они вернулись бы откуда пришли, и возникли бы вопросы, ответы на которые быстро сыскались бы на караванной тропе. Перебить? Так еще и их закапывать! В конце концов догадались сбить растерянных коней в табун и отогнать их на скотный рынок, где Фоско продал их оптом, возможно, тому же самому вербовщику, который уже однажды их сюда отправил.

Со дня на день должен был вернуться Берни Вилко. Дозорные день и ночь дежурили в той укромной бухточке, где швартовались при высадке его корабли. Корнелий ждал его на этой неделе, потом прошла еще и еще одна. И вот когда опоздание составило три недели, Корнелий понял – Вилко не придет. А если даже придет – будет слишком поздно. Провиант был на исходе. Конечно, оставался еще аварийный запас, но его хватило бы самое большее недели на три, да и то впроголодь.

Корнелий созвал офицерский совет. Обычно необходимости в нем не было, обязанности были распределены, каждый знал, за что отвечает, а сверх того все решалось Корнелием единовластно.. Но сейчас командир не был уверен том, что его люди готовы к беде: слишком уж гладко все шло до сих пор. Корнелий полагал, что Вилко не предавал его сознательно. Изменились какие-то обстоятельства. Вилко не смог прийти и предоставил Корнелию выпутываться самому. Пять тысяч человек угодили в западню, и ему предстояло им это объяснить.

Пока они оставались на месте, у них была вода, но они бесполезно подъедали провиант и подвергались постоянному риску быть обнаруженными и уничтоженными частями регулярной армии Пушта. Уйти морем они не могли – у них не было кораблей. На двух концах караванной тропы, на которой они стояли, были крупные вражеские города. Там их ждала только смерть во славу джихада, который вели бедуины. Амроккин спал и видел Пушт в своем составе, а султанат Пушта лелеял совершенно симметричные мечты. Корнелий видел только один выход, но и тот мог завести в западню. Им оставались восемьсот миль мертвого песка. Пешком. С той водой, что они смогут унести на себе.

– Если мы будем делать по сорок миль в день, нам понадобится всего двадцать дней, –подытожил он будничным голосом. – Но по сорок миль в день мы делать не сможем.

Все молчали, осознавая, в какой переплет они попали.

– Я виноват, – сказал Корнелий. – Я ввязался в эту авантюру. Но если мы выберемся, никто из живых не пожалеет. Я обещаю.

Другому человеку рассмеялись бы если не в лицо, то за спиной-то уж непременно. Однако Корнелия знали хорошо и к словам его относились с уважением.

– Передайте решение людям, – продолжил Корнелий. – Мы ждем еще один день и выходим. Приготовьте мехи для воды и проследите за обувью людей. Чем быстрее мы пойдем в первые дни, тем больше у нас шансов.

За этот день ничего не изменилось. Суматохи не было, был шок, но командиры увлекли людей подготовкой емкостей для воды, которых, как выяснилось, катастрофически не хватало, заботой об обуви – у многих, разумеется, тут же обнаружилось, что сапоги разваливаются или трут. Груз распределили так: двадцать пинт воды, двадцать пять фунтов сухого пайка и свое оружие – на одного человека. Свою пищу и свою воду каждый должен был нести сам. Корнелий никогда не делал исключений для себя. Пожалели о проданных лошадях, однако лошади стали бы только обузой там, где их нечем поить и кормить. В последний день по лагерю стремительно разошлась «черная» шутка – мол, через десять дней станет значительно легче. Да, думал Корнелий, гораздо легче. Потому что воды на пути не будет. И все же, если не случится ничего непредвиденного, переход мог получиться.

* * *

Предвидеть непредвиденное невозможно, однако следует. На утро второго дня, когда за спиной осталось уже около пятидесяти миль, и все еще были полны энтузиазма, кто-то обернулся и увидел позади облако пыли. Земля под ногами глухо вздрагивала. Корнелий из-под руки посмотрел на восток, где белое небо сливалось с белым песком.

– Ну, вот и войска султаната пожаловали, – сказал он очень спокойным голосом, который прорезался у него в самые отчаянные моменты жизни.

Это было настолько неудачно! Уйди они в пески еще хотя бы дня на два, бедуины не рискнули бы преследовать их, да и пески, возможно, скрыли бы их след, ибо пески не стоят на месте: мельчайшая песчаная пыль постоянно припорошивает все кругом, и, возможно, через два дня от перехода пятитысячной армии не осталось бы ни малейшего следа. А битва, когда все у них было рассчитано до капли... И даже если победим – усталость и раненые, которые не смогут идти и нести на себе поклажу – их куда девать? Тащить с собой, рискуя жизнями всех? Оставить тут на произвол судьбы, отдав им воду погибших?

Пересохшими губами Корнелий отдал приказ построиться. И когда пыль осела, и из ее облака вынырнули всадники в белых одеждах, бьющихся на сухом ветру, их встретило ощетинившееся пиками каре.

Начальник конницы сделал знак остановиться. Ровная шеренга прекрасных, нервно переступающих лошадей вытянулась на расстоянии каких-нибудь трехсот футов от напряженно ждавших солдат Корнелия, а сам их командир выехал вперед.

– Хит та эмир ма? – крикнул он.

– Что он сказал? – спросил Лантек у Фоско.

– Спрашивает, кто командир, – ответил ротный, не поворачивая головы.

– Мне кажется, мы знакомы, Шадизар-мирза! – крикнул в ответ Корнелий.

Шадизар взмахнул руками и рассиялся в улыбке. Он легко перешел на язык Корнелия, демонстрируя свою образованность, но сделал это так, что противники почувствовали себя уязвленными.

– Не верю глазам своим, – воскликнул молодой эмир, – благородный Корнелий мародерствует на законной территории Пушта!

– Шадизар – младший сын султана Пушта, – пояснил Фоско для Лантека. – Они с Корнелием давние знакомые.

– У слова «мародер» есть точный смысл, Шадизар, – откликнулся Корнелий. – Это тот, кто отбирает у слабого. Я закрываю доступ в свою страну мародерам Пушта.

– В наших наемниках нуждается ваш король, – юный эмир, казалось, просто лучился от счастья. – Разве это не повод для мира и дружбы? Но как можно говорить о мире, если вы его грубо нарушили и пойманы?

– Наша политика не является сферой жизненных интересов Пушта, и я не буду ее с тобой обсуждать. Ты послан уничтожить нас. Вот и попробуй.

Шадизар окинул взглядом гранитное каре амроккинского гарнизона. Его белоснежные зубы сверкали из черной шелковистой бородки. Людей у него было поменьше, но были они посвежее и все – верхами. Улыбка его стала презрительной. Он был очень молод и очень красив, ослепительно-белый шелк его одежд не оскверняло ни единое пятнышко, халат грациозными складками ниспадал на круп его вороного коня. Он жаждал личной славы и почти уже ухватил ее за стремя. А перед ним стояли ряды врагов, обожженных солнцем, с облупившейся кожей, в одежде, выгоревшей от пустынного жара и пыли, сравнявших все цвета до серого. Стояли они, однако, так, что стоптать их не удастся.

– Корнелий, что ты скажешь о поединке? – спросил Шадизар. – Если победишь ты, я дам вам уйти. Если выиграю я – твоя армия сложит оружие и пойдет за мной в Пушт.

– Поединок на смерть? – спросил Корнелий.

– Разумеется. Иначе в нем нет ни смысла, ни интереса. Мы не дети, чтобы драться до первой крови. Представляешь, какой почет мне окажут в столице, когда я въеду в главные ворота с твоею головой на пике?

Корнелий на секунду задумался. Появлялся шанс. Раненые... Он все время думал о раненых. Ну не мог он оставить беспомощных людей на смерть. Драться с Шадизаром ему совсем не хотелось, но в его кодексе чести была еще одна заповедь – не отказываться от поединков.

– Я, разумеется, не усомнюсь в твоем слове, – сказал Кoрней, угрюмо усмехаясь и делая шаг вперед.

Шадизар изящно соскользнул с седла, перекинув ногу не через заднюю, а через переднюю луку. Он сбросил бурнус и халат, и остался в белых шелковых шароварах и голубой рубахе, богато вышитой серебром. Из его ножен появился на свет длинный кривой меч. Корнелию не надо было готовиться – он остался, как был, в холщовых брюках, заправленных в сапоги с только что не отлетающими подметками, и такой же рубахе, распахнутой на груди, с закатанными до локтей рукавами. Его меч был длиннее, шире и гораздо тяжелее. Две армии напряженно следили за своими полководцами.

Шадизар двигался легко и изящно, как кот, даже пританцовывал. Он был на голову ниже Корнелия, но, совершенно очевидно, быстрее и легче. И почти в два раза моложе. Кроме того, он был, что называется, легко наcтроен. Корнелий выглядел значительно сильнее, но движениям его не хватало грации.

– Проклятье! – пробормотал Фоско. – Не нравятся мне эти игры. От Шадизара только и жди какой-нибудь пакости.

– Нелепо стоять и смотреть, как кто-то решает твою судьбу, – прошептал Лантек. – Неужели, если эмир убьет Корнелия, мы так вот и пойдем за ними?

– И не подумаем! – фыркнул Фоско. – По мне так пусть лучше меня тут зарубят, чем в их поганый Пушт.

Поединщики сошлись. Бедуин наскакивал и уходил, кружа и пританцовывая на песке. Его клинок змеился вокруг неуклюжей фигуры Корнелия, отвечавшего безукоризненно правильными блоками, но дальше того не шедшего. Корнелий понимал, что его изматывают. На него слишком давила ответственность, это чувствовали заинтересованные зрители, это чувствовал, разумеется, и Шадизар, чья улыбка становилась все шире.

Неподалеку от арены схватки лежала обломившаяся невесть когда развесистая ветка саксаула. Пожалуй, один лишь Корнелий не замечал, что все эти танцы и повороты с каждым шагом, очень медленно, приближают его к ней. Ветка была уже под ногами. Вот они уже кружат над ней, Шадизар – с легкостью перепрыгивая, Корнелий – осторожно переступая и ни на миг не забывая о защите.

– Вот что задумал этот чертов кот, – пробормотал Фоско. – Убрать бы проклятую ветку.

– Понял, – отозвался Воробей, выныривая из строя.

Разумеется, это вмешательство нарушало правила поединка – он ведь вмешивался! – но никто с противоположной стороны не подал и звука, раз сам эмир не возмутился. Да и неуместно было эмиру Шадизару возмущаться этой мелочью, как не стал бы он упрекать в помехе муху или ветер. В конце концов пацан вполне уравновешивал ветку: та с пуштусской стороны, а он – с амроккинской.

Лантек, припав к земле, внимательно следил за ногами фехтующих, надеясь улучить момент и убрать помеху. И вот, казалось, он нашел его, но только он ринулся вперед и вниз, как нога Корнелия зацепилась за этот проклятый сук, и командующий полетел носом в песок, а Воробей оказался между своим командиром, находящимся в самом беспомощном положении, и Шадизаром, который уже, считай, победил.

Даже если бы на поясе Лантека висел меч – а он оставил его на своем месте, в строю –он не успел бы его вытащить. Шадизар презрительно усмехнулся, очерчивая над головой сверкающую дугу и собираясь развалить надвое это худосочное препятствие... или, если мальчишке повезет отскочить, обрушить удар на барахтающегося в песке Корнелия, торопящегося встать, но все еще слегка оглушенного.

Шадизар не знал, что для воспитанника пиратов, недавно вышедшего из детского возраста, палка была оружием более привычным, чем меч. Вместо костей и плоти серебряная молния меча поразила саксауловый сук. Крак! Сук развалился на две части, и дубинка Воробья стала вдвое короче. Шадизар был безмерно удивлен и разгневан тем, что его удар отразили. Тут бы и отскочить этому замухрышке, так нет. Он все еще стоял на дороге, сжимая дубинку – живой щит своего командира – и лучился какой-то безумной отвагой. Шадизар сделал быстрый выпад, но и опять его меч наткнулся на дерево, и теперь в руках у Лантека остался только бесполезный обрубок. Воробей судорожно сглотнул, но остался на месте. Шадизар, широко замахнувшись, ударил в третий раз... Но на этот раз его клинок пришелся в сталь – Корнелий вскочил наконец, отшвырнул с дороги Воробья и тяжелыми ударами пошел теснить Шадизара. В нем разгорелся неистовый гнев, он позабыл про ответственность, и это помогло ему переломить поединок. Через несколько минут Шадизар стоял на одном колене, из рассеченного плеча его обильно шла кровь. Корнелий опустил меч.

– Нет! – бешено крикнул эмир, пылая от унижения. – Мы деремся насмерть! Иначе уговор теряет силу!

Корнелий вздохнул и обрушил сокрушительный удар на его голову. В тот же миг двое амроккинцев подскочили к нему и закрыли своими телами. Каре вновь ощетинилось пиками – на случай, если армия Шадизара вздумает нарушить уговор.

Бедуины, однако, стояли неподвижно. Потом двое подошли к месту схватки и унесли труп своего эмира.

– Вы дадите нам уйти? – спросил Корнелий.

– О да, – ответил помощник Шадизара. – Скорбь наша велика, но эмир не останется неотомщенным. Идите. Пустыня возьмет ваши жизни.

Еще через несколько минут на месте поединка осталась только одна армия. Бедуины умчались так же легко, как перед этим появились. Счастливый галдеж смешал всю субординацию.

– Лантек! – крикнул Корнелий.

– Я здесь, съер Корнелий.

– Я твой должник, Воробышек. Я этого не забуду. Ты мог отскочить.

– Я... не мог, – сказал Лантек, уставившись в песок и вытирая о штаны окровавленную руку.

– Что это? Он все-таки зацепил тебя?

– Неделю не смогу держать палиард, – неохотно отозвался юноша. – Рассадил костяшки.

Корнелий рассмеялся.

– Все бы наши раны были такими. Преклони колено, Воробышек.

Лантек встал на одно колено. На лице его мелькнуло и исчезло радостное изумление, и сменилось строгой сосредоточенностью.

Корнелий вытащил меч, только что лишивший жизни эмира Шадизара, и хлопнул им юношу по плечу.

– Теперь ты рыцарь. Если мы дойдем, ты получишь шпоры и герб. А пока… поднимитесь, съер Лантек.

– Вероятно, немного на свете рыцарей, – пошутил Фоско, – завоевавших себе шпоры дубинкой.

Новоиспеченный рыцарь прыснул вместе со всеми.

Чтобы снять напряжение, Корнелий объявил привал. Люди отдыхали несколько часов и выпили много воды.

Глава 7 РАВНЫЙ БРАК

Жизнь во Фрайгорне как будто вовсе не текла. Месяцами одинаковые дни следовали один за другим, ничего не происходило, и принцессы томились в безделии и безвестности. Здесь даже заинтересоваться было нечем: разве только за птицами наблюдай. Иногда появлялся Берни Вилко, возбужденный, многословный, или наоборот, молчаливый и хмурый: зависело от того, как продвигалась кампания. Он слишком увяз в этой войне, обзавелся в ней личными целями и личными врагами: то, что прежде выглядело как работа, на которую он подрядился, стало смыслом его жизни и смерти, и он теперь прикладывался что было духу, и не думая соскочить и отойти в сторонку. Принцессы прислушивались к бурным разговорам, что велись за закрытыми дверями, и передавали друг другу услышанное. Поначалу эти беседы были трехголосыми, с явным преобладанием мощного баритона ярла Тронхильда, и в них была хотя бы видимость обсуждения ситуации и планов. А потом, когда во дворе замка Фрайгорн появился гранитный валун с криво нацарапанным именем «Карл Густав Евгений Фрайн, барон», споры кончились. Вилко диктовал, герцог Монгро слушал и кивал... и все. Мнение его уже ничего не решало. Да и не было у него больше никакого мнения.

Было видно, что Аргента по-прежнему много значит для молодого ярла. Он с удовольствием проводил время в обществе принцесс, и даже был куртуазен, насколько мог, наслаждаясь вниманием девушек. Анна тоже нравилась ему, она выглядела аристократично и дорого, как роскошный трофей, выставляемый напоказ, но она была просто очень красивой женщиной, каких у него всегда было много, а вот в ее сестре чувствовалась скрытая сила. Она была спокойна и молчалива, и держалась с большим достоинством, словно не было в ней ни смятения, ни страха, не тщилась привлекать его внимание, и как будто вовсе не боялась его потерять. Вилко считал себя знатоком женщин, хотя на самом деле лишь беспорядочно ими пользовался. Он не без удовольствия продолжал свою игру в ухаживание. Ему не доводилось прежде ухаживать с намерением жениться, и медлительное развитие отношений интриговало его. Он чувствовал себя охотником в засаде. Эта девушка была совсем не такой, как прочие, падавшие в его руки, каждая со своими надеждами. С теми он привык. А эта была его надеждой, и порой он не знал, о чем с ней говорить. Будь она уже его женой, насколько все было бы проще. Жена есть жена, с нею делят постель и стол, и иногда он ловил себя на мысли, что, овладей он ее телом, путь к ее душе стал бы короче, но, скорее всего, это было иллюзией, попыткой навязать ей свои правила, низвести ее до себя, лишить ее права оценивать его, Берни Вилко, оставив единственную возможность – Боготворить!

А еще она внимала отголоскам собственной славы. Тот, другой, присвоивший себе право говорить о своей любви к ней, рассыпал слова бездумно и легко, как бриллианты, не задумываясь об их ценности. И временами до нее доносились пара-другая строк, брошенных певцом на ветер. С некоторых пор, однако, песни Лантека стали доставлять Вилко особое угрюмое удовольствие. «Пусть он поет, – думал он. – Принадлежать-то она будет мне. Мне даже приятно сознавать, что мою женщину кто-то считает совершенством и навязывает свое мнение всему миру.» Поэтому он улыбался туманящемуся взгляду Аргенты и усмирял неистовое желание ее тела, спокойно и лениво повторяя про себя: «Она будет моей».

Песни Лантека казались ярлу Тронхильда смешными. Это были вздохи, тогда как он точно знал, что женщины уважают силу. И он не думал, будто что-то может стоять на его пути. Пусть она со странной улыбкой слушает песни, или обрывки песен, или их жалкие подобия, повторяемые по мере скромных способностей разным заезжим людом. Пусть тешится, потому что это не любовь. Она будет любить его... Потому что не дура же она, чтобы выбирать между мужчиной, способным швырять короны к ее ногам, и жалким трубадуром, влачащимся где-то далеко.

А Аргента молча шла меж расставленными ей силками. Берни Вилко постепенно становился частью ее жизни. Ее пугала и ей льстила его репутация сердцееда, и, хотя ей все еще было немного дико думать, что придется делить ложе с этим большим и опасным хищником, мысль о браке все основательнее укладывалась в ее голове. Она свыклась с тем, что быть ей леди Тронхильда, и полагала, что станет хорошей леди. Во всяком случае, браку ничто не препятствовало. Было ли это любовью? Еще нет, но это уже было внутренним согласием. Чего-то не хватало? Полного доверия? Доверие требует зрелой силы духа – странно ли, что юная Аргента не была готова доверять? Где-то вдалеке трубадур щедро рассыпал алмазы своей души, и она собирала их и повторяла их шепотом не ради певца, который и виден-то из-за своих слов не был, но ради себя, ради воспитания чувств и установления правил жизни. «Ты тоже так чувствуешь? – молча спрашивала она, встречая ищущий взгляд Берни Вилко. – Может, ты не находишь слов? Или ты выше слов?»

Что настораживало ее, что заставляло ускользать, уклоняться от прямого согласия, когда Вилко намекал, что уже достаточно продемонстрировал свою верность дому Монгро и ходу назад не даст? Все было так, но как будто чего-то не хватало. Быть может, решительного толчка?

Принцессы жили теперь врозь, в разных комнатах, потому что рассорились. Аргента подозревала, что истинной причиной ссоры были ревность и зависть ее сестры, чувствовавшей себя обойденной. Она знала, что Анна в отчаянии, но отнестись к ней с пониманием не могла. Анна всегда была голосом разума, ее цинизм лежал в основе их девичьего мира, и Аргента терялась, видя, как терзается неразделенной страстью ее сестра.

Таким образом, Аргента осталась одна. Никто не знал, что у нее на душе. Вначале ей было отчаянно тяжело – никто не мог дать ей совета, идущего от сердца. А потом она привыкла и пошла в этой тьме на любовь, как на свет.

* * *

– Мне очень жаль, Аргента, – сказал Вилко. – Мне правда, жаль, что я приношу вам дурные вести. Кажется, вы знали Корнелия: герцог говорил, он бывал в вашем доме. Мы потеряли его армию, в этом нет теперь никаких сомнений.

Аргента опустила голову. Она помнила Корнелия, хоть и не знала, что он за человек. Память накладывала на нее скорбные обязательства, даже если бы Корнелий не был ее сильным союзником.

– Как это могло случиться?

Вилко помолчал. Не по его вине пришлось ему играть в этом деле некрасивую роль.

– Вы же знаете... Я не смог за ними вернуться.

Она знала – это было правдой. Он потерял две трети своих кораблей; самого его, тяжелораненого, едва вытащили из боя верные люди. Он потерял три четверти своей ватаги, но самое главное – он потерял корабли. «Лучше бы меня убили!» – вырвалось у него. Его корабли, его гордые лебеди, его свирепые драконы. Он видел, как они горели, подожженные солдатами Польдека, и его сердце разорвалось на кусочки и сгорело там же, в черном смолистом дыму. «Теперь он мой личный враг!» – заявил он герцогу Монгро.

– Их поглотила пустыня, – сказал Вилко Аргенте, глядя на пробор ее склоненной головы. – Это нехорошая смерть, и никому бы я ее не желал. Песок и солнце. Без воды. Меньше всего я хотел потерять армию Корнелия. Без Корнелия... в общем, у нас нет шансов свалить Польдека.

– Могло ли произойти чудо? – спросила Аргента. – Чудом они могли выжить?

Вилко покачал головой:

– Я не верю в чудеса, когда дело касается жизни и смерти. Чудо может спасти человека. Но – армию?!

Аргента встала, сжав руки, прошла по комнате, чувствуя себя как на привязи из-за неотрывно следящих за ней глаз Берни Вилко.

– Да вот еще что, – добавил тот после благопристойной паузы. – С Корнелием был этот ваш трубадур, Лантек. Я ведь говорил, что отослал его в Амроккин с пакетом?

Аргента кивком головы дала понять, что и эта весть принята ею.

– Мне жаль, что вы лишились ваших песен.

Принцесса остановилась у окна, отдавая дань скорби и чувствуя за спиной Вилко – воплощенное сочувствие.

– Мне никогда не нравился этот парень, – сказал Вилко с подкупающей искренностью, –но он что-то значил для вас?

– Он присягал мне, – ответила Аргента голосом сухим, как пепел. – Он мечтал совершать подвиги. Он служил мне всем сердцем.

Вилко подозрительно посмотрел на ее ресницы, но слез там определенно не было. Тогда он решился.

– Аргента, – сказал он. – Вокруг стало все шатко, но Тронхильд стоит и стоять будет. Я люблю вас, выходите за меня. Нет от вас сейчас никаких политических выгод – да и черт с ними. Я не стал бы свататься, если бы не любил вас.

– Да, – ответила Аргента. – Может быть. Наверное.

* * *

Никто не мог предположить, что известие о поражении Вилко свалит старого Монгро, однако так и случилось. Как будто его здоровье держалось одной надеждой на возвращение домой, и когда рухнула эта надежда, жизнь вытекла из него, как из дырявой бочки. Принцессы всхлипывали у его постели. Вилко слонялся неподалеку, возле окна, неназойливо напоминая о своем присутствии.

– Фрайна больше нет, – с трудом произнес Монгро. – Здесь нельзя оставаться. Я ухожу. Умираю. Иди замуж, дочка. Вилко позаботится о тебе и об Анне.

Вилко у окна не расслышал, что ответила Аргента, но, рассудив логически, решил, что решение принято в его пользу.

* * *

Церемония похорон во Фрайгорне была скромной. Потрепанный священник, обретавшийся здесь еще с бароновых времен, прочитал над телом молитву, и герцога опустили в яму рядом с его другом бароном Фрайном, напоровшимся в походе на шальную стрелу. Могила вышла неглубокой: сплошной мукой было долбить этот каменистый грунт.

Анна плакала, закусывая тонкие белые пальцы, чтобы сдержать слезы. Но сестра ее стояла рядом прямая, как клинок, холодная, как лед, и многие взгляды, миновав ее, возвращались к ней снова и снова. «Это – хозяйка», – решили для себя многие, кому с утратой господ и предводителей некуда стало идти. И когда тяжелый валун отметил место захоронения ее отца, кто-то первый подошел и положил свой меч к ее ногам. «Благодарю», – сказала она, и ничего больше, как будто одела ее ледяная броня. И тогда все люди Монгро поступили так же, хотя кому-то и суждено было об этом пожалеть.

Вилко слегка растерялся. Он возлагал большие надежды на ее беззащитность и отчаяние, и рассчитывал, что она примет единственно верное решение – быстро выйдет за него замуж.

* * *

Аргента уединилась у себя. Ей необходимо было здраво все обдумать и сделать верный шаг. Ни отца, ни Фрайна больше не было. На Анну надежды никакой, о ней самой бы кто-нибудь позаботился. Все, на кого она могла рассчитывать, не платя ничем, умерли, и она приняла присягу тех, кто искони служил дому Монгро, а также пиратов Фрайна. Но присяга эта была принесена на похоронах под влиянием минуты. Она усмехнулась: вот как действует на людей смерть значительного лица. Они стремятся как можно скорее хоть кем-то заменить его. Она приняла присягу, а значит, взяла на себя ответственность. Но Аргента сомневалась, что сумеет удержать в повиновении эту ораву. Они скоро припомнят ей, что она женщина, и обвинят ее в этом. Либо гибель... либо... ей припомнилась та женщина, что в первый вечер принесла им чистые платья.

За окном темнело. Она стояла возле его амбразуры, зябко обхватив себя за плечи. «Пожалуй, – решила она, – я выйду замуж за Вилко». Она произнесла это вслух, но почему-то фраза ей не понравилась. Возможно, она и хотела бы выйти за Вилко, но не так. Она не хотела, чтобы ее заставляли обстоятельства. Ей впервые приходилось принимать настолько серьезное решение. Вероятно, ей было бы легче, если бы Вилко сватался к Анне. Та вышла бы за него, и он увез бы их обеих в свой могучий Тронхильд, где их ждала спокойная жизнь. Как ей необходим был чей-то совет!

«Нас, в конце концов, двое!» – подумала он и направилась к Анне. Ей нужен был толчок, чтобы решиться направить свою судьбу, как будто судьба была норовистой лошадью. Но, открывая дверь, она и предположить не могла, куда через секунду свернет ее судьба. А когда дверь распахнулась, она увидела Анну в объятиях Берни Вилко. Она громко и беззлобно рассмеялась и, хлопнув дверью, ушла. Цена любви вышла невысока.

* * *

Вилко думал, что ему часами придется ждать возможности объясниться с Аргентой, и был поражен тем, что она приняла его сразу же. Он был в бешенстве, потому что Анна учинила ему истерику, и потому, что все получилось так глупо.

Однако Аргента обошлась без истерик, а Вилко не был наблюдателен настолько, чтобы догадаться, насколько все на самом деле хуже. Он твердо усвоил, что лучшая защита – это нападение, и был готов встретить любые ее упреки ощетинившись, но она... что, улыбалась? Похоже было, что он оставил девушку из шелка, а она в одну ночь стала женщиной из стали.

– Может, съер Вилко, вам следовало сделать предложение моей сестре?

Он помялся для виду, а затем заговорил горячо и быстро, надеясь, что это звучит искренне. Женщины ведутся на искренность.

– Аргента, принцесса Анна мне не нужна. Вы слишком благородны, вам не понять. Иногда мужчина и женщина дают друг другу то, в чем оба нуждаются, и обходятся при этом без клятв.

– О нет, – сказала Аргента, легко прерывая его речь, чего прежде себе не позволяла. – Я все понимаю. Вы что же, все еще просите моей руки?

– Да! – рявкнул Вилко. – И настойчивее, чем когда-либо.

– Забавно... – она помолчала. – Вы поклянетесь защищать меня и обеспечить меня, умереть в моих интересах, но не быть мне верным? Всегда найдется какая-нибудь Анна?

– Жениться на Анне вы меня все равно не заставите, – храбро заявил он. – Мне нужны только вы. Другие... верно, всегда найдутся.

Она сидела перед ним в деревянном кресле с прямой спинкой, вызывающе желанная, цветущая, сильная, и как будто бы в броне и в шлеме. Вилко подумал, что сейчас самое время перейти на мягкий вкрадчивый тон.

– Подумайте о себе, Аргента, – сказал он вполголоса. – Все, чему с вами быть, решается сейчас.

– Отныне и навсегда я буду думать только о себе, – отозвалась она. – Больше не о ком.

– Вы совершите большую ошибку, – в голосе его зазвучала безнадежность, – если откажете мне из-за этой сиюминутной глупости. У меня были сотни женщин, и я никогда не скрывал этого, но женой на всю мою жизнь я желаю назвать только вас.

– Я польщена, – ответила Аргента. – Тем более, что я и не собиралась вам отказывать.

Смысл этих слов должен был осчастливить его, но что-то тут было не так.

– Мы можем обвенчаться хоть сегодня, – продолжила она. – За одним «но». Брак будет фиктивным. Меня от вас тошнит.

– На кой мне черт тогда... – он осекся и замолчал, увидев, как она на него смотрит.

Он понял. Коса нашла на камень. Ни одна другая женщина на свете не позволила бы себе вытирать о него ноги. В какой-то миг ему нестерпимо захотелось схватить ее за волосы, опрокинуть на пол, тут же, по-звериному, овладеть ей, показать ей, кто здесь хозяин, и уйти, оставив ее, плачущую и растерзанную. Но он тут же понял, что ни слезинки он так у нее не вырвет, что она просто встанет и шагнет в окно. А смерти ее он не хотел. Он бы умер, вырывая ее у смерти. Он продолжал смотреть на нее, и бешенство сменялось восхищением. Равная. Ему еще предстояло узнавать ее.

– Вы не согласны?

– Ну почему же... – медленно сказал он. – Вы имеете за собой военную силу и кое-какие претензии на земли метрополии. Как моя жена, вы обязаны поддерживать меня мечами ваших людей. Этот брак мне выгоден.

Глаза его сузились, и та часть натуры, что бушевала, вырвалась вперед.

– А что касается постели, так не обольщайтесь мыслью, что сумели мне досадить. Я легко найду любых женщин, способных доставить мне такие удовольствия, какие вы по невинности и представить себе не можете. – Он наклонился к ней так низко, что она почувствовала его дыхание, и отчетливо и тихо сказал: – Приползешь.

Они обменялись улыбками, словно пощечинами.

За дверью он остановился поразмыслить. Все складывалось не так уж безнадежно. Она поедет с ним в Тронхильд, где он сам – закон. Она будет в полной его власти. И он ее сломает. Она выбрала его во враги? Она узнает, что такое война. Он ей покажет.

* * *

Священник обвенчал их в тот же день, а брачную ночь Вилко провел с Анной.