Пустота в хорошие руки

Пустота в хорошие руки

1. Шкаф, в который не влезла швабра

Каждое утро, без двадцати семь, дядя Толя спускался в подвал № 4 и пересчитывал тех, кого не бывает.

Пересчитывал по журналу — толстой тетради в клеёнчатой обложке с надписью маркером: «МУП „Забытые и Выдуманные“». Если кто-нибудь спрашивал, что такое МУП, дядя Толя отвечал: «Место Учёта Придуманных».

На двери, под табличкой «Посторонним вход воспрещён», висела ещё одна, от руки:

Приём по вопросам существования — круглосуточно.

По вопросам несуществования — после обеда.

Дверью не хлопать: некоторые жильцы осыпаются.

— Тримур, — сказал дядя Толя, открыв журнал.

На тёплой трубе зашевелилось что-то рыжее, полосатое и большое. Это был кот. Голов у кота было три.

— Здесь, — промурлыкала левая голова, Мур.

— Труба еле тёплая, — проворчала правая, Бур. — Я буду жаловаться.

Средняя голова, Жмур, спала. Жмур вообще почти всегда спал, а когда просыпался, говорил такое, после чего остальные головы полдня молчали.

«Тримур, — записал дядя Толя. — Головы: три. Жалобы: одна». Подумал и исправил на «две». Бур обычно жаловался за двоих.

— Генерал Картонка.

С верхней полки щёлкнули картонные каблуки.

— Гарнизон на месте! — доложил Генерал. Ростом он был с пакет кефира, а вырезан когда-то из коробки от телевизора «Рубин». — За ночь противник не обнаружен. Обнаружена капля.

— Это не капля, — обиженно сказали снизу. — Это осадки.

Под полкой висела туча размером с вязаную шапку, сизая по краям. Мороську придумала когда-то девочка, которая боялась грозы: ей хотелось, чтобы гроза тоже чего-нибудь боялась. Мороська боялась многого. Но больше всего — что её назовут тучкой.

— Осадки, — согласился дядя Толя и подвинул под неё блюдце в чернильных пятнах: расстроившись, Мороська капала чернилами. — Только Генерала не намочи.

— Петлик.

— Здесь, — тихо ответили с края стола. — Все на месте.

Петлик был сшит из старой варежки, ниток и двух пуговиц так давно, что сам не помнил кем. Зато он помнил всех остальных: кто когда появился, кто что любит и кому что обещали. «Два раза проверить — не один раз забыть», — говорил Петлик.

— Жуф.

Из-за котла, жужжа и постукивая колесом, выкатился Жуф.

Больше всего он был похож на старый пылесос «Ракета» — круглый, на колёсиках. Только вместо шланга у него была шея: длинная, гофрированная, как у жирафа. На макушке торчали два рожка из бельевых прищепок, а посередине смотрел один большой карий глаз, будто его одолжили у плюшевого медведя и забыли вернуть. Одно колесо постукивало: так-так, так-так.

— Подвал убран! Пыль втянута. Ночной шорох из-под третьей трубы — втянут. Крышечка от лимонада — найдена!

На кончике гофры блеснула жёлтая крышечка. Жуф собирал всё блестящее.

— Шею покажи, — сказал дядя Толя.

Синяя изолента на гофре отклеилась краешком. Дядя Толя достал из кармана ватника новый моток — в карманах у него было всё, кроме пустоты, — и, ворча про некоторых, кто лазит под трубы без спросу, замотал в три оборота.

Последним, карандашом на полях, в журнале был записан Пуф. «Чей — Жуфа».

Все знают, что дети иногда придумывают себе друзей. Если придумывать долго, всерьёз, каждый день, друг однажды берёт и получается. Так когда-то получился Жуф. Его придумал семилетний мальчик с пятого этажа, которому было страшно засыпать: под кроватью шуршало. Мальчику нужен был кто-нибудь, кто втянет этот шорох, как пыль. Таких, как Жуф, дядя Толя называл выдумышами.

Считается, что придумывать умеют только дети. Но Жуфу об этом никто не сказал. И долгими подвальными вечерами он придумал себе маленького друга и помощника — такого же, как он сам, только поменьше. Чтобы тоже жужжал: «Жжжуф!»

Получился Пуф.

Он был размером с большой чайник, круглый и чуть приплюснутый, будто на него однажды сели. Колесо у него было одно, да и то наискосок, поэтому ездить прямо Пуф не умел, а поворачивал так: скок! — и уже смотрит в другую сторону. Шланг вырос не спереди, а сбоку. Рожок-прищепка — один. Глаза — две разные пуговицы, пришитые на разной высоте, отчего Пуф всегда выглядел слегка удивлённым. А когда Жуф впервые попросил его сказать «жжжуф», Пуф подумал и сказал:

— Пуф.

Так его и назвали.

— Сегодня он дежурный по шкафу, — объявил Жуф и подтолкнул Пуфа гофрой. — Давай, как я учил. Дверцу открыть, пыль втянуть. Жжжуф!

Шкаф у входа был старый, фанерный, с полками и узким отделением для швабры. Пуф подкатился к нему, скок, и прицелился шлангом.

— Не так, — сказал Жуф. — Ниже. Нет, выше. Колесо держи!

— Я держу.

— Ты его вбок держишь!

— Оно у меня вбок растёт.

Пыли в шкафу было немного. Зато пустоты — много. Она стояла между полками без всякого дела, как будто ждала автобуса.

— Тут лишнее, — сообщил Пуф.

— Вот и убирай!

Пуф вдохнул. Получилось не «жжжуф», а долгое «ффф-ф», будто кто-то тянет через трубочку последний глоток компота. Дверца качнулась, банки звякнули. И больше ничего.

— Готово, — сказал Пуф. — Стало аккуратно.

Дядя Толя взял швабру и сунул её в шкаф — так же, как совал каждое утро последние тридцать лет.

Швабра не влезла.

Швабра была та же самая, шкаф снаружи — тоже. Но внутри всё подвинулось поближе друг к другу, на целую ладонь. Как люди в лифте.

— Пуф, — сказал дядя Толя.

— Я убрал лишнее, — с достоинством ответил Пуф.

— Лишнее — что?

— Пустое.

— Пустое — не мусор.

— А зачем оно тогда лежит?

Дядя Толя открыл рот, подумал и закрыл. Ответа у него не нашлось. Жуф свернул шею кольцом — он всегда так делал, когда ему было неловко.

— Он научится, — быстро сказал Жуф. — Я научу. Пуф, смотри, надо вот так: жжжуф…

Но Пуф не смотрел. Он икнул, скок, развернулся к деревянному ящику у противоположной стены — и пуф! — выдохнул прямо в него. Крышка подпрыгнула и хлопнула.

В ящике дядя Толя держал запасные гайки. Он сунул туда руку — не достал. Сунул по плечо — не достал. Лёг на пол и заглянул: гайки блестели далеко внизу, как монетки на дне колодца.

— Так, — сказал дядя Толя с пола.

Потом встал, отряхнул колени и записал в журнал:

«Шкаф — укоротился. Ящик — углубился. Причина — Пуф. Меры — не придумал».

А потом налил из термоса шиповника. Себе — в крышку от термоса, остальным — в Жуфовы крышечки, Петлику — в напёрсток. Так в подвале было заведено: сначала всех пересчитать, потом всех напоить.

Пуф выпил свою и сразу покатил к Мороське.

— Хочешь, я у тебя уберу? У тебя под блюдцем пусто.

— Не надо! — хором сказали Мороська, Генерал и Жуф.

Пуф не обиделся и покатил к Тримуру — предложить ему.

«Вот ведь, — подумал дядя Толя. — Сказали ему, что всё испортил. А он опять идёт помогать». Жуф смотрел туда же и почему-то свернул шею кольцом.

В половине девятого в дверь вежливо постучали, три раза. Так стучал только Ринат Ильич.

Выдумыши замерли. Тримур сделал вид, что он батарея. Генерал — что он коробка. Мороська — что она пятно на потолке. Получалось хорошо: если не присматриваться, взрослые видят то, что ожидают увидеть.

Ринат Ильич, начальник ремонтной бригады, был аккуратный, в оранжевой жилетке.

— Доброе утро, Анатолий Петрович. Я с бумагой.

Бумага была с печатью. Дядя Толя надел очки.

— С понедельника меняем трубы, — сказал Ринат Ильич. — Все. Им по пятьдесят лет. Будем вскрывать, варить, пыль столбом. Так что к понедельнику подвал освободить. Хранить тут ничего нельзя.

— А жить? — спросил дядя Толя.

Ринат Ильич посмотрел на него внимательно. Шуток он не любил, но и над чужой серьёзностью никогда не смеялся.

— Жить, Анатолий Петрович, тем более.

Ринат Ильич ушёл. Дверью он, конечно, не хлопнул.

Ремонт был нужен: девяти этажам людей нужна горячая вода. Ринат Ильич был прав. Но тем, кто сейчас притворялся батареей, коробкой и пятном на потолке, нужен был дом.

Выдумыши ожили.

— Передислокация! — объявил Генерал и выхватил картонную саблю. — С сохранением личного состава!

— А там будет тепло? — спросил Мур.

— Нас вообще никто не спрашивал! — возмутился Бур.

Жмур открыл глаза.

— А куда? — спросил он.

И все замолчали. Даже Бур.

Петлик забрался на журнал и шёпотом, по списку, проверил, все ли здесь. Все были здесь. Пока.

Дядя Толя долго сидел над тетрадью. Потом вспомнил: Димка Лапин с пятого этажа. Тот самый, что в детстве водил по двору пылесос на верёвочке, хотя никакого пылесоса никто не видел. Вырос, говорят, в администрации помещения считает. А мать его до сих пор живёт на пятом, и Дима ездит к ней по вторникам.

Был как раз вторник.

Дядя Толя взял ручку и записал — ровно, как пишут про протечку:

«Переезд. Куда — неизвестно».

2. Жуф, там шуршит

Дмитрий Лапин знал, как открывается дверь третьего подъезда: ручку потянуть на себя, а коленом толкнуть под замок — не сильно, а с уважением.

— Пап, а почему у этажей нет имён? — спросила Ася. — Вот второй пахнет капустой. Значит, Капустный.

Ася была в отца: любила порядок. Карандаши в её пенале лежали по цвету, и у каждого была своя история: красный когда-то был пиратом, а зелёный, с обломанным кончиком, — начальником полярной экспедиции.

Сам Дмитрий работал в городской администрации и знал, сколько в районе скамеек, фонарей и кладовок и чьи они. Ася считала это почти волшебством. Дмитрий — порядком.

На площадке Капустного этажа их ждал дядя Толя.

— Лапин, — сказал он. — Стояк у вас на пятом подтекает, между прочим. Мать говорила? Не говорила. Я так и знал. — Он покосился на Асю. — Дело есть, Дима. Не по стояку.

Он рассказал про ремонт и про бумагу с печатью.

— Если надо вывезти вещи, найдём склад, — сказал Дмитрий. — Муниципальный, сухой.

— Не вещи, — сказал дядя Толя. — Жильцы. Им дом нужен. На складе они выцветут. Без дома они сперва тише говорить начинают. Потом бледнеют. А потом смотришь — варежка и варежка. Коробка и коробка.

Дмитрий ничего не понял. Но видел, что дядя Толя не шутит. Дядя Толя вообще никогда не шутил, разве что в журнале.

— Пойдём, покажу. Только дверью не хлопай.

В подвале было темно и тепло, пахло трубами и шиповником. Лампочка над входом горела вполсилы. Из темноты, из-под самой дальней трубы, зашуршало.

Нехороший это был шорох. Сухой, долгий, как будто кто-то большой медленно ползёт по газете. Ася схватила отца за рукав.

И Дмитрий сказал — сам не понял, откуда это взялось, — тихо и привычно, как говорил когда-то каждый вечер:

— Жуф, там шуршит.

Из темноты ответили:

— Жжжуф!

И стало тихо. Так тихо бывает только в комнате, где больше нечего бояться.

Потом застучало — так-так, так-так, — и под лампочку выкатился пылесос. Старый, круглый, с гофрированной шеей, двумя прищепками на макушке и одним большим карим глазом. На шее — синяя изолента.

Пылесос посмотрел на Дмитрия снизу вверх и моргнул.

Дмитрий тоже моргнул. Он попытался подумать что-нибудь разумное — игрушка, робот, — но разумное не думалось. Потому что этот глаз он знал. Он сам когда-то решил, что глаз будет один, «чтобы смотрел внимательно». И прищепки придумал сам: у мамы на балконе их было много.

— Димка, — сказал пылесос с моторным дребезгом. — Ну ты и вымахал.

— Жуф, — сказал Дмитрий.

Больше он ничего сказать не смог. Все вопросы, которые приходили в голову, были глупые: «Ты настоящий?», «Ты всё это время был здесь?», «Ты меня помнишь?». Ответ на последний он уже знал.

Жуф подкатился ближе и деловито осмотрел его ботинки.

— Грязь. Можно?

— Можно.

Жжжуф — и ботинки стали чистыми.

Ася смотрела на них обоих, открыв рот. Потом закрыла рот, достала блокнот и записала дату.

— Ты здесь… живёшь? — спросил наконец Дмитрий.

— Работаю, — поправил Жуф и выпрямил шею. — Старший по уборке. Подвал, трубы, ночные шорохи. Ты вырос, а я сюда переехал: тут работы больше. И друзья. — Он не сумел спрятать гордость. — И вот. Я тоже кое-кого придумал.

Из-за его колёс, скок, выглянул маленький бачок с одним колесом и двумя пуговицами на разной высоте.

— Пуф, — представился бачок. — Меня придумал он. А тебя кто?

— Меня… никто. Я сам.

— Как это — сам?

— Люди так, — объяснил Жуф. — Сами получаются.

— Неудобно, — посочувствовал Пуф.

Дмитрий присел на корточки, чтобы оказаться с ними вровень.

— Ты кого-то придумал? Сам?

— А что, — сказал Жуф, — только вам можно?

Дмитрий засмеялся — впервые за этот вечер.

— Пап, — шёпотом позвала Ася. — Это кто?

— Это мой… Это мой Жуф.

— Свой, — поправил Жуф. Без всякой обиды, как поправляют перепутанную в слове букву. — Но тебе я рад. Честно.

Дмитрию захотелось обнять его, как когда-то, за шею. Но он вдруг подумал, что не знает, принято ли это теперь. Двадцать семь лет Жуф жил здесь без него: работал, дружил, придумал Пуфа. Дмитрий про эту жизнь не знал ничего.

И протянул ему руку.

Жуф подумал и пожал её прищепкой.

Дядя Толя показал им журнал. Дмитрий листал его, как любую ведомость. Ведомость, правда, была странная.

«Мороська. Капает чернилами, если расстроится. Блюдце — под неё. Генерала над ней не ставить».

«Петлик. Помнит все дни рождения. Свой забыл. Назначили: первое марта».

«Генерал Картонка. Боится сырости. Никому не говорить».

— У вас тут ведомость хранения, — сказал Дмитрий. Профессиональная привычка.

— Не хранения, — сказал дядя Толя. — Тут никто не хранится. Тут живут.

Ася заглянула отцу через плечо.

— Пап. Тут не написано, что где лежит. Тут написано, кто где спит.

Дмитрий закрыл журнал.

— Хорошо. Тогда по порядку. Составлю требования к помещению: площадь, тепло, сухость. И найду подходящее.

— Лучше спросить, — сказала Ася.

— Это и есть требования.

— Нет. Требования — это что им нужно. А спросить — это чего им хочется.

— А какая разница?

Ася подумала.

— Мне нужно ложиться в девять, — сказала она. — А хочется — нет.

Дмитрий посмотрел на неё, потом на Жуфа. Достал блокнот, разделил страницу чертой и надписал: слева — «Нужно», справа — «Хочется».

— Генерал, что вам нужно?

— Сухость! — отчеканил Генерал с полки. — Абсолютная.

— Мороська?

— Дождь. Хотя бы маленький. Я всё-таки атмосферное явление.

Дмитрий записал оба ответа один под другим и понял: склад не подойдёт. Ничего обычного не подойдёт.

3. Нужно и хочется

Совет жильцов собрали на следующий вечер.

— Значит, так, — сказал Дмитрий. — Колонка «Нужно». Колонка «Хочется». По очереди.

Тримуру было нужно тепло. Но какое?

— У трубы, — сказал Мур. — Чтобы Петлику было где греться.

— У окна, — сказал Бур. — Чтобы солнце. И чтобы никто не лез.

— Петлик и так лезет.

— Вот именно! Три лежанки. Каждой голове по одной.

— У тебя одно туловище, — заметил Дмитрий.

— Это ты так считаешь.

Жмур приоткрыл глаз.

— Одну, — сказал он. — Но большую.

И закрыл. Ася записала: «Одну, но большую» — и подчеркнула.

Генералу требовались сухость и обзор — «на случай неприятеля». Какого неприятеля, Генерал не уточнил, но был к нему готов. Мороське — угол, где можно дождить: «Чтобы никому не капало. И чтобы красиво». На этих словах Генерал отодвинулся от неё на полполки. Петлику — полка и доска, на которой будут написаны все имена: «Чтобы с порога было видно: все дома».

— Жуф?

— Нужно — чтобы было где ездить. Пол ровный, без порогов. А хочется… — Жуф покосился на подвальное окошко под потолком: мутное, в нём были видны только чьи-то ботинки. — Город хочется посмотреть. Не ботинки. Целиком.

— Пуф?

— Я хочу сам, — сказал Пуф.

— Что — сам?

— Пока не решил. Но сам.

Дядя Толя заглянул в блокнот, хмыкнул и потянулся к правой колонке с ручкой.

— Баловство это всё. Город, красиво, обзор… Пиши, что нужно: сухо, тепло, крыша. Остальное вычеркни.

Ася накрыла колонку ладонью.

— Не вычеркну.

— Да кто ж им всё это…

— А вы когда-нибудь хотели чего-нибудь просто так?

Дядя Толя открыл рот и закрыл: второй раз за неделю ему не нашлось что ответить. Больше он в блокнот не лез.

Весь следующий день Дмитрий искал. Это он умел.

Сначала нашёлся гараж — сухой, но холодный и без окна. Генерал был в восторге, Тримур — нет, а Жуф посмотрел на железные ворота и ничего не сказал. Дмитрий вычеркнул гараж сам.

Потом нашлась кладовка в соседнем доме — пустая, тёплая, даже с окошком.

— По документам она ничья, — сказал Дмитрий, сверяясь с папкой. — А на самом деле…

На самом деле там стоял велосипед. Детский, с наклейкой-динозавром на раме.

— Он же один, — сказала Ася. — Ему тут просторно.

— Это его кладовка, — сказал Дмитрий. — Кто-то здесь держит свой велосипед и за ним придёт. Нельзя занять чужое место только потому, что оно пустое.

Он аккуратно прикрыл дверь.

А Жуф тем временем решил доделать Пуфа.

Не переделать — Жуф никогда бы так не сказал. Доделать. Чтобы Пуф ездил прямо, убирал пыль, а не что попало, и чтобы на новом месте никто не спросил: «А это у вас что, бракованное?»

Под котлом у Жуфа хранилась коллекция блестящего. Он достал оттуда самое лучшее — колёсико от игрушечной машинки, хромированное, с резиновым ободком. Жуф берёг его три года.

— Вот. Подставляй бок. Будет два колеса — будешь ездить прямо. Как я.

Пуф посмотрел на колёсико одним глазом, потом другим.

— Я не просил.

— Так я же для тебя!

Колёсико прикрутили к боку проволокой. Дядя Толя помогал и ворчал: смотреть, как что-то делают криво, когда можно ровно, он не умел. Пуф стоял смирно. Потом поехал.

Ехал он теперь и правда прямо. Прямо в ведро.

Бум!

Его «скок» больше не получался: второе колесо держало, как прищепка штанину. Пуф подал назад — и въехал в ящик. Вперёд — опять ведро.

— Ну вот, — сказал Жуф. — Уже лучше. Привыкнешь.

— Прямо — это куда? — спросил Пуф, упираясь в ведро.

— Ну… вперёд.

— Там ведро.

— Объедь!

— Чем?

Ася подняла ведро и отставила в сторону. Ничего не сказала, только посмотрела на Жуфа. И Жуф отвернулся к трубе, будто услышал там новый шорох. Никакого шороха там не было.

А вечером Ася вспомнила про библиотеку.

Районная библиотека была через двор, на первом этаже соседнего дома. Ася ходила туда на кружок поделок, пока кружок не закрыли.

— Там мастерская пустая, — рассказывала она. — С окном. И верстак — огромный!

Дмитрий позвонил заведующей. Да, мастерская свободна. Нет, она ничего не обещает и не очень поняла, кого он собирается туда селить. Пусть приходят завтра после трёх — там видно будет.

— Только Пуф там всё перепутает, — вздохнул Жуф. — Я его ещё не до конца…

Он не договорил. Пуф стоял рядом, с прикрученным колесом, и смотрел на него обоими глазами сразу.

— Без Пуфа — никуда, — отрезал дядя Толя. — Я жильцов по одному не переселяю. Все — так все.

4. Колесо

Вера Андреевна оказалась невысокой и быстрой, в вязаной жилетке и с карандашом за ухом. Посмотрела на гостей, а дольше всего — на большую сумку дяди Толи: из сумки торчала гофрированная шея с прищепками.

— Это кто?

— Жуф, — сказал Жуф.

Вера Андреевна помолчала.

— Колёса вытирайте, — сказала она наконец. — У нас паркет.

Мастерская была в конце коридора, за белой дверью с табличкой «Кружок „Умелые руки“». Дмитрий прошёл её шагами: пять в длину, три в ширину. Одно окно, под ним батарея. В углу старая раковина. Вдоль стены — верстак, широкий и тёмный, как пристань.

— Пять на три, — сказал Дмитрий. — Минус верстак.

— Верстак не трогать, — сразу сказал дядя Толя. — Дубовый. Таких теперь не делают.

Он подошёл к окну, потрогал раму.

— Окно, значит. Одно. А мыть его кто будет?

Ему никто не ответил: все были заняты планом.

Дмитрий начертил свой за пять минут: шесть одинаковых отсеков, вдоль стены проход. Ровно, честно, всем поровну.

— Один отсек на троих?! — возмутился Бур.

— И проход узкий, — сказал Жуф. — Ни развернуться, ни разогнаться.

Ася нарисовала дворец. В середине — фонтан для Мороськи, вокруг — башенки, и самая высокая, с флагом, для Генерала. Прямо у фонтана.

— Фонтан?! — Генерал схватился за саблю. — Рядом с картоном?! Да это диверсия!

— А мне нравится, — тихо сказала Мороська.

Ася посмотрела на свой фонтан. Он был самым красивым местом на всём рисунке. Она его стёрла.

Дмитрий посмотрел на свой план. План был очень хороший. Жить в нём никто не хотел. Он вырвал листок, сложил и убрал в карман — выбрасывать планы он не умел.

— Ладно. Рисуйте сами. Каждый — своё.

Ася чуть помедлила и высыпала на верстак весь свой пенал, разложенный по цветам.

Пока все рисовали, Пуф отправился осматривать углы. Ему было интересно, что там, за верстаком. Там было много пусто.

С прикрученным колесом он мог ехать только прямо. А прямо, как выяснилось, всегда стоит ведро. Ведро упало, за ним швабра, а за шваброй со стола съехала стопка книг. Вера Андреевна подпрыгнула.

Жуф кинулся к ней, свернув шею кольцом.

— Простите! Он нечаянно! Он у нас… недоделанный. Я его доделаю, честное слово. Вот колесо уже поставили, ещё чуть-чуть…

Все замолчали.

Пуф не стал разворачиваться. Он так и стоял посреди рассыпанных книг.

— Я не недоделанный, — сказал он. — Я Пуф.

Помолчал и добавил:

— Сними.

Жуф посмотрел на колёсико. Лучшее в коллекции, три года берёг. На проволоку. На две пуговицы, пришитые на разной высоте. На Димку у окна, которому сам же во вторник сказал: «Свой».

Он вытянул шею, прихватил гофрой проволоку и — жжжуф! — втянул. Проволока соскочила. Колёсико звякнуло о паркет и укатилось под верстак. Жуф не стал его доставать.

Пуф качнулся, нащупал своё единственное колесо — и скок! — развернулся. Сам, по-своему.

Жуф повернулся к Вере Андреевне. Шея у него была прямая.

— Это Пуф, — сказал он. — Он со мной. Поворачивает вот так. И сам решает куда.

— Ловко, — сказала Вера Андреевна, собирая книги. — Мне бы так между стеллажами разворачиваться.

У двери мастерской был высокий порожек. Пуф подъехал к нему, примерился и оглянулся.

— Подсадишь?

— Если хочешь, — сказал Жуф.

— Хочу.

Жуф подставил гофру, Пуф заехал на неё, как на горку, и перевалился через порог. С той стороны донеслось короткое «пуф» — в нос, как всегда, когда у него что-нибудь получалось. Жуф ничего не сказал. Колесо у него постукивало чуть быстрее обычного: так-так, так-так.

Дмитрий видел всё это от окна. И вспомнил, что вчера вечером записал на последней странице блокнота: «Жуфа — к нам?»

Он подошёл и присел рядом.

— Слушай. Я тут хотел… Нет. Я спрошу. Хочешь к нам? Насовсем. У нас тепло.

Жуф посмотрел на него своим большим глазом. Долго.

— Спасибо, Дим. Правда. Но я тут не один. Мне надо, чтобы все. — Он помолчал. — А город посмотреть — хочу. Потом. Когда всех устроим.

— Договорились, — сказал Дмитрий.

Он открыл блокнот и одной ровной линией вычеркнул «Жуфа — к нам?». А ниже написал: «Город. Потом. Обещал».

К вечеру на верстаке лежал новый план, общий. Каждый нарисовал своё место сам, кто как умел. Генерал — по линейке, с бойницами. Мороська — облачком, размытым по краям. Тримур — тремя почерками на одной большой лежанке. Петлик — крошечную полку и над ней доску с именами. Пуф — широкий проход, «чтобы скакать». Жуф — место у окна.

Вышло хорошо. Одна беда: в мастерскую всё это не помещалось.

Дмитрий пересчитал три раза. Мастерская должна была стать вдвое больше.

— А больше у вас ничего нет? — спросил он Веру Андреевну.

— Мастерскую берите, — сказала Вера Андреевна. — Запишу как кружок необычных поделок. Только объясните потом, кто есть кто, чтобы я никого случайно тряпкой не вытерла. А больше… Есть старое книгохранилище в подвале. Книги оттуда давно перевезли, жить там нельзя — сыро. Остались сломанный глобус и пустота.

— Пустота? — переспросил Пуф и подскочил на своём колесе.

— В основном пустота, — сказала Вера Андреевна. — Глобус в углу.

Пуф посмотрел в сторону лестницы с таким интересом, что Жуф на всякий случай сказал:

— Пуф. Только посмотреть.

— Только посмотреть, — согласился Пуф.

Места не хватало. А до понедельника оставалось два дня.

5. Дело о лишних метрах

Вечером того же дня в подвале начали собираться. Мороська старалась не плакать.

Дядя Толя по привычке сунул швабру в шкаф. Швабра не влезла. Он вздохнул и прислонил её к стене.

Асе досталось упаковать ящик с гайками. Она сунула туда руку — и не достала до дна. Гайки блестели далеко внизу.

Ася открыла журнал, чтобы отметить ящик, и увидела строчку, написанную во вторник:

«Шкаф — укоротился. Ящик — углубился. Причина — Пуф. Меры — не придумал».

Она прочитала её два раза. Посмотрела на шкаф. На ящик. Снова на строчку.

— Пап, — сказала она. — В шкафу места стало меньше. А в ящике — больше. В один и тот же день. Пап, оно ведь не пропало. Оно переехало.

Дмитрий взял рулетку. Снаружи ящик был высотой сорок сантиметров — он измерил дважды. Потом опустил ленту внутрь. Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят. Лента звякнула о дно на восьмидесяти двух.

Он приложил рулетку к Асиной линейке. Тридцать сантиметров были тридцатью сантиметрами.

— Рулетка не врёт, — медленно сказал Дмитрий. — Рулетки вообще не врут. Это я тебе как специалист по учёту говорю.

Ася присела перед Пуфом.

— Пуф. Что ты тогда убрал из шкафа?

— Пустое.

— А куда дел?

Пуф подумал.

— Выдохнул. Там было удобно.

— А можешь обратно? Вдохнуть из ящика — и выдохнуть в шкаф?

— А можно? — спросил Пуф.

И все по привычке посмотрели на Жуфа.

— На меня не смотрите, — сказал Жуф. — Его спрашивайте.

— Пуф, ты хочешь? — спросила Ася.

— Хочу.

Дядя Толя выудил гайки магнитом на верёвке, из шкафа вынули банки с краской, всех отвели подальше. Пуф подкатил к ящику, сунул туда шланг — ффф-ф. Ася заглянула и ахнула: дно было близко, рукой достать. Скок — Пуф развернулся к шкафу — и пуф!

Дядя Толя взял швабру и сунул в шкаф.

Швабра влезла. Как тридцать лет подряд.

Дядя Толя посмотрел на швабру, на шкаф, на Пуфа.

— Ну, Пуф… — сказал он.

— Так, — сказал Дмитрий. — По порядку. Надо проверить.

Проверяли весь вечер.

Выяснилось, что вдохнуть можно только пустоту. Из банки с гвоздями у Пуфа ничего не вышло: «Там не пусто. Там гвозди».

Выяснилось, что глоток у него один. «Пока не выдохну — не вдохну. Я же не чемодан».

Выяснилось, что выдыхать надо точно туда, куда договорились. Один раз Пуф отвлёкся и выдохнул пустоту из ведра не в коробку, а в открытый термос. Дядя Толя наклонил термос — ничего. Перевернул вверх дном — и только тогда издалека, со дна, прибежала тоненькая струйка шиповника.

— Колодец, а не термос, — сказал дядя Толя. — Верни как было.

Пуф вернул. После этого договорились о знаке: Ася стучит карандашом туда, куда выдыхать. Тук — сюда. Получилось с первого раза.

И ещё выяснилось, что после трёх глотков подряд Пуф начинает икать и мёрзнуть. Пустота изнутри оказалась прохладной, как погреб.

— Иди сюда, — позвал Мур. — Ты весь ледяной.

Тримур обнял Пуфа хвостом. Мур замурлыкал, Бур проворчал, что всех греть не нанимался, но подвинулся. Жмур спал, но спал теперь так, чтобы Пуфу было удобнее. Дмитрий записал: «Три глотка — отдых».

— Пап. А если в мастерскую добавить места? Из нашего подвала! Тут же всё равно…

— Подвалу место нужно. Тут Ринату Ильичу трубы менять.

— Тогда из читального зала!

— Там дети читают.

Ася нахмурилась. Дмитрий долго молчал.

— Брать можно только то, что отдают, — сказал он наконец. — Сами.

— А кто отдаст пустоту?

— Пустое отдать не жалко. Надо только попросить.

Тогда Дмитрий сделал то, что умел лучше всего: сел и написал объявление. Переписал. Ещё раз переписал. К десяти вечера оно было готово:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Жильцы домов № 7 и № 9!

Районной библиотеке требуются ПУСТЯКИ.

Принимаем пустоту из чемоданов, коробок, сундуков и прочей тары.

Тару вернём. Пустоту — с благодарностью — нет.

Внимание: после сдачи пустоты тара станет менее вместительной. Передумать можно до начала процедуры.

Суббота, с 10 до 14, вход со двора.

Ответственный — Д. Лапин (5-й этаж, бывший).

Он сам обошёл свой старый дом и повесил объявление на каждом этаже. Вера Андреевна по телефону подумала и сказала, что глобус из книгохранилища вынесет, половину пустоты отдаст, а вторую оставит под старые подшивки. Ринат Ильич долго молчал в трубке, потом спросил: «А сколько вам надо?» — и обещал подумать.

Напоследок Дмитрий вернулся к общему плану и в углу, у окна, рядом с местом Жуфа, обвёл небольшой квадрат. Подписал: «ЗАПАС».

— Это кому? — спросила Ася.

— Никому. На непредвиденное. Так положено.

— Кем положено?

— Мной, — сказал Дмитрий.

Он посмотрел на Пуфа, который спал у Тримура под боком.

— Может получиться, — сказал он.

Дмитрий никогда не говорил «получится», пока сам не проверит. Но и «может» он говорил редко.

6. Пустяки

В субботу, ровно в десять, Вера Андреевна открыла служебную дверь библиотеки.

Сначала не пришёл никто, и Пуф начал с книгохранилища — с той пустоты, что двадцать лет жила там вместе с глобусом. Глоток за глотком, с отдыхом, он перенёс в мастерскую половину подвального простора.

В десять пятнадцать пришла мама Дмитрия с большим коричневым чемоданом.

— Я с ним в Сочи ездила, ещё до тебя, — сказала она. — Больше не поеду. А пустота в нём хорошая, морская. Отдаю в хорошие руки.

Пуф подкатил к чемодану. Ффф-ф. Скок — в мастерскую. Ася стукнула карандашом по меловой метке на полу. Пуф! Чемодан вернули хозяйке. Снаружи он был такой же, как раньше, а внутрь теперь влезали только тапочки и полотенце. «Ну и хватит», — сказала мама.

Петлик записал в журнал: «Лапина Н. С. Чемодан. Пустота — морская. Спасибо».

В половине одиннадцатого на велосипеде с динозавром приехал мальчик из соседнего дома. Он привёз копилку-поросёнка.

— Она старая, — объяснил он. — Мне новую подарили. А эта всё равно пустая.

Пустоты в копилке хватило ровно на один маленький «пуф». Петлик записал: «Серёжа, кв. 42. Копилка. Спасибо». Ни одного имени он не записал мельче другого.

А потом пришли все.

Тётя Галя с седьмого этажа принесла шляпную коробку. Дедушка из соседнего подъезда — аквариум без рыбок. Учительница музыки — футляр от виолончели. Кто-то прикатил на тележке сундук, а кто-то принёс банку из-под огурцов: ничего пустее дома не нашлось.

Тётя Галя прищурилась на Дмитрия.

— Димка? Лапин? Это ты, что ли, пылесос на верёвочке водил?

— Я, — признался Дмитрий.

— Ну и как, вырос твой пылесос?

Дмитрий посмотрел на Жуфа. Жуф ехал рядом с Пуфом, колесо в колесо, и каждые три глотка спрашивал: «Ещё? Или отдохнёшь?»

— Вырос, — сказал Дмитрий. — Даже сам кое-кого придумал.

— Ну, это у вас семейное, — сказала тётя Галя и кивнула на Пуфа. — А этот что, японский?

— Это Пуф.

— А. Ну раз Пуф, — сказала тётя Галя и протянула коробку.

Ближе к полудню Дмитрий прошёл мастерскую шагами. Раньше в ней было пять шагов в длину. Он прошёл: пять. Там, где всегда была дальняя стена, теперь начинался узкий проход. Шесть. Семь. Дальше пока было тесно.

Он вышел на улицу и прошёл вдоль наружной стены мастерской, от угла до угла. Пять шагов. Вернулся, прошёл мастерскую ещё раз.

— Семь, — сказал Дмитрий. — А снаружи пять.

— Так не бывает, — сказала Ася.

— Знаю.

Он хотел сказать «невозможно». Но рулетка была с ним не согласна. И записал в блокнот: «Длина — 7 шагов. Снаружи — 5». С галочкой, как под любым проверенным обмером.

В полдень пришёл Ринат Ильич.

— Анатолий Петрович говорит, вам пустота нужна. У меня во дворе контейнер стоит, под строительный мусор. Большой, новый. Я посчитал: мусора у нас выйдет на половину. Вторую половину берите.

— Контейнер муниципальный, — сказал Дмитрий. Профессиональная привычка.

— Я за него отвечаю, — сказал Ринат Ильич. — Я разрешаю.

Петлик записал: «Ринат Ильич. Полконтейнера. Спасибо».

С контейнером пришлось повозиться. Глоток — и через весь двор в библиотеку. Выдох — и обратно налегке. Пуф скакал по мокрому асфальту, скок-скок, Жуф стучал колесом рядом, так-так, а из окон старого дома на них смотрели жильцы, которым скоро дадут горячую воду. После каждых трёх ходок Пуф отдыхал у Тримура под боком.

Один раз он промахнулся. Ася стукнула в одну метку, а Пуф, икнув, выдохнул в другую. Коридор, который должен был идти прямо, свернул за угол. Как раз там, где собирались ставить крепость Генерала.

Все посмотрели на Генерала.

Генерал помолчал и очень спокойно сказал:

— Крепость можно поставить выше. Обзор будет лучше. А поворот оставить. Широкий. Чтобы Пуфу было где скакать. — И, подумав, добавил: — Это не строительная ошибка. Это манёвр.

Вещи носили настоящие. Дядя Толя таскал из подвала полки, Дмитрий прикручивал крючки, Ася подписывала таблички. Вера Андреевна принесла из детского зала коврик и низенький столик: «Списанные. Но ещё хорошие».

К вечеру воскресенья дом был готов.

Снаружи у мастерской была всё та же белая дверь с табличкой «Кружок „Умелые руки“». А за дверью начинался коридор. Он шёл вперёд, широко поворачивал — чтобы можно было скакать — и снова шёл вперёд. Высоко на полке стояла крепость Генерала: сухая, с бойницами и обзором на весь коридор. Над старой раковиной был угол Мороськи, и капли звенели там о железо, как маленькие колокольчики. У тёплой трубы лежала лежанка Тримура. Одна, но большая. У входа висела доска Петлика со всеми именами. Дальше был гараж Жуфа и Пуфа. А у окна, единственного настоящего, — место Жуфа, откуда видно двор, и рядом маленький пустой угол за занавеской. Запас.

У самой двери стоял отдельный шкафчик для швабры. Теперь в него помещалась не только швабра, но и ведро, и обе тряпки, и даже весь Тримур целиком — когда Бур требовал, чтобы его никто не трогал.

Дом получился небольшой. Но каждый угол в нём был чьим-то подарком.

Дмитрий стоял у входа и пытался записать адрес. Адрес не записывался.

— Библиотека — дом семь. Подъездов в доме четыре. А это какой? На плане его нет. Снаружи его нет. Площадь — больше, чем есть…

— Ноль, — сказала Ася.

— Почему ноль?

— Он же из пустоты, — сказал Пуф. — А пустота — это ноль.

— Подъезд Ноль, — повторил Генерал. — Звучит как секретный объект. Одобряю.

Петлик вывел на картонке: «ПОДЪЕЗД 0». Дядя Толя прибил картонку над дверью — ровно, по уровню.

Переезжали в тот же вечер, через мокрый двор, под мелким дождём. Дядя Толя нёс Тримура, тёплого, как грелка.

— Я тут ни при чём, — сразу сказала Мороська, глядя на дождь. — Он настоящий.

Коробку с Генералом нёс Ринат Ильич, под зонтом. И дядя Толя — впервые за много лет — не стал её отбирать, чтобы нести самому. Только сказал: «Ровно неси».

Ася несла Петлика в кармане куртки, Дмитрий — журнал. Жуф и Пуф ехали сами.

У двери Петлик проверил всех по списку. Потом ещё раз. Два раза проверить — не один раз забыть.

Никого не забыли.

Подвал № 4 остался пустым — таким, каким он был нужен трубам.

Пуф устал так, что даже не скакал. Он сидел в гараже и смотрел на коридор, которого ещё вчера не было.

— Что ты теперь хочешь? — спросил Жуф.

Пуф подумал.

— Спать. А завтра — сам решу.

— Сам, — согласился Жуф.

7. Место у окна

В понедельник, без двадцати семь, дядя Толя пришёл в Подъезд Ноль с журналом. Ключ от служебного входа ему выдала Вера Андреевна, и дядя Толя принял его, как орден: молча и сразу в нагрудный карман.

— Тримур.

— Здесь, — промурлыкал Мур.

— Труба слишком горячая, — проворчал Бур. — Я буду жаловаться.

Жмур спал. На большой лежанке ему спалось особенно хорошо.

Мороська дождила в раковину и, кажется, напевала. Жуф предложил смазать Пуфу колесо.

— Оно не скрипит, — сказал Пуф. — Оно поёт.

— Понял, — сказал Жуф. И смазывать не стал.

Дядя Толя всех записал, напоил шиповником и ушёл в старый дом: там начинался ремонт, а без него Ринат Ильич ни за что не нашёл бы нужный вентиль.

Петлик забрался к доске с именами. Жуф — гараж. Пуф — гараж, где можно скакать. Тримур — у трубы. Генерал Картонка — крепость. Мороська — у раковины. Петлик — полка.

Потом открыл журнал на субботней странице. Книгохранилище, чемодан, копилка, полконтейнера… Возле каждой строчки стояло «спасибо».

Петлик проверил всё ещё раз и спросил:

— А дядя Толя у нас где?

Дяди Толи на доске не было. В субботнем списке тоже: пустоты он не приносил. У дяди Толи пустого не нашлось. В карманах — гайки, в термосе — шиповник, в голове — кто где спит и кому что подкрутить.

— У всех есть место, — сказал Петлик. — У Анатолия Петровича — нет.

— У него квартира есть, — сказал Бур. — С геранью.

— Квартира — там, — сказал Петлик. — А тут?

Стало тихо. Жмур открыл глаза.

— Он нас всех записал, — сказал Жмур. — А его — никто.

На этот раз после Жмура молчали недолго.

— Запас! — сказал Генерал. — Стратегический резерв. За занавеской.

— Маленький, — сказал Жуф. — На комнату не хватит. И окна там нет.

Он посмотрел на своё место у окна. На двор за стеклом.

— Берите моё, — сказал Жуф. — У окна.

— А ты? — спросил Пуф.

— А я в город пойду. Мне обещали.

Пуф кивнул и подкатил к занавеске. Три глотка из запаса — три выдоха у окна; Петлик стучал напёрстком, куда выдыхать. Отдых у Тримура под боком — и ещё три. Угол у окна раздвинулся — немножко, как раз на одного.

Остальное делали все.

После школы и работы пришли Ася с Дмитрием, и верстак двигали вместе: Дмитрий тянул, Ася толкала, Жуф подпирал гофрой, а Генерал командовал: «Раз-два — взяли!» Верстак встал под окно. Из-под него выкатилось хромированное колёсико — то самое. Пуф подобрал его и укатил к себе в гараж — положить на видное место. Колёсико было красивое.

Тримур улёгся на старый табурет, чтобы тот нагрелся. Бур сказал, что только ненадолго. Жмур уже спал.

Мороська по капельке прошлась дождём по оконному стеклу, а Петлик насухо протёр его своей варежковой ладонью.

Жуф долго рылся в коллекции и достал латунный крючок — самый блестящий, лучше колёсика. Дмитрий прикрутил крючок к стене.

— А ещё два контура, — сказал Петлик. — Мелом, на верстаке. Круглый — под термос. И длинный, с изогнутой головкой. Он его всегда первым на стол кладёт.

Ася взяла мел и обвела.

Табличку для занавески Генерал вырезал сам — из запасной стенки своей крепости. На табличке было написано: «А. П.».

Когда всё было готово, Дмитрий позвонил в старый дом.

— Дядя Толя, тут у раковины капает.

Это была правда. Мороська капала изо всех сил.

Дядя Толя пришёл через десять минут — в ватнике, с разводным ключом № 3 и с термосом.

— Где капает?

— Здесь, — сказала Мороська и тут же перестала.

— А ещё посмотрите, пожалуйста, вон там, у окна, — сказал Петлик. — По-моему, там петля.

Дядя Толя отодвинул занавеску.

Комнатка была совсем маленькая. Под окном — дубовый верстак. Возле него — табурет. На стене — латунный крючок. Над верстаком — низкая полка, с которой удобно снимать коробку Генерала. На верстаке — два меловых контура: круглый и длинный. А в окне — двор, мокрые качели и его старый дом с открытым подвалом.

Дядя Толя долго стоял на пороге.

— Крючок низковато, — сказал он наконец.

— Перевесим, — сказал Жуф.

— Не надо. Сам перевешу.

Он подвигал оконную створку. Петля чуть скрипнула. Стекло было чистое, ни одного развода.

— Петлю смазать, — сказал дядя Толя. — А окно кто мыл?

— Я, — сказала Мороська. — Вы же спрашивали.

Дядя Толя огляделся.

— А розетка под чайник?

— Есть, — сказал Дмитрий. — Настоящая. Я проверял.

Дядя Толя ничего не ответил. Он снял ватник и повесил на крючок. Низковато, но держит. Положил разводной ключ № 3 на верстак, в длинный меловой контур. Ключ уместился в нём весь, от губок до ручки. Поставил термос в круглый. Сел на табурет. Табурет был тёплый.

Он сидел и смотрел в окно, и никто ему не мешал.

Потом отвинтил крышку термоса.

— Ну, — сказал он. — Чего встали? Крышки давайте.

Налил всем шиповника: Жуфу и Пуфу — в крышечки от лимонада, Тримуру — в три, Петлику — в напёрсток. Как каждое утро, только теперь у себя.

Петлик забрался на журнал, взял карандаш, который был больше его самого, и в самом конце списка вывел новую строчку:

«Анатолий Петрович. Место — у окна. Примечание: свой».

Дядя Толя посмотрел на строчку. И не вычеркнул.

Жуф ждал у двери.

— Дим. Ася. Вы обещали.

Дмитрий открыл блокнот на последней странице: «Город. Потом. Обещал».

— Потом уже наступило, — сказала Ася.

Они вышли втроём.

Был ноябрьский вечер, мокрый и синий. С неба сыпалось что-то среднее между дождём и снегом. В лужах дрожали фонари. Мимо, высекая из проводов голубые искры, прошёл троллейбус. Люди шли под зонтами, машины шипели шинами по мокрому асфальту, дворник шаркал метлой по листьям.

Жуф вытянул шею так высоко, как никогда не вытягивал.

— Шуршит, — сказал он.

Ася на всякий случай взяла отца за руку.

— Втянешь?

— Нет, — сказал Жуф. — Это хороший шорох. Его не надо.

Они оглянулись. Снаружи всё было как всегда: стена библиотеки, водосточная труба, одно окно мастерской. В окне горел свет. Там сидел дядя Толя с термосом, маленькая туча изнутри домывала стекло, а три кошачьи головы спорили, кому сидеть ближе к батарее.

— Подождите!

По лужам, скок-скок, их догонял Пуф.

— Я тоже хочу. Посмотреть, где у города пусто.

— Только посмотреть, — сказал Жуф.

— Только посмотреть, — согласился Пуф.

И честно смотрел. Почти до самого угла.