Про сон, или про мурлыканье и кота

Глава 1

В начале был Шум. Шум — первородная какофония, из которой ещё ничего не родилось. И Бог услышал этот Шум и сказал: «Да будет тишина». И тишина пришла, но она была такой громкой, что Бог пожалел о Своём слове.

Так Он создал мир из сожаления.

Дальше всё пошло по привычному сценарию: твердь, светила, твари. Но в каждом акте творения была одна и та же ошибка — Он слишком спешил. Ему казалось, что если остановиться, то Шум вернётся. Поэтому Он делал одно за другим, не глядя, не проверяя, лишь бы не было пустоты, в которой тишина начинала говорить.

На шестой день Он создал кота. Кот получился косоглазым, с облезлым хвостом и привычкой гадить в тапки. Бог посмотрел на Своё творение, вздохнул и сказал: «И это хорошо». Потому что врать Себе Он умел лучше, чем творить.

На седьмой день Он попытался заснуть. Не получилось.

С тех пор прошло то, что люди называют вечностью. Бог не считал. Время было Его плохой привычкой, от которой Он никак не мог избавиться. Он сидел на подоконнике потому, что все остальные места в доме уже были заняты Его неудачами.

Дом был большим. Слишком большим для одного Бога. Комнаты пустовали, в шкафах лежали недоделанные миры, на чердаке хранились черновики Адамов, которые не удались. Иногда по ночам они оживали и бродили по коридорам, шаркая ногами и вздыхая. Бог слышал их, но не прогонял. Он тоже был черновиком, просто ещё не понял этого.

За окном шёл снег тысячелетий, тяжёлый, серый, с примесью пепла. Он падал на крыши, на деревья, на плечи прохожих, которые давно перестали поднимать голову. Бог смотрел на снег и думал о том, что даже в этом Он ошибся: хотел сделать мир белым, а получилось грязно.

Он попытался заснуть. Закрыл глаза. Под веками было пусто. Он так боялся её в начале. Теперь она стала привычной. Он даже научился находить в ней что-то уютное, как старый халат, который уже не греет, но выбросить жалко.

Но сон не шёл.

Бог перевернулся на другой бок. Потом на спину. Потом свесился с подоконника вниз головой, надеясь, что кровь прильёт к мозгу и тот отключится. Не помогло. Мозг, этот предатель, который Он сам Себе придумал, работал с удвоенной силой. Он перебирал варианты, просчитывал вероятности, вспоминал все Свои ошибки и раскладывал их по полочкам.

«Интересно, — думал Бог, — если бы Я не сказал „да будет свет“, может быть, сейчас Я бы спал?»

Ответа не было. Ответы вообще редко приходили к Богу. Он привык раздавать их, а не получать.

Он сполз с подоконника. Прошёл на кухню. Там стояла банка с валерьянкой — человеческое изобретение, которое Он втайне уважал. Бог налил в блюдце. Выпил. Вкус был отвратительным — травянистым, горьким. Он допил до дна, облизал блюдце и подождал.

Ничего не произошло. Валерьянка действовала на котов, а Он был Богом. Боги не поддаются кошачьим утешениям — в этом их главная трагедия.

Бог выбросил банку в мусор. Потом подумал и достал. Вдруг пригодится.

Он вернулся в комнату. Лёг на пол. Пол был холодным, и этот холод напомнил Ему о том дне, когда Он впервые отделил холод от тепла и сразу же пожалел об этом. Ему тогда показалось, что тепла слишком много, что мир расплавится, если не добавить холода. Теперь Он знал: холод не спасает. Холод просто делает больно.

Бог закрыл глаза. Открыл. Закрыл. Открыл.

В углу комнаты кто-то был. Маленькое, серое, с длинными ушами и печальными глазами. Бог присмотрелся. Это была Тоска. Та самая, которую Он когда-то сотворил для людей, чтобы они ценили радость. Но Тоска ушла от людей — они слишком часто её звали, и она устала. Теперь она жила у Бога.

— Ты чего не спишь? — спросила Тоска.

— А ты? — ответил Бог.

— Я вообще не сплю, — сказала Тоска. — Это моя природа.

— И моя теперь, — вздохнул Бог.

Они помолчали. Тоска подошла ближе, села рядом. От неё пахло дождём и старыми фотографиями.

— Знаешь, — сказала Тоска, — а ведь люди придумали способ. Когда они не могут спать, они начинают что-то делать. Глупое, бессмысленное. Переставляют мебель. Моют окна. Считают муравьёв на потолке.

— У Меня нет муравьёв, — сказал Бог.

— Так заведи, — пожала плечами Тоска.

Бог подумал. Идея была дурацкой — как и всё, что приходит от Тоски. Но у Него не было других идей.

Он встал. Прошёл в прихожую. Там стояли Его тапки — заячьи, с ушами, подарок от кого-то из ангелов на день рождения, который Бог никогда не праздновал. Он надел тапки. Уши смешно болтались при каждом шаге. Бог посмотрел на них в зеркало и чуть не улыбнулся. Чуть.

Он пошёл по дому. Из комнаты в комнату. Сначала просто ходил, потом начал приглядываться. Здесь — пыль, которую Он не вытирал с первого дня творения. Там — книга, раскрытая на середине, забытая, когда Он в очередной раз попытался дочитать «Войну и мир» и сдался на том месте, где Наташа Ростова плачет. В углу — разбитая чашка, которую Он обещал склеить, но всё не находил времени.

Бог сел на корточки, собрал осколки. Они были острыми, холодными. Он держал их в ладонях и думал: из таких же осколков когда-то сложился мир. Может быть, и сейчас можно сложить что-то новое.

Он нашёл клей. Старый, высохший, с закрученной крышкой, которую не открыть. Бог дунул на крышку — и она поддалась. Иногда, совсем редко, Его старые навыки ещё работали. Он начал склеивать. Чашка собиралась медленно, кусочек за кусочком. Бог вдруг понял, что не думает.

Рядом села Тоска.

— Получается, — сказала она.

— Получается, — удивился Бог.

Когда чашка была готова, Бог поставил её на подоконник. Она стояла криво, с заметными швами, но она стояла. И в этом было что-то важное. Не совершенство — совершенство Он уже пробовал, и оно не помогло. Важно было другое: Он сделал что-то, чего не планировал. Просто — дело.

— А теперь? — спросила Тоска.

Бог посмотрел на неё. Тоска смотрела в ответ. В её глазах было что-то новое — не привычная печаль, а что-то вроде любопытства.

— А теперь Я, кажется, хочу спать, — сказал Бог.

— Правда?

— Не знаю. Но хочу захотеть. Это уже что-то.

Он лёг на диван, в той самой комнате, где жили недоделанные миры и бродили черновики Адамов. Они заглянули в дверь, увидели Его, лежащего с закрытыми глазами, и притихли. Даже черновики понимали, когда кому-то нужен покой.

Бог лежал и слушал. Дом дышал. Где-то скрипели половицы, просто дерево, которое помнило, что было лесом. Где-то капала вода. Где-то шептались книги.

Он закрыл глаза. Там теперь стояла чашка и в этой чашке, как в колыбели, лежал сон. Маленький, беспомощный, ещё не умеющий дышать. Бог смотрел на него и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть.

— Спи, — сказала Тоска. Не ему — сну.

Сон открыл глаза. Посмотрел на Бога. В его взгляде было что-то древнее. Сон улыбнулся — уголками губ, как улыбаются те, кто знает тайну, которую нельзя рассказать. И Бог заснул. Сначала он почувствовал, как тяжелеют веки, как расплываются очертания комнаты, как Тоска становится мягче и теплее, превращаясь в одеяло. Потом он услышал, как черновики Адамов расходятся по своим углам, шепча: «Тсс, Он спит». Потом он перестал слышать что-либо.

Он спал. Впервые с того самого дня, когда сказал: «Да будет тишина», и пожалел об этом.

Утром, когда снег перестал и сквозь тучи пробился робкий, неуверенный свет, Бог проснулся. Он лежал на диване, в заячьих тапках, с затёкшей шеей и чувством, что случилось что-то важное. Что — он не помнил. Но где-то в глубине, там, где обычно жила бессонница, теперь было что-то другое. Тёплое, пушистое, мурлыкающее.

Бог прислушался. Это был кот. Косоглазый, с облезлым хвостом, которого Он когда-то создал на шестой день. Кот лежал у Него на груди и мурлыкал. Его мурлыканье было похоже на тишину — ту самую, которую Он искал все эти века.

— Ты откуда взялся? — спросил Бог.

Кот открыл один глаз, посмотрел на Него и снова закрыл. Он не ответил. Коты вообще редко отвечают на вопросы Богов. Они просто лежат на груди и мурлыкают, и этого достаточно, чтобы мир не рассыпался.

Бог лежал, слушал мурлыканье и думал о том, что, может быть, не так уж Он и ошибся на шестой день. Может быть, это творение было самым удачным. Просто нужно было время, чтобы это понять. Как и всё в этом мире — нужен был сон.

За окном вставало солнце. Снег таял, превращаясь в капли, которые стекали по стеклу, как слёзы. Но это была просто вода, которая помнила, что когда-то была небом. Бог смотрел на неё, гладил кота и не хотел вставать.

Он знал: ночью, возможно, снова не сможет заснуть. Тоска придёт, сядет в углу, будет смотреть на него печальными глазами. Он снова будет ходить по дому, собирать осколки, клеить то, что разбилось. А может, придумает что-то новое — какое-нибудь другое глупое, бессмысленное дело, которое займёт руки и отключит мозг.

Но это будет ночью. А сейчас — утро. И кот на груди. И тишина, которая просто дышит. И это было хорошо. Настолько хорошо, насколько может быть хорошо для Бога, который когда-то создал мир из сожаления, а теперь учится просто быть.

Быть с котом. В заячьих тапках. Со склеенной чашкой на подоконнике. И с мурлыканьем, которое громче любого Шума.