Птичий клуб

Глава 1

Который день фермер Пустышкин стоял перед старым сараем и думал. Нет, конечно, он прерывался на сон и разные дела, но думал крепко. Сарай стоял уже пятнадцать лет. Десять из них — пустой, неиспользуемый, только служивший убежищем для всякой летающей живности. Василий уже давно собирался его снести — место освободить, под новый загон или под склад. Но каждый раз, когда он брался за топор, что-то его останавливало. И в этот раз он снова стоял, смотрел на покосившуюся дверь, на заросшую мхом крышу и вспоминал…

А было это так. Сарай возник волшебно, двадцать пять лет назад, когда Пустышкин только начинал хозяйство. Три козы, одна корова и… мечта. И тогда же, почти в самом начале, появился в его жизни и Брунгильдов — тот самый бизнесмен, что подарил ему щенка алабая, Бубу. Не забыл друг родителей и про хозяйственные нужды.

— Строй сарай, Василий — сказал новый русский тогда. — Я тебе людей подгоню. Хороших… Из Монголии.

Сознание нарисовало угрюмых скотоводов с мозолистыми руками.

— Программисты, — уточнил бизнесмен, видя недоумение на лице Пустышкина. — Современные, отличные парни. Но они тебе помогут. Строить умеют, руками работать. И коз твоих, говорят, хотят посмотреть. У них вся жизнь — это козы.

Так и вышло. Двое монголов, молчаливых, с цепкими глазами и спокойными улыбками, приехали через неделю. Они не говорили по-русски, но жестами объяснялись быстро. Увидев коз, они улыбнулись ещё шире и, кажется, одобрительно покачали головой. Жестами спросили «всего три?» Пустышкин объяснил на английском, тоже с применением пальцев «хочу тридцать!» Тогда получил еще большее одобрение. И мастера начали строить.

Асмаловский, как раз тогда помогавший Пустышкину, с облагораживанием выпаса, привёз из леса кучу еловых стволов — метра по три, остатки от вырубки. Толстые, сырые, с корой и ветками. Монголы посмотрели на них, переглянулись и показали Пустышкину, что делать. Ошкурить. Но не топором, а… козами.

— Вы что? — удивился Василий. — Козами?!

Монголы улыбнулись и показали: пусть грызут. Козам это нравится, и кора отойдёт чисто, не повредив древесину. Так и сделали. Три козы за неделю обгрызли все стволы, оставив их гладкими, как полированные. Корове было все равно. Пустышкин смотрел на эту работу и удивлялся: козы не просто грызли как кролики, — они аккуратно снимали все до луба, будто знали, что делают.

Потом монголы принесли ведро с чёрной, вязкой жижей, которая пахла так, что у Пустышкина слезились глаза. Вроде гудрон, но не простой — какой-то особенный, который впитывается глубоко и делает дерево прочным, как камень.

— Это на века, — сказал один из монголов через тогда еще слабый переводчик в телефоне. — Ни гниль, ни жук не возьмут.

Мастера обработали стволы этой смесью, и они стали чёрными, гладкими и невероятно плотными. Потом вкопали их в землю — три ряда, посередине высокий столб, по краям низкие. Получился длинный, метров двадцать, сарай с двускатной крышей. Обрешётку и стены сделали из горбыля — такого толстого и корявого, что Пустышкин сначала хотел выбросить его обратно в лес. Но монголы успокоили: горбыль держит форму, и если его правильно уложить, сарай простоит долго.

И он простоял. Пятнадцать лет, десять из которых — уже без дела. Пустышкин построил нормальные сараи из пенобетона, с бетонным полом и хорошей крышей и вентиляцией. А этот так и стоял, заросший мхом, покосившийся, но всё ещё крепкий.

И вот теперь фермер стоял перед ним и думал: снести или оставить? Память-то подведет лет через двадцать, а впечатления останутся.

Мужчина зашёл внутрь. Там было тихо, пахло сухим деревом и сеном. Свет просачивался сквозь щели, и в этом полусумраке Пустышкин снова увидел, что сарай не пуст. На балках, на перекладинах, в углах — везде были гнёзда. Маленькие, аккуратные, из сухой травы и веток. Он поднял голову, и в этот момент из щели вылетела трясогузка. Птица села на край старого ящика, тряхнула хвостом и посмотрела на него без страха.

— Ах ты, — тихо сказал Пустышкин. — Это ты здесь живёшь? Видимо, козы-таки выдавили тебя из рабочего сарая.

Фермер осмотрелся внимательнее. На верхней балке висело гнездо дрозда. В углу, за доской, щебетали воробьи. Где-то под крышей возилась синица. А на полу, у стены, он заметил несколько пёрышек и сухой помёт. Сарай этот не только старое строение в глазах человека — дли диких животных он был птичьим клубом. По интересам — кто живет, кто гнездится.

Пустышкин присел на корточки и задумался. Тут же вспомнил, как в этом сарае прятались от дождя большие вороны из леса. Черные, с металлическим отливом. Как птицы благодарно прокурлыкали, когда улетали. Не «Кааар-кар», а именно курлыканье. Как вили гнёзда дрозды, как выводили птенцов мелкие птички. Как старая трясогузка, уставшая от полетов, бегала по полу, ловя мошек. Как дрозд-имитатор сидел на крыше и пел по вечерам. Всё это было частью его жизни, хотя он и не замечал этого раньше.

— Птичий клуб, — сказал мужчина вслух. — Вот и актив, почище всякой недвижимости питерской.

Фермер встал, вышел из сарая и закрыл за собой дверь. Топор так и остался лежать у порога. Пустышкин постоял, посмотрел на старый, покосившийся сарай, на заросшую мхом крышу, на щели, в которые проникал свет. И вдруг понял: ну не может он его снести. Не только потому, что жалко, не потому что он ещё крепкий. А потому, что за пятнадцать лет он стал частью этого места. Артефакт зоны. И птицы, которые выбрали его домом, тоже имеют право жить здесь.

— Пусть стоит, — сказал мужчина сам себе. — Птичий клуб. Для всех, кто хочет гнездиться, прятаться и петь. Мне он не нужен, а им — как раз.

Пустышкин направился к дому, оставив сарай в покое. А за его спиной из щели вылетела ещё одна трясогузка, села на крышу и залилась звонкой, быстрой песней. Чирли-чирли-чирли! Птичий клуб стоит!

И Пустышкин, услышав её, улыбнулся. Вот так птица — голос! Голос старого сарая. Голос, который говорил: «Я ещё жив. Я ещё нужен. Оставь меня, я служу».