Притча о Двух Целителях

Глава 1

Жили некогда два целителя. И такая им сила была дана, что могли они одним прикосновением исцелять любого страждущего.

Кто им эту силу дал, неизвестно. Известно было лишь одно условие давшего силу: не более одного исцеленного в день! Кто нарушит условие — умрет, едва зайдет солнце. Наверное, солнце и дало им силу.

Сначала они свято блюли традицию, сохраняли условие и прочее. Но потом один не выдержал, поддался жалости: то ли мать больное дитя принесла и так сильно просила, что не смог он удержаться; то ли влюбленные не хотели разлучаться, а болен был один неизлечимой болезнью, то ли старушка хотела пожить лишний день. Ну а может, и обманул кто. Целители-то лишь исцелять могли, и не могли определить, кто на самом деле болен, а кто хочет дополнительную толику здоровья себе добавить — бесплатно ведь кто откажется? Это было второе условие давшего силу, чтобы бесплатно исцеляли.

Не выдержал целитель — вылечил второго пациента. Значит, придется помирать самому. Ну а раз так, то какая разница, помирать от одного нарушения или от сотого?

А дело утром было, так что повалили к нему и стар и млад со всей округи и со всех округов. Как прослышали, значит, про бесплатное исцеление.

Попользовал он в тот день — последний день его жизни — то ли сто человек, то ли двести, то ли всю тысячу. И помер, конечно. Хотя я так думаю: если бы и не было такого условия, чтобы не больше одного человека, так он, приняв тысячу в день, сам бы надорвался и все одно помер.

Горевали о нем все, и долго. Вспоминали часто: вот, мол, какой хороший человек — себя не пожалел, все для людей, для людей…

А второго никто не помнил. Не было у него жалости к людям, и свято соблюдал он условие: не более одного человека в день. Кто бы ни приходил к нему, какими бы слезами ни умолял — был второй целитель непреклонен: один день — один человек. Ни одного дня не пропустил без приема.

Долго прожил сам целитель — лет сто, или двести. А может, и всю тысячу. И каждый день принимал лишь одного человека. И излечивал от любой смертельной болезни. Но только одного в день.

И никто его не вспоминает, никто не восхищается, что он жизнь отдал людям. Да разве же это радетель за людей: каждый день одного человека исцелял? Триста шестьдесят пять дней в году, а в високосный и на одного больше. И сто лет подряд… а может, и всю тысячу — кто там его помнит, сколько?

Зато того, первого, умершего, помнят: как же, тысячу человек в день принял! И помер, родимый…