«Птицей, птицей он был...»

Глава 1

О мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды

У одной молодой гусыни все никак не получалось совладать со случившимся вдруг горем: потеря друга в лице благородного петуха обернулась для нее настоящим кошмаром. Как бы соседки ни старались приободрить и утешить бедную птицу, степень ее расстройства оказалась слишком велика, чтобы так легко сдаться под натиском увеселительных напитков, странных танцев и обмена откровенностями. Кто же теперь будет охотиться на диких зверей, заодно хвастаясь непревзойденным мастерством стрельбы из лука? Кто же теперь будет перчить еду с тем пристрастием, что делает любое домашнее блюдо почти несъедобным? Кто же теперь будет петь в душе недопоставленным баритоном, приводящим в ужас даже самых закаленных учителей музыки? Столь обширный список обязанностей никому другому, конечно, доверить было невозможно, поэтому гусыня продолжала заливаться горючими слезами и на пятый день после похорон, с трудом отбиваясь от поддержки сердобольных красавиц.

– Дорогая моя, махорошая, – обращалась к гусыне разноцветная пантера, не стесняясь пользоваться чужой посудой, – столько слез, сколько ты тут пролила, ни в одном создании нет и не найдешь никогда. Не стоит твой петух подобных панихид, ой, правда, не стоит...

– Что значит, – возразила скорбящая гусыня, – что значит не стоит? Что я без него делать-то буду? Как мне заново учиться жить, если больше никто не стучится в мою дверь, оповещая о приближении утра?

– Начни жить днем, – посоветовала крольчиха, занявшая поскрипывающий стул. – Это же, наоборот, и есть свобода: не просыпаться в несусветную рань и не знать, как блестит роса на солнце. Спи себе до полудня и вставай, когда душе угодно. Что здесь, в самом деле, плохого?

– Не в этом суть... – опять возразила гусыня, но на этот раз ее перебила возившаяся на кухне мошка.

– Знаешь, что я тебе скажу, гусыня? А петух ведь был, как на него ни посмотри, полным козлом! Клялся, что отправляется в небольшой поход, а сам пропадал на несколько недель невесть где и невесть с кем; ты тогда тоже мучалась, не понимая, что и думать.

– А по-моему, – продолжила за молью пантера, – он был той еще жабой. Нахлебник! Сколько раз ты его кормила за просто так и сколько раз получила за свою доброту благодарность? На моей бедной памяти – нисколечко. Он принимал тебя за должное, и это ему надлежало бы горевать, как ты сейчас горюешь. На том свете-то он разве отыщет такую же простофилю?

Верно определив, откуда дует ветер, крольчиха чуть ли не мужским басом вскликнула:

– Петух? Козел? Жаба? Куда там! Свинья, не то слово, свинья! От его дней рождения потом вся деревня себя по кускам складывала: таких бурных оров не забыть, такого страшного погрома не развидеть. Наприглашает левых проходимцев, а мы, понимаете ли, разгребай последствия. Нет уж, довольно! И слава, в общем-то, богу, что довольно...

От каждого острого словца своих соседок у гусыни прямо перья становились дыбом. Не говорили ли они о каком-нибудь другом петухе, ранее ей незнакомом? А, может, троица лишь дурачилась, сочиняя о покойном небылицы? «Он и близко не похож на себя в этих их рассказах, – думала гусыня. – Из чего только берутся подобные сплетни?» Но чтобы защитить честь друга, что уже не в состоянии сам за себя постоять, птице пришлось серьезно собраться с силами, которых в ее белом теле осталось, увы, совсем немного.

– О чем вы болтаете? – всхлипывая произнесла она. – За весь век петух и мухи не обидел, зачем и к чему так нагло обманывать?

– Обманывать? – не понравилось мошке выбранное гусыней выражение. – Любой двоечник скажет, что трое больше одного, так что обманываешь тут только ты, а скорее обманываешься. Твое воображение рисует тебе картины, которых и в поныне не происходило.

– Так точно, – поддакнула пантера.

– Есть такое, – согласилась крольчиха.

– Ну нет, это слишком, – резко встала из-за стола гусыня, случайно опрокинув на пол часть торжественного сервиза. Осколки серебристого фаянса разлетелись во все стороны. – Я же не помешанная и прекрасно помню, что петух был петухом, а не иной божьей тварью. Единственный, кто путается в показаниях, так это, милочки, вы.

– Ах, она полагает, мы от нечего делать клевещем на мертвецов! Послушай, что тебе умные люди говорят: был петух козлом, и точка, – затрещала моль.

– Но не козлом, а жабой, – поправила мошку пантера.

– Хотите сказать, и вы туда же? – недовольно спросила крольчиха. – Вне всяких сомнений петух был свиньей, более свиной морды я в жизни не видела!

– Абсурд, полнейший абсурд! – бросила гусыня как бы в сторону, потому что троица совершенно перестала обращать на нее внимание, и вышла вон из собственного дома.

Споры по поводу того, кем все-таки являлся петух, не угасали ни на секунду вплоть до поздней ночи. Моль настаивала на своем и продолжала утверждать, что из-за длинных рогов козел постоянно застревал в дверных проемах. Пантера по очереди примыкала к мнению то мошки, то крольчихи, но в конце концов вернулась к своей изначальной версии о жабе и поморщилась, когда «вспомнила» ее склизкий, противный язык. А крольчихе вовсе надоело доказывать подругам наличие у умершего розового хвоста, и закономерно предложила следующее:

– Давайте хоть одним глазком взглянем, ну, кто там под крышкой гроба лежит?

– Сдурела? – справедливо заметила пантера. – А если нас поймают?

– Да кому мы, отчаянные, сдались? Идти, значит, нужно либо сейчас, пока не рассвело, либо на чем-нибудь одном остановиться. Не могу, как эта неопределенность, эта незаконченность сбивает с толку...

– Тогда поторопимся, – решительно заявила моль, уставшая от непрекращающихся пререканий и несостыковок.

Атмосфера на кладбище, как оно всегда и бывает, стояла жуткая: за безмолвные гранитные плиты отдувался разыгравшийся ветер, завывание которого практически походило на разумную речь. Не считая наших заядлых спорщиц, вокруг было не души в обоих смыслах этого слова, но подобная пустынность никакого ощущения безопасности им не внушала. Напротив, каждое мгновение среди могил и сырой земли натягивало нервные струны до такой степени, что даже тихое воронье карканье легко могло заставить их лопнуть. Первой пожалела о решении прийти сюда сама крольчиха, хотя и не подала виду; затем обратиться в бегство захотела моль, однако ж, не ударить в грязь лицом ей хотелось гораздо больше; и только пантера взялась за лопату, печально приговаривая: «Раз уж мы здесь». Копали они долго, настолько увлекшись процессом, что напрочь забыли о том, где находятся и каким непотребством занимаются. Узнай об этом другие, и проблем не оберешься! Но эти самые другие спали крепчайшим сном, что полностью развязало троице руки, и вот они уже достали до деревянной крышки.

– Момент истины, – торжественно провозгласила крольчиха.

Открыть запечатанный гроб подруги договорились вместе, и не зря: увиденное повергло их в шок абсолютно в равной мере. Никто не оказался прав, ведь из могилы на них уставилось вполне обыкновенное человеческое тело. Полусогнутые между собой ноги, вздутые с характерными признаками гниения руки, всецело перекошенное лицо и пустейшие, высохшие роговицы, – или то, что покоилось под землей, до сих пор иногда проносится перед глазами у перепугавшейся пантеры. Крольчиху хватило лишь на короткий вскрик, после которого она, дрожа, ушла и никогда не возвращалась. Труднее всех, похоже, пришлось мошке; насекомое до того потеряло сознание, что обнаруживший ее под утро сторож едва не записал ее в небожители. А гусыня, все это время наблюдавшаяся за незаконной эксгумацией издалека, жалобно стонала, пытаясь перечить злой судьбе:

– Птицей, птицей он был!