Приключения Вити Звездолётова

Глава 1

в которой Витя Звездолётов прилетает в деревню, находит упавшую с неба игрушку и теряет важную вещь.

Летающий автобус снижался настолько мягко, что лишь иногда в животе становилось щекотно, как на качелях, если разогнать их сильнее, чем позволяют взрослые. Я сидел у окошка, придерживая на коленях маленький рюкзачок. В нем, кроме пакета со сменным бельём, зубной щёткой и гелем против микробов, лежали подлинные сокровища, ценность которых ускользала от взрослых: книжка Кира Булычёва про девочку, с которой ничего не случится, фонарик, запасная футболка со звездами и ракетой, складной ножик, и коробочка с тремя карамельками, которые я берёг не для себя, а для новых друзей. Надеялся их встретить в деревне.

Казалось бы, всего два часа от Москвы на юг, а сколько чудес открывается взору! Я прильнул к окошку так, что нос едва не расплющился, и глаз не мог оторвать от плывущей внизу земли, напоминавшей старинную карту, расчерченную квадратами полей и дорог, по которым, оказывается, тут еще кто-то ездил. После Москвы, с её летающими в облаках небоскрёбами, всё это выглядело как чужая планета, на которой время так утомилось с сотворения мира, что решило немножечко сбавить темп.

Окно время от времени запотевало от моего дыхания, и мне приходилось смахивать с него испарину рукавом рубашки. Мама бы не одобрила, я понимаю, но она ведь в Москве, что давало мне некоторую свободу. Я подозревал, что сама эта поездка затеяна не только чтобы мама и папа могли от меня отдохнуть, но и ради возможности придать мне повышенную степень свободы. Когда тебе двенадцать лет, уже понятно, что свобода подразумевает ответственность, которую папа с мамой мне старались привить. Не всегда, успешно, конечно, но теперь у меня появились все шансы подтянуться в этом вопросе.

Как ни крути, а внизу, за серой кромкой посадочной площадки, начиналось первое моё лето в деревне. В эти каникулы мама посчитала меня достаточно самостоятельным, чтобы отпустить к прадедушке и прабабушке одного. После их отъезда из Москвы в позапрошлом году, я с ними еще не встречался. Они казались мне странноватыми, но, скорее всего, в силу нашей разницы в возрасте. Папа не возражал. Он вообще настолько занят своими важными инженерными делами, что даже если он не согласен с мамой, ему сил не хватает перечить. Это создавало у нас в семье мир и согласие.

По мере снижения автобуса прорисовывались детали: длинная центральная улица, сады, огороды, дома с древними солнечными панелями на крышах, церковь с колокольней и водородная станция. У сельского продуктового магазина, вместо обычных летающих автомобилей, ждали хозяев машины с колесами, два мотоцикла и даже велосипеды. Видимо, на них и ездили по дорогам. Одна из них вела к пруду на краю деревни, а другая скрывалась за холмами, поросшими низким лесом. Куда она вела, уже не разглядеть — автобус опустился ниже купола церкви и вскоре коснулся опорами посадочной площадки.

Первым из открывшейся двери бесшумно вылетел робот. Ног ему на заводе не сделали, за ненадобностью, но он и без них легко парил в пространстве, поблескивая на солнце белоснежными полимерными панелями. В его обязанности входило встречать пассажиров, рассаживать их по местам, сверять имена и билеты, а затем проверять, что никто не потерялся и желать счастливого отдыха. Но в салоне автобуса кроме меня никого — деревню мало кто считал интересным туристическим маршрутом.

Прадедушка обещал меня встретить, но за ограждением площадки я увидел только одинокую рыжую курицу. Она клевала что-то в траве.

Я подумал, что прилететь еще не успел, а уже начались приключения. Ну, не то, чтобы это прямо ужас и караул, но бодрости мне прибавило. Все же километра полтора до деревни, одному, по незнакомой местности. Я не боялся заблудиться, тревожило меня чуть другое. Мне доводилось читать, что деревенские ребята городских любят не очень, и мне в первый же день не хотелось выхватить тумаков.

Но тут уж придется по обстоятельствам. Я подхватил рюкзачок и направился к выходу между рядами белоснежных кресел.

— Виктор Звездолётов? — официальным тоном спросил робот, разглядев меня в проеме двери.

Так ко мне обращались только учителя, когда я давал им повод для недовольства. Ощущение возникло, как у доски, честное слово.

Я побоялся, что голос выдаст мои эмоции, поэтому просто кивнул.

— Почему без родителей? — тоном нашей директрисы спросил робот.

Если бы к этому тону его голос звучал, как у Ирины Прокофьевны, душа моя точно ушла бы в пятки, чисто по привычке. Но голос у робота показался мне достаточно дружелюбным, как у полицейского, но не в момент, когда он поймал меня за рисованием граффити, а когда он пытался выяснить, как девятилетнего мальчика угораздило потерять маму в магазине игрушек. Это немного меня позабавило и настроило на весёлый лад, отогнав мысли о школе и возможной встрече с деревенскими хулиганами.

— С двенадцати лет можно и без родителей, — с гордостью заявил я. — У мамы с папой каникулы не совпадают с моими.

Робот умолк, видимо пережевывал шутку квантовым вычислителем в пластмассовой голове.

— Да, вы правы. Удачного отдыха, — произнес робот, пропустил меня на короткий трап и скрылся в дверном проеме.

Я спустился на площадку и направился к выходу за ограждение. В городах у прохода на посадочные площадки автобусов обычно висит робот для проверки билетов, но тут их проверять не у кого, кроме курицы, а она никуда не собиралась лететь, ей и тут нравилось.

Через минуту автобус бесшумно взлетел, и я остался один на один с курицей. Та с любопытством меня разглядывала, чуть склонив голову. Я с не меньшим любопытством разглядывал её маленький гребешок на макушке. Ни у каких других птиц я такого не видел, да и вообще она выглядела крупнее всех виденных мною птиц. Её перья пестрели на кончиках, а глаза казались черными бусинками в оправе из коричневого стекла. Через минуту курица утратила ко мне интерес и принялась клевать семена с метёлок травы.

К деревне вела тропинка, на которой ветер то и дело закручивал пылевые вихрики. Вовсю стрекотали кузнечики, но сколько я ни крутил головой, не мог понять, откуда доносится звук. Казалось, воздух сам собою звенит, от того, что нагрелся на солнце. Пахло травой, сухой землей, шершавым полимером площадки и еще чем-то незнакомым, но очень приятным. Я подумал, что так могло бы пахнуть лето в деревне само по себе, чисто по ощущениям.

Чуть левее от главной улицы, на невысоком холме, стояла старая церковь — большая, белая, с ярким золоченым куполом и колокольней, которую видно почти отовсюду. По такому ориентиру можно вернуться в деревню издалека, по старинке, но мне предстояло найти дом Звездолётовых, а не церковь, к тому же не хотелось плутать по чужой территории, поэтому я решил воспользоваться навигатором в часах на запястье.

Мама, зная забывчивость прадедушки, ввела координаты нужного дома еще в Москве. И все равно это уже превращалось в настоящее приключение, до мурашек — остаться одному в незнакомом месте.

— Двигайся по тропинке до главной улицы, — произнес навигатор маминым голосом.

Я мог ей позвонить и пожаловаться на прадедушку, но начинать каникулы с кляуз не хотелось. Теплого и уверенного голоса в навигаторе хватало, чтобы во мне открылась маленькая дверка для храбрости.

Я задумался, как люди вообще могут жить одни, ну, к примеру, на необитаемом острове, или на дальней космической станции. Это же кем надо быть? Героем, наверное. Но пока героизм внутри не чувствовался, видно, еще не дозрел, так что пришлось шагать по тропинке без него. Курица семенила следом — хоть какая-то, да компания.

Тропинка вела мимо пруда, чуть в сторонке. Он лежал в зарослях тростника, как осколок неба, который бог, ещё ребенком, играя, нечаянно уронил на землю, а потом прошла вечность, он повзрослел и не стал его поднимать. Вода выглядела настолько гладкой, что отражала синеву и неторопливые облака без малейшего искажения.

Вдруг я с неожиданной ясностью осознал, что ничего, ровным счетом, не мешает мне поближе разглядеть пруд. Кроме навигатора на руке, ведь трекер сразу покажет маме отклонение от маршрута.

Я подумал, что если бы взрослые сразу рождались большими, никто бы не делал открытий. На прямом пути ничего не разведать и не открыть. К счастью, в каждом взрослом живет ребенок, но все это скрывают, потому что перед детьми им зачем-то надо казаться ужасно важными. Когда же детей рядом нет, взрослые тоже мечтают и придумывают что-нибудь вроде теории относительности или квантовой механики. Если, конечно, рядом нет других взрослых, еще более важных.

Но сейчас взрослых рядом нет, можно принять решение самому, отклониться от прямого пути, и разведать какую-нибудь из великих тайн Мироздания.

Я оглянулся на тропинку, проверить, не передумал ли мир согласиться с моим решением, но тот, вроде, не передумал, и мешать мне не собирался. Вселенная ведь куда старше любого взрослого, и она много чего успела перерасти, ей уже не нужно очень важный вид на себя напускать.

Тропинка по-прежнему вела к деревне самым правильным и, значит, самым скучным образом. Пруд лежал чуть в стороне, едва прикрытый полосой тростника.

Подумав, я снял с запястья часы с навигатором, аккуратно положил их в траву, и решительно направился к пруду.

Трава здесь росла высокой и щекотала голые колени сухими метелками, оставляя на шортах приставшие семена. Над самой водой висели стрекозы — большие, синие и зеленые. Иногда они срывались с места и на огромной скорости скользили над гладью пруда. От воды тянуло прохладой.

У берега копошились головастики. Я присел на корточки и долго смотрел, как они толкутся в теплой воде, будто еще не решили, какой выбрать путь — стать лягушками или остаться черными запятыми, соединяя дни лета в увлекательное сложносочиненное предложение. Иногда кто-нибудь из них уносился в тень, и тогда безупречное отражение тростника расходилась маленькими кругами.

В Москве ничего подобного, конечно, не найти, разве что в мультиках и на картинках, так что мои ожидания пруд оправдал в полной мере, хотя оставался просто прудом, без открывшихся великих тайн Мироздания.

Я сорвал длинную травинку, пожевал сладковатый кончик и подумал, что великие тайны Мироздания, наверное, не обязаны выскакивать навстречу человеку в первую же минуту. У них тоже может быть свой характер. Да и дела, наверное. Как у взрослых. Они же не просто тайны, а тайны великие.

Наконец я поднялся и стряхнул с шорт прилипшие семена. Надо возвращаться, иначе трекер покажет слишком долгую остановку, что тоже может вызвать у мамы тревогу.

Я выбрался обратно к тропинке, посмотрел вслед курице, которой надоело меня ждать — она деловито вышагивала по тропинке в деревню. Затем взгляд мой упал туда, где должны лежать часы.

Но я тщетно пытался различить их в траве. Они пропали.

Я моргнул пару раз, но часы от этого не появились. Потом присел и пошарил ладонью в траве, хотя прекрасно помнил, что положил их именно возле кочки, где проложили дорожку маленькие рыжие муравьи.

У меня похолодело в груди. Если часы утащила сорока, мама увидит, как мой маршрут вдруг отклонился неизвестно куда. Испугается. Начнет звонить прадедушке. Прадедушка, конечно, не ответит по коммуникатору, потому что, либо забыл его дома, либо выключил звук. Тогда мама испугается еще сильнее. А потом, чего доброго, позвонит папе, и ничем хорошим это точно не кончится. Тут ведь дело не в наказании, а в подорванном доверии. Выходит, родители рановато посчитали сына достаточно взрослым для самостоятельной поездки.

— Посмотрел на стрекозок… — пробурчал я с укором самому себе. — Как ребенок, правда. Теперь будет дел.

Я стоял в начале первого самостоятельного лета, и чувствовал себя ужасно самостоятельным — в том ужасающем смысле, когда самостоятельность внезапно означает, что никто, кроме тебя, не знает, что делать дальше. И некому подсказать, куда делать следующий шаг, даже если этот кто-то, всего лишь уверенный мамин голос из навигатора.

— Так, — произнес я вслух, чтобы приободрить себя хотя бы собственным голосом. — Спокойно. Не пустыня же и не тайга. Тут люди живут, и все друг друга знают. Колокольня видна, дойду до церкви, спрошу, где дом Звездолётовых.

План прекрасный, если не учитывать наличия деревенских мальчишек. При таком положении дел заблудившийся городской простачок станет лёгкой добычей для хулиганов, привлекая внимание неуверенностью, внешним видом, да и просто тем, что не местный. В деревеньке, наверное, все дети знали друг друга в лицо хотя бы потому, что тут не могло быть больше одной школы. Но может и нет. У страха, как говорят, глаза велики.

Я решил просто двигаться к церкви, как можно увереннее, не реагировать на возможные насмешки, а там уже разбираться по ситуации. Словно ответом Мироздания на рациональную мысль из-за поворота между домами окраины показался велосипедист.

Он ехал быстро, хотя и не очень ровно: то налегал на руль, то приподнимался на педалях, то вилял. Белая рубашка пузырем надувалась у него за спиной, а соломенная шляпа, съехав набекрень, держалась, кажется, исключительно из упрямства, которое передалось соломе от травы, умеющей прорастать сквозь любые преграды.

Я сразу узнал прадедушку.

Он быстро подъехал, резко затормозил, чуть не съехал с тропинки, выровнялся в последний момент и, неуклюже соскочив с велосипеда, уставился на меня.

— Ах! Вот ты где! — с заметным облегчением произнёс он.

— Где же мне быть? — уточнил я, стараясь сохранить чуть обиженный тон, словно ничуть не обрадовался.

— На площадке автобуса, разумеется, — ответил прадедушка. — Я туда и еду.

Он посмотрел на пустое небо над посадочной площадкой и наморщил лоб.

— То есть ехал, — поправился он.

— Ты опоздал, — произнёс я с укором. — Представь, если бы меня встретили местные хулиганы. Как бы ты это объяснил маме?

Прадедушка неожиданно рассмеялся.

— Хулиганы? — переспросил он. — Витя, это полностью исключено! Абсолютно. В деревне, кроме тебя, нет ни одного ребенка младше двадцати пяти лет.

— Это как же?

Мне показалось, что прадедушка или шутит, или его ответ с каким-то подвохом.

— Да вот так. — Он пожал плечами. — Все разъехались на лето в места более интересные, чем наша деревня. Ты же сам не остался на лето в своём городе. Вот и они разлетелись, кто к морю, кто в Краснодарский аква-центр, кто в спортивные лагеря, кто в летние образовательные центры, кто в клубы юных техников. У нас детишек и так не очень много, по пять человек в каждом классе, а летом никого не остается. Будешь ты, Витя, главным ребёнком деревни.

Это меня немного шокировало. Я вспомнил, как только что размышлял о людях, оставшихся в одиночку на необитаемом острове. Деревня, конечно, не остров, тут взрослых полно, но и взрослые не дети, с ними не погоняешь в мяч и не заберешься обносить черешню, когда созреет. Что такое «обносить черешню», я знал только из книжек, но идея мне изначально понравилась. Но, похоже, не срастётся. И леденцы я тащил с собой зря. На миг мне показалось, что коробочка с ними заметно утяжелила рюкзачок. Захотелось их выкинуть, подальше, в сердцах, от обиды за глупую ситуацию, но делать этого при прадедушке я не стал. У меня и без этого возникло неожиданно много проблем. И самая неприятная — волнение мамы, когда она посмотрит на трекер. Вообще странно, что она до сих пор не подняла тревогу и не позвонила.

— Ты не забыл коммуникатор? — осторожно спросил я, глянув на прадедушкино запястье, где на густом загаре остался белый след браслета, которого сейчас на руке не видать.

Прадедушка хмыкнул и с виноватым видом пожал плечами.

— Волнуешься, что мама не дозвонится? — участливым тоном спросил он.

Я нахмурился и не ответил. Эти взрослые, просто нечто. И ещё бухтят, что за детьми нужен глаз да глаз.

— Ладно, идем домой, — прадедушка понял, что у меня на уме. — Если что, мама позвонит прабабушке. Тут идти-то с полчаса.

Он покатил велосипед, я поплелся рядом. Прадедушка, чуть подумав, добавил уже честнее:

— Прабабушка напомнила мне про автобус, когда он уже прилетел. Извини. Она с утра расстроилась из-за мелочи, и, видать, тоже забыла.

— Да ладно, — примирительным тоном сказал я. — У неё тоже что-то случилось?

— Тоже? — Прадедушка вздернул брови, и я понял, что сболтнул лишнего. — Что же произошло у тебя?

Я хотел, ответить, мол, ничего, как говорят все люди, когда у них случилось именно что-нибудь. Но потом решил, что это вышло бы слишком по-взрослому.

— Часы потерял, — признался я. — С навигатором. Мама будет волноваться.

Прадедушка мгновенно стал серьезным.

— Уронил?

— Специально снял. — У меня уши погорячели от нахлынувшего стыда за столь опрометчивый поступок. — Чтобы мама не увидела, как я к пруду пошел. Думаю, часы унесла сорока.

Прадедушка посмотрел на пруд, на небо, потом на меня, и вдруг совершенно неожиданно произнес:

— Я в экспедиции тоже так сделал. Чтобы добыть голубой осколок вулканического стекла и подарить его твоей прабабушке.

— Правда? — Я заинтересовался. — Ты прямо на задании выключил навигатор?

— Ага! — в глазах прадедушки я на секундочку увидел задорную улыбку его внутреннего ребенка. — Ну и влетело мне потом от капитана!

— Да ладно! — Я мысленно подал руку его внутреннему ребенку, чтобы хоть немножечко дать удержаться в реальности, прежде чем тот нырнет обратно в глубины воспоминаний.

— Точно! Пришлось сказать, что забрался в пещеру и потерял связь со спутником.

— Но ты ничего не терял?

— Нет. А вот прабабушка осколок стекла потеряла. Огорошила меня утром. Хотя, если честно, я и сам про него забыл за столько лет. А тут сморю, она грустная сидит, держит в руках пустую шкатулку. Наверное, для неё это не просто осколок, а осколок нашей с ней молодости.

Я этому значения не придал. Подумаешь, романтическая стекляшка на память. Меня больше волновало, что почувствует мама, взглянув на трекер. С полчаса волнений ей обеспечено. Сначала позвонит прадедушке, не дозвонится, заволнуется. Потом прабабушке, та скажет, что прадедушка опоздал. Она представит, как я стою один на краю посадочной площадки и заволнуется еще больше. Она же не знает, что меня сопровождал надежный попутчик в виде курицы.

Глава 2

в которой Витя удивляется много раз, но не устаёт это делать.

До дома шли не слишком быстро. Прадедушка катил велосипед рядом с собой, а я вертел головой, то и дело замирая от удивления и восторга. Моя оплошность, не имея немедленных последствий, постепенно теряла значимость в сравнении с окружающим. В деревне всё казалось мне до крайности необычным, и строения на земле, что, казалось, отнимало очень много места впустую, и машины, и кошки, которые гуляли сами по себе, обращая мало внимания на людей, но много внимания на птиц. Редко встречались роботы, буквально трое протопали нам навстречу, но и те ходили на двух ногах, как во времена молодости прадедушки, а не летали на приводе Шерстюка.

Но больше всего меня поразил огромный, яркий воздушный шар, медленно проплывавший по небу чуть в стороне от деревни. Под ним висела корзина с горелкой, из которой вырывалось пламя. Я уже знал, что горячий воздух легче холодного и на этом принципе давным давно создали монгольфьер, но увидеть это своими глазами — совсем не то, что в учебнике истории. В корзине я разглядел двух людей, они глядели вниз.

Прадедушка улыбнулся, заметив моё восхищение.

— Они за деревней лагерь устроили. Там много таких шаров, даже соревнования устраивают. Я думаю, завтра мы можем туда скататься, я попрошу у соседа велосипед подходящего тебе размера, у него внук умотал в Краснодар на каникулы с мамой.

Я прямо подпрыгнул от восторга, но мне стало стыдно, за столь неприкрытое выражение эмоций. Впрочем, дедушка сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Мы двинулись дальше. История со внуком, укатившим в Краснодар, напомнила мне о попусту болтающихся в рюкзачке леденцах. Угощать ими тут явно некого. Не воздухоплавателей же, в самом деле. Хотя… Если среди них есть женщины, может это и вариант. Девчонки в любом возрасте любят конфеты.

Дети, действительно, не встречались вовсе. Качели во дворах не скрипели, ворота на футбольном поле одиноко стояли без сетки. Не слышно ни криков, ни смеха, ни топота, ни спора из-за мяча. На детской площадке песок лежал ровно, будто на нем никто не играл уже целую вечность.

За ровненьким забором из зеленого полимера, во дворе под тремя цветущими липами, стояла совсем уж древняя, еще металлическая, ванна, приспособленная теперь под клумбу для ирисов. Я подумал, что когда-то, очень и очень давно, кто-то точно пускал в ней кораблики из щепок с бумажными парусами. В те времена мореходы, пускавшиеся в путешествие между материками, считались не меньшими героями, чем звездолётчики в молодости прадедушки.

— Вот, наш дом, — прадедушка указал на большой двухэтажный терем, когда повернули за угол.

Дом выглядел внушительно — деревянный, светлый, с темной крышей и верандой, над которой поднималась старая, густо облепленная ягодами черешня. Я понял, что обносить ничего не придется — собирай сколько влезет. На верхушке поклёвывали урожай воришки-скворцы, но ниже спускаться боялись — там на одной из толстых веток вальяжно разлеглась кругломордая черно-белая кошка. Она ленилась залезать выше, чтобы пресечь проказы скворцов, зато щурилась на меня, словно оценивая, гожусь я во временные квартиранты, или со мной возникнут проблемы. Под окнами цвел шалфей в обрамлении яркой календулы. У калитки стояла прабабушка в светлом платье и фартуке.

— Ну наконец-то, — сказала она, открывая калитку перед велосипедом. — Я уж подумала, что вы решили пешком отвести Витю обратно в Москву.

Она повернулась ко мне, и лицо у нее сразу стало другим — не строгим, а внимательным, теплыми таким спокойным, что мысли мои побежали сами собой немного в другую сторону, я не мог понять, почему она не начала с рассказа, как звонила взволнованная мама. Значит, не звонила. Но почему?

— Приехал, — сказала прабабушка голосом, теплым и мягким, как свежий хлеб. — Ну, здравствуй. Дай-ка я на тебя посмотрю... Вырос ты за два года.

Прабабушка обняла меня очень тепло, отстранилась неохотно и спросила:

— Голодный?

— Немножко, — признался я.

— Вот и хорошо. Идите мыть руки. Обед уже стынет.

В доме к моему удивлению оказалось прохладнее, чем на улице. Я ожидал духоты в большой деревянной будке, но тут пахло деревом, чистым полом, хлебом, сушеными травами, вареньем, теплом ионного котла и чем-то трудноуловимым, что нельзя назвать одним словом. Может, просто временем. Аромат наваристого борща, долетавший из кухни, властвовал над другими запахами, или просто я, изрядно проголодавшись от свежего воздуха и впечатлений, на него сильнее всего реагировал.

— Сюда, — подсказала прабабушка.

Под ногой скрипнула половица. На кухонном подоконнике стоял горшочек с геранью, а рядом лежали очки.

Прабабушка велела мыть руки, а сама разлила борщ по тарелкам, в центр стола поставила миску с молодой картошкой, зелень, хлеб и черешневый компот в большом прозрачном кувшине. Вода из крана коснулась моих пальцев такой мягкостью, что показалась мне чуточку мыльной сама по себе. Такой точно не бывает в московских квартирах. Но руки пришлось всё же намылить, мама считала это необходимым ритуалом борьбы с микробами.

Некоторое время все молча ели. Это тоже меня удивило. В городе за столом почти всегда кто-то смотрел в экран коммуникатора, говорил с набитым ртом, потому что куда-нибудь торопился. А здесь еду воспринимали иначе, отдельным событием дня, достойным особого внимания и выделения времени. Но оно и понятно, тут давали не магазинные котлеты из индукционного нагревателя, а такую вкусную еду, что по доброй воле не остановишься.

После обеда прабабушка отвела меня в комнату на втором этаже, небольшую, светлую, с окном в сад, через которое виднелась черешня, дремлющая на ветке кошка, кусок солнечной панели на крыше сарая и небо, такое синее, что его, казалось, можно зачерпывать кружкой и добавлять в воду для стирки наволочек. У стены стояла обычная, как в городе, кровать с пёстрым покрывалом, у окна стол с пустой вазой, три стула, овальное зеркало на стене, а в углу большой темный комод со стальными ручками, тускло блестевшими в полумраке.

Комод выглядел очень солидным, с резным верхом и тяжелыми ящиками, он громоздился на коротких ножках, одна из которых усилиями кошачьих когтей стала похожа на песочные часы. Но стоял он совершенно непоколебимо, словно утёс посреди реки времени.

— Вот, здесь будешь жить, — сказала прабабушка. — Как тебе?

— Уютно, — честно признался я.

— Ну, осваивайся тогда.

Когда прабабушка ушла, из сада через форточку занесло деловитое жужжание пчел и перекличку скворцов. Я не сомневался, что они обсуждают, насколько значимую угрозу представляет ленивая кошка, и не пора ли спуститься пониже.

Я бросил рюкзачок на кровать, с удовольствием скинул рубашку с длинными рукавами, достал футболку с ракетой и натянул так, чтобы не заправлять её в шорты.

Внезапно комнату заполнил очень знакомый звук — приглушенно играла мелодия «Полюшко», которую я перед самой поездкой сам установил себе часах, чтобы отличать звонок мамы от других, менее важных звонков. Звук доносился из верхнего ящика комода. Я оторопел от удивления, ведь в моём представлении часы унесла сорока, шагнул к комоду, помедлил секунду, собрался с духом, не без труда выдвинул ящик и увидел свои часы, лежащие на пахнущей лавандой, аккуратно свёрнутой простыне. Кроме лаванды, правда, пахнуло и нафталином, но лишь как отзвук давно прошедшего времени.

На экране часов светились три надписи: время, «маршрут завершён» и «звонит мама».

Я взял часы и коснулся изумрудной иконки ответа.

— Да, — осторожно произнес я, совершенно сбитый с толку.

— Нормально добрался? — спросила мама, как ни в чем ни бывало. — Гляжу на трекер, а ты уже дома. Я думала, прадедушка забудет тебя встретить. Возраст. Но надо, же, не забыл.

Я не стал говорить, что он-то как раз забыл, а часы оказались в доме намного раньше меня, причём, совершенно непостижимым образом. Схвати их сорока, откуда ей знать, где я поселюсь? Да и ящик тяжёлый, сороке точно его не выдвинуть.

Пауза затянулась, и мама, добавила:

— Без приключений?

— Если считать приключениями курицу, которая встретила меня вместо прадедушки, и пруд с головастиками, то первый день в деревне прожит не зря, — поспешил я её успокоить.

— Знаешь, мой дорогой, только тебе решать, что считать приключениями, а что нет.

Из-за полнейшего непонимания ситуации о приключении с часами я решил не упоминать. Ну его. Взрослые надумают лишнего, и испортят всё очарование отдыха. Сам разберусь.

— Тут прикольно, — добавил я, постепенно приходя в нормальное состояние. — Уже пообедал. Прикинь, настоящим борщом.

— Для этого большим мальчикам и нужны каникулы в деревне, — довольным тоном заявила мама. — Отдыхай. Наверняка у тебя уже есть планы на остаток дня.

— Пока нет, но придумаю. Тут вообще детей нет, прикинь. Все разъехались на лето. Зря тащил карамельки. Надо подумать, чем взрослому мальчику заняться в гордом одиночестве.

— Могу подсказать, если хочешь.

Меня её предложение удивило не намного меньше, чем таинственная пропажа и не менее таинственное появление часов.

— Давай, — чуть ошарашенно ответил я.

Похоже, мой тон маме понравился, она чего-то подобного ожидала.

Впрочем, вряд ли стоило ждать откровений, скорее всего мама выдаст обычную взрослую чепуху про краеведческий музей или ловлю рыбы. Но я ошибся, причем, очень сильно.

Мама понизила голос до заговорщического шёпота и сказала:

— Когда мы с папой помогали прадедушке собрать вещи для переезда, мы упаковали туда знаешь, что?

— Что? — Я ощутил, как у меня чаще забилось сердце.

— Тот скафандр, в котором прадедушка участвовал в первой межзвездной экспедиции. Скорее всего, он на чердаке.

— Серьезно? — от неожиданности я плюхнулся на кровать, смяв покрывало.

— Ага, — подтвердила мама. — Так что не буду отвлекать тебя от открытий.

Глава 3

в которой Витя находит то, что искал, узнал то, чего узнавать не собирался, а потом открыл нечто, совершенно невероятное.

Я надел часы, прихватил фонарик, сунув его в карман шортов, осмотрел коридор на втором этаже, но нигде не нашел лесенки на чердак. Но даже если бы нашел, без спроса лезть туда показалось мне неправильным. Типа, только приехал, уже хозяйничаю. Понятно, что ни прабабушка, ни прадедушка не отругают, но мама говорила, что в каждом человеке должна быть внутренняя дисциплина, потому что именно она отличает отряд звёздных витязей от банды пиратов. Как ни крути, побеждают всегда витязи, значит в дисциплине, действительно, есть некая скрытая и не всегда понятная сила.

Я решил спуститься в сад, где на лавочке под яблоней сидела прабабушка с грустным видом и с маленькой шкатулкой в руке.

Услышав мои шаги, прабабушка улыбнулась, но улыбка вышла не очень естественной.

— Ты чего грустишь? — напрямую спросил я.

Это противоречило правилам. Меня с детства учили, что не всё и не всегда можно говорить прямо, потому что люди — ранимые существа. Но чем больше лет оставалось у меня за спиной, тем более странным мне казался такой подход и тем реже я ему следовал. Ведь если все считают правду добродетелью, то хуже она сделать не может. Если же правда делает хуже, то что-то не так с самой ситуацией, или с тем, кто правду говорит, или с тем, кто ее слышит. Или правда — не такая уж добродетель. Последний вариант порождал у меня такую бурю противоречивых мыслей, что я на какое-то время переставал их думать. Вырасту окончательно — разберусь.

Но в этот раз, как и в огромное число других раз, правда не сделала хуже, вопреки заявлениям взрослых. Бабушка улыбнулась чуть теплее и ответила:

— Когда мы были молодыми, а твой прадедушка вернулся из первой межзвёздной экспедиции, он сделал две вещи. Подарил мне осколок голубого вулканического стекла с далёкой планеты, и предложил руку и сердце. Мы поженились, но я не стала брать его фамилию, а он не стал оставлять свою, чтобы никому не обидно было. Тогда мы вместе взяли фамилию Звездолётовы. Сегодня утром я себя поймала на том, что давно не открывала коробочку с осколком стекла. Открыла, а осколка там нет. Память у меня уже не та. Не такая дырявая, как у прадедушки, но и не как в молодости. Наверное, я сама переложила куда-то осколок, и забыла куда. Грустно.

На это раз это пустяком мне не показалось. Лицо прабабушки не соответствовало пустяковости ситуации. Я с пониманием вздохнул и сказал:

— Думаю, он найдется, если действительно тебе дорог.

Улыбка бабушки сделалась намного светлее, хотя капельки грусти ещё поблескивали у неё в уголках глаз.

— Если где-то найдешь, не подумай, что это просто стеклышко, принести мне, ладно? — попросила она.

— Конечно! Готовь большую банку для голубых стеклышек, — посоветовал я. — Принесу, сколько найду, а ты своё выберешь. Можно я начну поиски с чердака?

— Я на чердак давно не поднималась, ты там вряд ли его найдешь.

— Ну, я хочу совместить приятное с полезным, — хитро сощурившись, пояснил я. — Мама звонила. Оказывается, у вас есть чердак, а на нем прадедушкин скафандр.

— Да, точно. Если хочешь поиграть там, то позади дома есть приставная лестница. Только осторожно, она немного шаткая.

Я обогнул черешню и шагнул за угол. Ленивая кошка глянула мне вслед с той мерой недовольства чужим присутствием, для хранения которой понадобилась бы бочка размером с небоскрёб. Я показал ей язык. Она отвернулась.

Мой путь лежал между домом и грядками с укропом. Тут падала тень, в воздухе висела прохлада и сырость, наверное, после утреннего полива. За следующим углом, действительно, обнаружилась лестница. Совершенно обычная, какими пользуются светотехники, когда им надо починить трубку химического светильника на столбе. Вверх вели широкие алюминиевые ступени, тускло блестевшие на солнце. По ним точно никто давно не поднимался, по крайней мере с тех пор, как отцвела соседская вишня — к ступеням прилипло множество сухих лепестков.

Я влез наверх и перебрался с лестницы на чердак через прямоугольный проем без двери. Тут тоже пахло временем, как и в доме, но чуть иначе, оно тут застыло давно, и никто его не тревожил, кроме, наверное, семейства мышей, потому что кошки сюда точно лень забираться. Крышу в доме сделали на совесть, ни одной щёлочки, через которую мог бы пробиться снаружи свет солнца. Ему оставался всего один путь — через маленькое застекленное окошко в фасаде дома, тугим лучом в котором танцевали пылинки и кружил вихрик из мошек.

Вокруг громоздились вещи, назначения которых я не мог угадать. Что-то железное, с ремнями и шестерёнками. Что-то обтянутое жёлтой тканью с бахромой поверх металлического каркаса. Другие вещи я знал, например самовар с погнутой трубой и книги в твёрдых переплётах, которые в рядок прислонились друг к другу, как уставшие путники, которые наконец-то нашли привал в таком времени, где им не надо постоянно ходить по рукам.

Но искал я не это. Я искал скафандр, прекрасно зная, как он должен выглядеть.

Мама сказала «скорее всего, на чердаке», а мамины «скорее всего» обычно сбываются. Она вообще редко ошибается, просто иногда делает вид, что ошиблась, чтобы папа чувствовал себя правым хоть иногда.

Я осторожно пробирался между грудами вещей, стараясь не задеть какие-нибудь хрупкие воспоминания, которые прабабушка, возможно, берегла, как голубой осколок вулканического стекла. К лицу прилипла паутина, я принялся её оттирать, и тут бы мне пригодилось зеркало, но его среди отдыхавших от работы вещей не нашлось. Занятый паутиной, я уткнулся спиной во что-то упругое, обернулся от неожиданности и увидел фигуру, напоминавшую приведение, каким его рисуют художники в книжках — серая мешковина облегающая человекоподобную фигуру. Честно говоря, у меня душа ушла пятки, как в далёком детстве, когда в стенном шкафу что-то само собой падало. Мне стало стыдно перед самим собой, я включил внутреннюю дисциплину на полную мощность и взял себя в руки.

Не оставалось никаких сомнений — я нашел что искал. Уже понимая, какая невидаль через секунду передо мной предстанет, я стянул покрывало и увидел скафандр. Эмоции нахлынули волной, закрутили, обдали тысячей сверкающих брызг такого оттенка, которого я ещё ни разу не переживал. Это вам не голограмма в Музее Межзвездных Экспедиций, и не вертящаяся моделька в детском издании «Канопуса». Я стоял рядом с настоящим полужестким скафандром отряда космогеологов, от него пахло пылью и мешковиной, как от чего-то обыденного, но при этом я видел на нем остатки искрящейся пыли звезд. Вот эти подошвы оставляли следы на первой плане у чужой звезды. Это же просто обалдеть, как круто, аж до звездочек в глазах.

Я не удержался, присел в попытке уловить запах грунта чужой планеты. Пахло по-прежнему мешковиной, но это не могло испортить первого сокрушительного впечатления. На плече скафандра сверкала полированным полимером цветная эмблема космогеологов — черный дятел с красной головой и белой грудкой, сидящий на сверкающем прозрачном кристалле в обрамлении звёзд. И ниже узенькая табличка с надписью «Б. Криворуков». Так звали прадедушку до того, как они с прабабушкой взяли фамилию Звездолётовы.

Я осторожно коснулся шлема. Он был гладким, прохладным, и вдруг под моими пальцами что-то мягко засветилось. Я отпрянул, не ожидая, что скафандр окажется в работоспособном состоянии. Но через секунду забрало открылось, дав мне возможность заглянуть внутрь.

Мягкий женский голос сообщил:

— Генетическая идентификация пройдена. Совпадение девяносто четыре процента, доступ к системе управления открыт.

Сказать, что я обалдел — не сказать ничего. До меня со всей ясностью, дошло, что ничего не мешает мне в самом прямом смысле надеть скафандр, и даже спуститься в нем во двор. С одной стороны, это не маскарадный костюм, конечно, да и размер мог не подойти, но удержаться от попытки оказалось несоизмеримо труднее, чем от соблазна свернуть с тропинки к пруду. Я не стал сопротивляться, ну его.

Осмотрев, как крепится скафандр к стеллажу, на котором он был установлен, я повернул рычажок, подхватил тяжёлую ношу и уложил на пол. Что делать дальше, оставалось тайной. Можно, конечно, позвонить прадедушке и узнать, но вряд ли он надел коммуникатор. К тому же, хотелось разобраться самому.

Заглянув внутрь шлема, я увидел голографическую панель со множеством разноцветных, совершенно непонятных иконок. Если бы я надел скафандр, они бы висели у меня перед лицом, пальцем их не коснешься, шлем-то надо закрывать, так что скорее всего они реагируют на движение зрачков. Но я-то смотрел снаружи, система так точно не отреагирует.

Вдруг меня посетила совершенно безумная мысль. Я достал из кармана фонарик и положил его внутрь шлема так, чтобы его полированная передняя панель играла роль зеркальца. И уже через отражение я пробежался взглядом по иконкам, задерживая взгляд на каждой.

К сожалению, каждый раз приятный женский голос произносил:

— Функция недоступна в состоянии консервации.

Я уже подумал, что придется вешать скафандр на место, но тут голос произнес:

— Функция бортового журнала. Запись с пометкой двадцать четыре, группа «Л».

И тут же зазвучал голос прадедушки, я его сразу узнал, хотя тут он звучал звонче, бодрее:

— День четвертый. Наконец выбрались на поверхность. Звезда, к которой мы прилетели, на грани взрыва, ей осталось лет десять, не больше. С этим связано моё главное задание — оставить научный зонд в жерле вулкана, чтобы он погрузился в недра и собрал данные по мере разрушения планеты взрывом сверхновой. Высота уже больше двух километров. До кратера по прямой километра полтора. Порода — базальт с вкраплениями группы сложных минералов. Местами редкие выходы лавы — основной поток с другой стороны. Неожиданно обнаружил нечто неожиданное. По структуре это выход вулканического стекла, но такого цвета я не видел никогда. Он имеет оттенок солнечного луча, который прошёл сквозь воду и небо одновременно. Я отколол кусочек, размером с крупную вишню. И еще для анализа, чуть побольше. Запись оставить с пометкой «Л», для личного пользования.

Запись щёлкнула и замолкла. Женский голос добавил:

— Остальные записи из текущего массива удалены.

Ощущение, что я прикоснулся не к скафандру, а к части семейной истории, заметно усилилось. Теперь ясно, как именно прадедушка нашел голубой осколок, и почему прабабушка так грустит.

Но поворот мыслей на тропинку сентиментальности не мог подавить во мне дух исследователя. Я продолжил останавливать взгляд на отражении иконок в гладкой панели фонарика, пропуская реплики о недоступности функций, пока голос не произнёс:

— Ошибка открытия багажного отсека. Уберите препятствие.

Я мигом сообразил, что багажный отсек на спине, и надо перевернуть скафандр, чтобы крышке ничего не мешало. Это оказалось делом пары секунд. На спине скафандра действительно размещался довольно большой ранец из композитного полимера. Его крышка щелкнула и разошлась на тонкие полосы, открыв доступ внутрь.

Там, внутри, лежало нечто такое, от чего я замер, не в силах понять, что же мне делать дальше.

Глава 4

в которой нечто перестает быть чем-то непонятным, а превращается в очень понятное, и рассказывает такое, от чего хоть стой, хоть падай.

Оно больше всего походило на живую серебристую каплю расплавленного металла, размером с хороший, такой, апельсин. Я сразу понял что это не ртуть. Её я видел в учебных фильмах, она не трепетала, подобно живому существу, и по ней не разбегались разноцветные радужные узоры. Сходство со ртутью ограничивалось сферической формой и серебристым блеском поверхности.

Не ощущая даже малой доли опасности, я протянул руку, и тут же одернул ее, потому что капля перестала сохранять форму шара, и вытянулась в сторону моих пальцев. Тут мне стало жутковато. Я решил спуститься и спросить у взрослых, не опасно ли играть с такими штуковинами. Но не успел.

Капля задрожала, вытянулась, уже без моего участия, налилась чистым серебром, и вдруг вытекла из багажного отсека на пол, в паре шагов от меня, не как жидкость под действием силы тяжести, а как нечто разумное, у чего есть собственное мнение о гравитации.

Я невольно отпрянул, нервы-то не железные. Пришлось снова включить внутреннюю дисциплину на невиданную ранее мощность, а то бы уже пятки сверкали, я бы и не заметил, как оказался внизу.

Капля потянулась вверх, превратилась сначала в веретено, точнее в подобие серебристой ракеты, потому что внизу проявилось нечто вроде коротких стабилизаторов. Затем стабилизаторы потекли вниз, образуя ноги, остальное вверх, образуя туловище и голову. В результате капля стремительно приобретала человекоподобную форму. Я не успел удивиться, как передо мной образовалась ожившая статуя девочки, отлитая из чистого серебра, или даже хрома, потому что серебро никогда не блестит так чисто.

На ней сверкало зеркальное платье по колено, у нее даже прическа образовалась, чуть всклоченная, почти до плеча, сотканная из сверкающих локонов.

У меня челюсть отвисла, глаза округлились, и я ничего с этим поделать не мог, так и стоял, рот раззявив, не в силах ни сделать что-то, ни что-то сказать.

Поскольку дара речи я лишился напрочь, первой заговорила девочка.

— Привет, — сказала она. — Я научный зонд. Очень серьезный, между прочим. Я просканировала твой генетический код и пришла к выводу, что ты являешься потомком космогеолога Богдана Криворукова…

— Он теперь Звездолётов. Мы все Звездолётовы, — поправил я.

Девочка запнулась. Видать то, что выполняло в ней функцию обработки данных, перестраивало данные.

— Разумно. — коротко оценила она. — Ты действительно потомок Богдана Звездолётова?

— А ты кто такая, чтобы спрашивать? — Я начал приходить в себя, и включил мальчишку, раз уж она девчонка.

— Я очень серьезный и важный научный зонд, — повторила она. — А тебе надо уши лечить у врача, если с первого раза не слышишь.

— Сейчас. Разбежался-поскользнулся. Всё я слышал прекрасно. Мне интересно, на каком таком основании ты устроила мне допрос.

— Это не допрос, а уточнение данных. — Её тон вдруг изменился. — Я прошла большой путь, немного потерялась, и прошу помощи.

Мне не пришлось выключать мальчишку рядом с девчонкой, потому что поменялась сама ситуация. Теперь передо мной стояла не напыщенная плохо воспитанная фифа, а девочка, которая ищет помощи.

— Да, я Витя Звездолётов, — убрав из тона заносчивость, сообщил я. — Богдан Звездолётов мой прадед. Он что, забыл тебя почти на сто лет в багажном отсеке? С него станется. Он меня с автобуса встретить забыл. У тебя имя есть?

— Нет. Но есть бортовой и инвентарный номер. Боюсь, ты его не запомнишь.

— Думаешь, плохая наследственность от прадедушки и плохая память? — Я иронично усмехнулся.

— Извини. Мой бортовой идентификатор ка-эс двадцать восемь, дробь двенадцать, литера «А».

— Запомнил, — похвастался я, зная, что забуду через минуту, если не буду повторять полчаса. — Но это не очень удобно. Не против, если я буду звать тебя Капелькой?

— Не очень соответствует важному научному прибору, если честно. Но один из слоёв моей квантовой нейронной сети требует быть удобной для людей. Принимаю новые данные и буду отзываться на имя Капелька.

— Супер. — Я постарался улыбнуться, как можно более примирительно. — Если ты такой обалденно серьёзный научный зонд, почему приняла форму девочки?

— Моя штатная форма представляет собой рабочий цилиндр, защищенный силовыми полями от раскалённой лавы, вокруг которого на восьми кольцах распределены исследовательские инструменты. Бур, лазер, втягивающие сопла, система динамического маневрирования…

— Понятно, — догадался я. — Если бы ты приняла эту форму, со мной мог случиться обморок от испуга.

— Да. Или другие непроизвольные физиологические реакции, например...

Я зыркнул так, что она умолкла на пару секунд, затем продолжила:

— Я приняла текущую форму, чтобы не пугать тебя. Форма выбрана верно? Ты не паникуешь?

— Пока нет, — признался я. — Но не уверен, что это надолго. Ты говоришь такими фразами, что от них мурашки по коже.

— Ты проверялся у врача-паразитолога?

— Да не те мурашки, а нервные. Так говорят нормальные люди. Не надо всё понимать буквально, чувствуй разговорный язык.

— Перестроила входные фильтры. Понимаю. Мурашки, как адреналиновая реакция тела, из-за чего происходит закрытие пор…

— Стоп. — попросил я. — Сбавь свои научные обороты. Не надо понимать всё буквально, и не надо вываливать на собеседника всё, как есть. И не надо говорить, как гид в музее.

Я вспомнил мамину формулировку насчёт непрошеной правды и добавил:

— Люди очень ранимые существа.

— Перестроила выходные фильтры. Хорошо, Витя, извини. Так нормально?

— Если не считать внешнего вида, то норм.

— Только что ты сказал, что мой вид не вызывает паники. Что с ним не так?

— По форме все супер. Но цвет. На меня посмотри. Я же не сверкаю, как зеркальце.

— А, поняла. Необходимо сменить текстуру на имитацию одежды, кожи, волос, глаз…

— Если не трудно, сделай их карими, цвета тёплого чая, — неожиданно попросил я.

— Зачем?

— Мне такие нравятся у девчонок, — не стал скрывать я.

За считанные секунды Капелька преобразилась, превратившись в милую девочку в светлом платье, с ясными карими глазами и чуть растрепанными темными волосами до плеч.

Мне захотелось тут же взять её портфель и тащить от школы до подъезда четыре квартала, но у не неё было портфеля, да и школа не работала летом. Показывать эти чувства мне показалось неуместным, поэтому я поспешил вернуть беседу в деловое русло и спросил:

— Если мой прадедушка не забыл тебя в багажном отсеке, как рюкзак в автобусе, как же ты тогда там оказалась?

— Я примерно оценила уровень твоего образования на основе возраста и семантики фраз, пришла к выводу, что ты не сможешь понять суть произошедшего.

— Ты еще формулы напиши на стене чердака, — пробурчал я. — Объясни попроще, я пойму.

— Пожалуй. — Капелька задумалась, чуть подняв взгляд к потолку. — Если совсем просто, то задачей твоего прадедушки было доставить меня к краю вулканического кратера, после чего я должна была проникнуть в недра планеты, пройти слои раскаленной лавы и приблизиться так близко к ядру планеты, как только возможно.

— Но что-то пошло не так?

— Всё прошло, как надо. Твой прадедушка выполнил задачу, и я тоже. Я собрала ценные научные данные, но их невозможно было передать из недр планеты, поэтому мне нужно было дождаться взрыва звезды. Ученые рассчитали, что она взорвется через десять лет после экспедиции, но они ошиблись. Взрыв произошел через пятьдесят два года, когда обо мне почти забыли. При взрыве звезды планету развеяло на атомы, но мои защитные силовые поля выдержали, их специально создали для этого. Я оказалась в открытом космосе и без всякого труда передала данные на Землю.

— Но сейчас ты на чердаке, а не в космосе, — напомнил я.

— Да. И виной этому черная дыра, которая образовалась на месте взрыва сверхновой. Меня туда затянуло гравитацией, я прошла через горизонт событий, оказалась на обратной стороне всех вещей, замкнула петлю времени и оказалась там, откуда начала путь — в багажный отсек скафандра.

— Обалдеть, — произнес я, не найдя никакого ответа лучше.

Капелька оказалась права, я мало что понял, но насчет замкнутой петли времени как раз всё ясно. Откуда Капелька стартовала, туда и вернулась. Логика, пусть и диковатая, в этом проглядывалась несомненно.

— Ты мне очень помог, — огорошила меня Капелька. — Дело в том, что замкнув петлю времени, я попала в багажный отсек с обратной стороны всех вещей, а не из привычного всем материального мира. Я оказалась запертой, понимаешь? Защита скафандра такая высокая, что я не могла выбраться, и не могла отправить сигнал. Материал скафандра поглощал все виды энергии. Я просидела взаперти почти полвека, и, если бы не ты, сидела бы целую вечность. У меня полно дел, мне надо срочно связаться с Академией Наук и передать им ценные данные, но я не хочу выглядеть неблагодарной. Могу я тебе чем-то помочь?

Я задумался лишь на секунду, идея быстро созрела у меня в голове.

— Твои сенсоры ведь обучены именно для геологическаих изысканий? — уточнил я.

— Верно. И они очень чувствительны.

— Супер. Могла бы ты просканировать окружающее пространство и найти осколок голубого вулканического стекла, который потеряла моя прабабушка? Он размером с вишню.

— Знаю. Образец четырнадцать, найден недалеко от места моего погружения в жерло вулкана. Спектральный состав…

— Просто найди! — поморщившись, попросил я.

— Да. Извини. Сейчас, активирую сенсоры.

Она застыла, став похожей на восковую фигуру из музея. Прошла минута. Я ждал. Вдруг ее лицо снова ожило.

— В радиусе трех километров следов инопланетного вулканического стекла не обнаружено.

— Ну нет же! — воскликнул я. — Оно где-то в доме, или по дороге в продуктовый магазин. Где-то рядом. Прабабушка старенькая, она не могла далеко уйти и там потерять осколок. Может, твои сенсоры за сто лет испортились?

— Вот ещё! — Капелька надула губы в точности, как настоящая девочка от обиды. — У меня лучшие сенсоры. Ну, были, сто лет назад. Я могла просканировать планету насквозь! Я и тут, на Земле, ощущаю присутствие спектра данного образца, но это другой кусок, побольше, его твой прадедушка отколол, чтобы приложить к другим образцам, и сейчас он в Москве, в Академии Наук. Его я чувствую, а образец номер четырнадцать, размером с вишню, нет.

— Не понимаю. Как такое возможно вообще? Прабабушка не могла же его на Луну закинуть метлой, когда во дворе подметала.

Капелька задумалась. Мне показалось, о чем-то важном и продуктивном, но я ошибся.

— Нет, на Луну не могла. Упругость метлы и сопротивление воздуха…

— Стоп! — велел я. — Я же просил не воспринимать всё буквально.

— Да, извини. Скажи, а твоя бабушка часто открывала шкатулку с осколком?

Такого я, конечно, не ожидал. Вопрос же явно не с потолка, а на основе какой-то научной информации. И в самую ведь точку!

— Погоди-ка… — я присел на старый ящик рядом с лежащим у ног скафандром. — Почему ты спросила об этом?

— Потому что это один из возможных вариантов, гораздо более вероятный, чем отправка осколка на Луну посредством взмаха метлой.

— Да забудь ты уже про метлу! — Я едва не вспылил, хотя в беседе с девочками это совершенно недопустимо, даже если это не настоящая девочка, а очень важный и серьезный научный прибор. — Что за вариант?

— Ну… В общем, Витя, осколок точно был в доме. Есть его спектральные следы в шкатулке. Но совсем недавно его тут не стало.

— Он же не мог испариться? Или мог?

— Не мог. Не тот химический состав. У него стабильное агрегатное состояние. Но если твоя прабабушка давно не открывала шкатулку и не использовала осколок по назначению…

— Погоди, не спеши, а то у меня пар из ушей пойдет так, что твои сенсоры оглохнут от свиста. Что значит «по назначению». Это же просто романтическая девчонская побрякушка. Какое у нее может быть назначение?

— Память, конечно, — очень по-человечески ответила Капелька. — Это же подарок на память. Это память о любви, которая до сих пор не прошла и о молодости, которая и прошла, и осталась одновременно. И возвращается она именно при взгляде на подарок, полученный по важному поводу. Это связь мыслей и времени. Это не побрякушка. Но если твоя прабабушка давно не открывала шкатулку и не вспоминала того, о чем напоминал ей осколок, он мог сбежать от неё Нехоженными Путями на Планету Убежавших Вещей.

Я очень порадовался, что сел чуть раньше, чем это услышал. Чего угодно я ожидал, но не такого из уст очень важного научного прибора.

Глава 5

в которой Витя узнаёт о Нехоженных Путях, разрабатывает план и соглашается на безобидную ложь.

Само по себе услышанное произвело на меня не слабое впечатление, но я ещё и расстроился, поскольку, раз уж такое дело, осколка прабабушке не вернуть. Но тут меня осенило.

— Капелька, слушай, а откуда ты узнала о Планете Убежавших Вещей?

— Ты мне не веришь? — Она снова надула губы.

— Верю! Я о другом думаю. Ты ведь научный зонд, перемещалась в пространстве и времени…

— Ах, вот ты о чем! — догадалась Капелька, и в ее голосе зазвучали ироничные нотки. — Ты хочешь, чтобы я, вместо того, чтобы отправиться в Академию с важнейшими научными данными, попёрлась бы на Планету Убежавших Вещей, и вернула осколок твоей прабабушке, которая сама про него забыла?

— Примерно так, — признался я. — Ты когда-нибудь пробовала мятные леденцы?

— Я к ним равнодушна. Я же только на вид девочка, а на самом деле…

— Важный научный прибор, — закончил за неё я, поняв, что попытка подкупа с треском провалилась.

— На самом деле это невозможно, даже если бы я согласилась, приняв директиву сто пятьдесят семь, обязывающую меня выполнять все приказы человека, если это не противоречит правилам безопасности. Но уж если вещь сбежала на Планету Убежавших Вещей, силой её не вернуть. Её можно лишь уговорить, доказав, что она по-прежнему нужна и ее по-прежнему ждут.

— Так сделай запись, как грустит без осколка прабабушка.

— Запись грустной прабабушки не сработает, как довод. Это станет скорее поводом для злорадства, мол, забыла, теперь грусти. Тут нужно сказать нечто настолько человеческое, чего я принципиально не смогу, я же просто очень важный научный прибор. Но…

Я навострил уши, как кошка, услышавшая обнаглевшего скворца на соседней ветке.

— Что? — очень осторожно спросил я.

— Как думаешь, ты, как человек, бы смог подобрать весомую аргументацию в беседе с осколком, чтобы убедить его вернуться?

Я подался вперед, не веря собственным ушам.

— Что значит «в беседе»? — понизив голос, уточнил я.

— У тебя такие неповоротливые мозги! — Капелька поморщилась. — Я же тебе объяснила, что забытые вещи, или те, с которыми плохо обращаются, или используют не по назначению, обижаются и сбегают от хозяев.

— Это же вещи. — Я решил всё же настоять на своём представлении.

— Это тут, в привычном тебе материальном мире, по эту сторону всего, они просто вещи. Но там, по другую сторону пространства и времени, куда я попала через черную дыру, лежит изнанка всего существующего, как бы другая сторона всех вещей и событий. Там, на другой стороне, все вещи имеют душу, разум, волю. Они могут радоваться рукам хозяев, могут обижаться, если их забывают. И через другую сторону всех вещей пролегают Нехоженные Пути. Это как бы нити, соединяющие все вещи между собой через их изнанку. Когда я вылетела с обратной стороны черной дыры, я увидела и запомнила карту всех Нехоженных Путей. Один из них ведет от куста старого крыжовника в этой деревне до Планеты Убежавших Вещей. Мы можем туда попасть. Вместе. Я стану твоим проводником по Нехоженным Путям, а ты попробуешь убедить осколок вернуться. Ну, если у тебя хватит смелости.

— А это надолго? — спросил я. — Всё же, другая планета. Прабабушка и прадедушка тревогу поднимут.

— Время с другой стороны времени течёт совершенно иначе, — ответила Капелька. — Вы что, в школе, теорию относительности не проходили? Если не будем двигаться, как сонные мухи по мокрому стеклу, вернемся к ужину.

Если честно, я испугался. Ну, не так, чтобы до колик в животе, но как следует, от души. Вот только показывать испуг перед девчонкой, даже если она очень важный научный прибор — это уж дудки.

— А чего, отличный план, — произнес я, стараясь не выдать волнение голосом. — Далеко этот твой крыжовник?

— За церковью, — после паузы ответила Капелька, видимо, включив свои сканеры. — Туда редко кто ходит, там небольшое болотце, малинник, ежевика и прочие колючки. И, конечно, там живет Страж Перехода. Но с ним, думаю, ты договоришься. Он не столько охраняет проход, сколько за ним присматривает, чтобы не схлопнулся. Они и так очень узкие, эти проходы.

— И что это за страж? — на всякий случай спросил я.

— Чудовище, — обыденным голосом ответила Капелька.

— Здесь, по нашу сторону всех вещей? — Я не смог скрыть изумление. — Или уже по другую?

— По эту. Идём?

Я немного прирос к ящику тем местом, на котором сидел. До этого дня пребывал в глубочайшей уверенности, что никаких чудовищ в нашем привычном мире не бывает и быть не может. Когда же важный научный прибор заявляет, что скоро мне с одним из них предстоит встретиться, да еще и убедить пустить меня через проход на ту другую сторону всех вещей, это как-то не очень привычно и не очень придаёт уверенности. Пришлось вспомнить маму, внутреннюю дисциплину, и то, что Капелька, всё же девочка. Это помогло мне отклеиться от ящика.

Капелька закрыла багажный отсек и мы повесили скафандр на место. Затем натянули мешковину поверх шлема и уже направились к выходу когда я налетел на важную мысль, как на стену.

— Постой! — Я впервые коснулся Капельки, чтобы удержать ее за руку.

Рука у нее оказалась тёплой, а от волос пахло нагретыми солнцем травами. Нормальный, такой, научный прибор. С таким можно и подружить, право слово.

— Что такое? — Капелька не вырвала руку, мы так и остались стоять, держась друг за дружку.

— Прабабушка сидит в саду! Как ей объяснить появление незнакомой девочки? Ты забыла, что девочки по эту сторону всех вещей не возникают из воздуха?

— Но я же не девочка!

— Но прабабушка этого не знает!

Видимо, аргумент вышел сильным, и мы принялись обсуждать, как лучше пробраться через двор на улицу. Один из вариантов, найденный в процессе обсуждения — превратиться Капельке обратно в каплю жидкого металла, чтобы я вынес ее в сумке. Но сколько мы ни рылись на чердаке, ничего похожего на сумку не отыскали.

Затем мы подумали, во что она ещё могла бы превратиться, что не вызовет подозрений. Но в предмет меньше её объёма она не могла, и в любом случае получалось что-то большое, заметное, и неподходящее для рук школьника на летних каникулах.

— Может, в стопку книг? — попробовал предложить я. — В большую стопку книг.

— Ага! — Капелька очень по-человечески фыркнула. — И ты мимо прабабушки попрешься со стопкой книг не в дом, а на улицу?

— Можно и в дом. У меня там рюкзак. Положу тебя туда…

— Это, вот, уже перебор. Я не собираюсь путешествовать в пыльном мешке. Я сто лет и так пролежала в багажном отсеке. Это не решит проблем, я не помогу тебе, оставаясь каплей. Есть идея получше.

— Выкладывай! — обрадовался я.

— Ты же один приехал в деревню, мои сенсоры не засекли ни маму, ни папу. Значит, это нормально для твоего возраста.

— С двенадцати лет можно, — повторил я то, что уже говорил другому роботу.

— Тогда ничего не надо делать. У тебя есть запись маминого голоса?

— Конечно. Её голосом говорит навигатор в часах.

— Отлично! Включай.

Я включил, ещё не понимая, что задумала Капелька. Она некоторое время слушала, затем сказала:

— Во мне есть модуль универсальной коммуникации. Я сейчас войду в сеть вашей связи и имитирую звонок твоей мамы прабабушке. Скажу, что приехала Аня, твоя подружка, и надо её тоже приютить, потому что родственников тут нет, а в деревню хочется.

— Так, вообще, нельзя делать, — попытался воспротивиться я.

— Да, ты прав, — неожиданно легко согласилась она. —Тогда я приму вид научного прибора, а ты позови прадедушку, он передаст меня в Академию.

— Э, нет, погоди! — Мне пришлось дать задний ход. — Но как мы объясним, что ты уже на чердаке?

—Я объясню, не волнуйся.

— Валяй, звони. Только не ври такое, от чего кому-то может стать плохо.

Капелька замерла и с минуту изображала статую. Я слышал через чердачный люк, как зазвонил коммуникатор прабабушки, и как она говорила, но слов разобрать не смог. Затем голос прабабушки раздался уже от лестницы на чердак.

— Витя! Мама звонила. Покажись, пожалуйста.

Я собрался с духом и высунулся из проёма над лестницей. Внизу стояла прабабушка, задрав голову.

— Мама звонила, — повторила она. — Ты в курсе, что твою подружку Аню родители тоже отпустили в деревню?

— Нет. Так автобус же летает раз в день. Она завтра приедет?

— Сегодня. Уже приехала поездом в Краснодар, а оттуда её подкинут на глайдере.

— Здорово! — Я изобразил максимальный восторг. — А то совсем без сверстников тоже не очень. И где она будет жить?

— У нас, конечно, где же ещё. Пойду, приберусь в другой комнате на втором этаже. Она подъедет к продуктовому магазину. Ты помнишь, где он, встретишь её?

— Конечно!

— Хорошо. Будет веселее, и борщ доедим, не прокиснет.

Прабабушка скрылась за углом, а Капелька сказала:

— Веду её сканерами. Как войдет в дом, спускаемся вниз! Три, два, один! Погнали!

Я первым спустился по лестнице, а Капелька соскользнула с невероятным изяществом, едва касаясь ногами ступенек. Я, уже смелее, схватил её за руку, и потащил к калитке. Мы выскочили на улицу и скрылись за углом дома, где под липами стояла ванна с ирисами. Только там я отдышался.

— Готово дело, — заявила Капелька. — Теперь я на легальном положении. Но тебе придется звать меня Аней из Новосибирска, которая прошлой осенью приехала учиться в Москву.

— Почему из Новосибирска? — удивился я.

— Мне трудно изображать обычную девочку, понимаешь? А Новосибирск, это далеко, там, может, все девочки так себя и ведут.

Аргумент показался мне не очень крепким, но что-то менять уже было поздно.

— А если настоящая мама позвонит? — прикинул я.

— Буду контролировать канал связи в фоновом режиме. — Капелька пожала плечами. — Для меня это не сложно.

Нам пришлось подождать пятнадцать минут, после чего я представил Капельку прабабушке, как свою подругу, год назад приехавшую из Новосибирска. Прабабушка, ясное дело, начала рекламировать борщ, и называть Капельку «совсем исхудавшей, потому что в Новосибирске, наверное, неоткуда взяться витаминам и наваристому борщу», но мы сослались на то, что Аня поела на вокзале, а тут витаминов просто завались, и что сейчас доказано — лишний вес помеха здоровью.

— Пойдем, погуляем у церкви, — предложила мне «Аня из Новосибирска». — Она у вас такая красивая!

— Только осторожно, — предупредила прабабушка. — Там болотце и колючек полно.

Она на дорожку напоила нас черешневым компотом, и мы поспешили навстречу приключениям.

Глава 6

в которой Витя и Капелька впервые встречаются с силой, способной испортить любые каникулы

Стоило удалиться от дома на пару кварталов в сторону церкви, как путь нам преградила тощая высокая тётка, в чёрной, не по погоде, сорочке и длинной чёрной юбке со складочками. Волосы она очень аккуратно собрала в пучок на затылке, на носу сверкали очки в тяжёлой оправе, а на груди значок с выразительной надписью «Учитель года». Надпись не сулила ничего доброго. Туфли на ней тоже не соответствовали погоде — черные, с тяжелыми низкими каблуками.

Увидев нас, тётка азартно сверкнула глазами, или это солнце так отразилось в линзах очков, после чего произнесла удивленно:

— Дети?

Мы с Капелькой остановились.

— Ну, — неохотно ответил я.

— Что значит, «ну», некультурный ты мальчик? Разве так надлежит говорить со взрослыми? Вы чьи?

— Звездолётовых, — пробурчал я.

Она улыбнулась настолько хищной улыбкой, что я невольно вспомнил удава Каа из сказки Киплинга.

— Очень хорошо. Меня зовут Зинаида Соломоновна. Я учительница английского в школе. А вас как зовут?

Мне захотелось без затей дать драпака, но это могло вызвать непонимание у Капельки, и, тем более, у прабабушки, потому что драпать пришлось бы назад к дому. Я решил, что надо не давать волю чувствам, спокойно ответить на вопросы навязчивой Зинаиды Соломоновны, она отстанет и мы вернемся к приключениям. Что она может сделать? Училка и есть училка. Её власть не распространяется на каникулы.

— Я Витя, а это Аня из Новосибирска, — ответил я.

— Это хорошо, что из Новосибирска, — заявила Зинаида Соломоновна. — В Новосибирске наверняка не умеют учить английскому.

Капелька не нашлась с ответом, оно и понятно, ей-то на самом деле жить в Новосибирске не доводилось.

— Вам нас не придется учить, — заявил я. — Мы из другой школы.

— Школа тут решительно ни при чём. У меня есть приказ директора о создании летнего образовательного клуба по изучению английского языка. Но все дети разъехались. Кроме вас. Идемте в школу, я покажу, где мы будем заниматься по три часа три раза в неделю.

Первой дала драпака, кстати, Капелька. Она улучшила момент, рванула вперед слева, а я, подчиняясь ситуации, вправо. Зинаида Соломоновна дернулась, чтобы поймать Капельку, но поди ты поймай робота из жидкого металла. А когда рванулась ко мне, было уже поздно — мы мчались по улице, только пятки сверкали.

— А ну стойте, непослушные дети! — закричала Зинаида Соломоновна и бросилась за нами с неожиданной прытью. —Ловите их, они увиливают от занятий!

В это время полная женщина переходила улицу, а двуногий робот древней конструкции тащил за ней две сумки с продуктами. Услышав крик училки, он остановился и опустил сумки на землю. До меня тут же дошло, что встроенная в его башку политика безопасности требует выполнить приказ взрослого, ловить детей в потенциально опасной для них ситуации. Про то, что сейчас каникулы, робот вряд ли подумал.

— Робот! — выкрикнул я.

Тот раскинул в стороны блестящие руки и, набирая скорость, помчался на нас. Но не пробежал он и десятка шагов, как в его конструкции что-то заело, и он рухнул на дорогу, подняв тучу пыли. Я перепрыгнул через него, другого пути не было, Капелька пронеслась рядом, а училка быстро отстала. В отличие от меня, у нее не было пятёрки по физкультуре, а с Капелькой вообще глупо было тягаться.

Мы свернули на другую улицу и, на всякий случай, залегли в зарослях лопуха на участке, где дом ещё не построили.

— Она не Зинаида Соломоновна, а Змеина Скорпионовна, — пробурчал я.

— Это точно, — неожиданно согласилась Капелька. — Надо её остерегаться. С приказом директора она имеет право учить нас в каникулы в формате клуба. Зря ты настоящую фамилию назвал. Пойдёт к твоей прабабушке с ордером, точнее с приказом, и мы с тобой отправимся, как миленькие, зубрить слова по три часа три раза в неделю.

— Врать плохо, — выдал я заученную фразу.

— Ты ещё скажи, что нельзя портить чужих роботов, — пробурчала в ответ Капелька.

— Так это ты его вырубила? — Я не сумел совладать с чувствами от восторга. — Вот это круть! Чем?

— Электромагнитным импульсом. Поменяют контроллер, станет, как новенький.

— Это вряд ли, — ответил я. — Как был старым ведром, так и останется.

Мы полежали в лопухах ещё минут десять, опасаясь погони, но, видимо, бегать за детьми у Зменины Скорпионовны сил не хватило. Что будет дальше, и в какую сторону пойдёт развитие скандала, я решил пока не думать. Вполне возможно, дело кончится визитом училки к прабабушке, и, затем, принудительным обучением в летнем английском клубе. Но пока нам надо добраться до старого крыжовника за церковью.

Только мы собрались подняться, как увидели Змеину Скорпионовну верхом на велосипеде. И не простом, а с водородным приводом. От такого точно не убежишь. Велосипед оставлял за собой шлейф водяного пара и зловеще урчал на пониженных оборотах. Змеина Скорпионовна уверенно сидела в седле, и зорко оглядывала окрестности.

— Не отстанет, — решил я. — Так и будет кружить коршуном.

— Поведу её сканером, — успокоила меня Капелька. — Лёгкая цель. Как уйдет на второй круг, рванём перебежками к церкви.

— Вам не уйти от меня, непослушные дети! — крикнула Змеина Скорпионовна и свернула за угол.

Мы полежали ещё пару минут.

— Погнали! — скомандовала Капелька. — При её текущей скорости у нас три минуты до следующего укрытия.

— А если мы его не найдём?

— Может, английский тебе когда-нибудь пригодится.

Это слабо утешило. Я поддал ходу, не смотря на жару.

— Впереди есть кусты жасмина, — сообщила Капелька на бегу. — Чувствую сенсорами. Тут поворот направо. Отлично. Живее, живее. Тут налево. Церковь уже не далеко. В болото и колючки она на велосипеде не сунется.

Мысль вполне здравая, она меня сильно приободрила.

Едва мы укрылись за кустами жасмина, позади раздалось урчание водородного привода и громкий голос:

— Хватит прятаться, дети! Вы от меня всё равно не уйдёте! Вечером я пойду к вашим родителям.

Велосипед прокатил совсем рядом, обдав нас клубами выхлопного пара. Мы дождались, когда училка скроется за поворотом, и со всех ног рванули к цели.

— Судя по всему, поехала к пруду, — не сбавляя темпа сообщила Капелька. — Решила там нас искать. На этот раз проскочили.

Я с облегчением перешел с бега на шаг. Футболка на спине намокла, дыхание сбилось, но побег того стоил. До цели оставлася последний квартал.

Церковь оказалась действительно большой, если смотреть на неё вблизи. Золочёный купол сиял на солнце, отражая половину деревни в своём выпуклом зеркале, а колокольня серым конусом упиралась в небо. Кончиком креста она медленно чертила на нём белую борозду, хотя я понимал, что крест тут ни при чём, просто баллистический лайнер прокладывал свой путь высоко над деревней.

Мы с Капелькой обогнули церковь по широкой дуге, ведь нам нужна была её обратная сторона. Я, если честно, не знал, что ждёт впереди, и всё могло оказаться не очень удачной шуткой старого робота, которому в обед сто лет, и который только для виду стал девочкой. Но, не смотря на это, простая, поначалу, цель вернуть осколок стекла прабабушке, чтобы она не грустила, начала распухать от собственной важности, впитывая, как губка, мысли о невероятных приключениях, подвигах и славе. Я на это не особо обращал внимание, оно происходило само собой.

Наконец, мох под ногами начал пружинить, а впереди показался огромный куст старого крыжовника. Он возвышался над естественной изгородью малинника и ежевики. Через них лезть вообще казалось немыслимым без риска порвать драгоценную футболку с ракетой. А вот крыжовник манил образовавшейся из ветвей аркой. Это уже не особо напоминало шутку. Арка, даже с десяти шагов, выглядела небольшой, взрослый туда лезть не подумает, но я на четвереньках мог бы пробраться через неё дальше, в глубину куста.

— Ты первый, — заявила Капелька тоном, не терпящим возражений.

— Это с чего? Ты проводник, ты и веди.

— Проводник не означает таран. Лезь. Тебе надо встретиться со Стражем Перехода.

Пришлось встать на карачки и осторожно, чтобы не зацепиться, ползти в арку из колючих ветвей, и висящих на них недозрелых ягод. Те ощущались кислыми даже на вид, у меня невольно скулы свело, но я полез дальше, стараясь не поцарапать коленки о ветки и камешки.

Впереди оказалось неожиданно темно. Слишком темно для ясного солнечного дня. Тут уже мысли о шутке улетучились окончательно. Мне даже показалось, что впереди, в быстро остывающей темноте, мелькнула парочка звезд. В любом случае арка вела непонятно куда, не вглубь куста точно. И веяло оттуда прохладой, очень отчетливой, как когда плескаешься в речке и ощущаешь ногами нижние холодные слои воды. Мурашки у меня по спине пробежали достаточно крупные.

Я продвинулся ещё шага на четыре и увидел Стража. Точнее, нет, я увидел Преграду, и по ее виду понял, о каком чудовище говорила Капелька. Она не шутила точно. Я замер, не в силах продвинуться ещё хоть на сантиметр. Тут уж, без преувеличения, меня словно ледяной водой окатили.

Глава 7

в которой Витя перепрыгивает свой страх, но быстро понимает, что страх был не главным препятствием

Я остановился так резко, что Капелька едва не налетела на меня сзади.

— Стоп-сигнал надо включать, — пробурчала она.

Мне стало не до шуток, честное слово. Впереди, почти полностью перекрывая арку, из нагнувшихся ветвей, висела паутина. Она поблескивала серебром в тусклом свете. Уж Преграда, так Преграда. Хуже не выдумать. Почуяв нас, из-за листьев вылезла паучиха, размером с кулак, не меньше, и уставилась на меня всеми восемью глазами, густо красневшими на голове. Тело у неё имело янтарный оттенок, и словно бы светилось изнутри через панцирь, а на спине явственно читался чёрный, покрытый щетинками крест.

— Нет, — сказал я сразу. — Нет. Не полезу дальше. Я боюсь пауков.

— Это и есть Переход, — напомнила Капелька.

— Я понял. Но нет.

Паучиха не шевелилась. Только лапы расставила с той уверенностью, которая свойственна существам, знающим, что всё нужное и так придёт к ним само. Уж я не знаю, сколько она охраняла переход, ну, не дольше, конечно, чем растёт куст крыжовника, но чувствовала она себя по-хозяйски.

Я действительно боялся пауков. Сильно. При этом отлично знал, что большинство из них безвредны, даже полезны и вообще занимаются своими делами, стараясь с человеком в конфликт не вступать. Но знания, как назло, жили где-то в одном месте тела, а страх — совсем в другом, и друг с другом они почти не общались.

— Может, есть другой путь? — спросил я с надеждой.

Капелька не ответила. Оно и понятно. Вряд ли Переходы натыканы по эту сторону всех вещей очень густо. Я знал, что со стороны выгляжу крайне глупо, но сделать с собой ничего не мог. Меня заклинило. Я сглотнул и посмотрел на арку внимательнее. За паутиной действительно открывался иной мир, чем наш. Во-первых, там темнела ночь и виднелись звёзды. Это уж точно не воробей чихнул, тут уже совсем не до шуточек. Во-вторых, листья за Переходом не шевелились, хотя снаружи ветерок чуть раскачивал метёлки трав. Да и в целом воздух казался более прозрачным и одновременно более плотным, как бывает во сне, когда понимаешь, что сейчас откроется что-то важное, но ещё не знаешь, что именно.

Паучиха висела на серебряных нитях неподвижно, почему-то напомнив мне воздушную гимнастку на проволоке. И не случайно, я понимал. От паучихи веяло вполне осознаваемой красотой, как от драгоценного камня, но какие-то дремучие инстинкты во мне наотрез отказывались эту красоту видеть без окаменения мышц.

— Она нас не пропустит, — шёпотом произнес я.

— Пропустит, если ты не будешь вести себя, как добыча, — ответила Капелька.

— Прекрасно. Значит, надо вести себя как кто? Как другой паук?

— Как тот, кто знает, зачем идёт.

Это прозвучало умно и неприятно. Умные ответы вообще часто неприятны, потому что спорить с ними трудно.

Очень хотелось отложить поход на потом, до вечера, до завтра, до того времени, когда я вырасту и перестану бояться пауков. Но я уже догадывался, что взрослые боятся ничуть не меньше, просто умеют придавать этому такой вид, будто всё под контролем.

— Ладно, — сказал я. — Ладно. Это просто паук. Просто большой. Просто сидит на дороге в другой мир. Чего тут особенного?

Я продвинулся на метр, не меньше, представляя, как полезу под паутиной, а паучиха прыгнет мне на шею. Паутина чуть дрогнула. Я снова замер, глядя на Стража с такого маленького расстояния, с какого я на пауков ещё не смотрел никогда в жизни. Паучиха медленно опустила лапы, словно целую вечность танцевала самый медленный танец на свете и сейчас пришло время очередного движения, наполненного достоинством и изяществом. От этого у меня внутри похолодело так, что я чуть ни закашлялся.

— Капелька.

— Да?

— Если она прыгнет, я умру. Просто от разрыва сердца. Тебя учили делать реанимацию?

— Она не прыгнет, — сказала Капелька после крошечной паузы. — Скорее всего.

Я твёрдо решил, что как только представится возможность, я украду фразу «скорее всего» из языка и спрячу, чтобы никто ей не пользовался. В ней не было никакого смысла, она, ровным счётом, ничего не давала, не объясняла, создавала какую-то дурацкую, неразрешимую неопределенность. Что значит, скорее всего? Наиболее вероятно? И кто считает эти вероятности? Опыт? Бытовой здравый смысл, как иронично говаривал отец-инженер? Капелька своим квантовым вычислителем считала, или просто ляпнула, чтобы меня успокоить? Ну, остановилась бы на фразе «она не прыгнет». Что ей мешало? Ответственность робота перед человеком? Так была бы ответственность, давно бы уже выпустила меня назад.

Меня начало колотить мелкой дрожью. И вдруг я понял, что пролезу. Как-то неожиданно, как, наверное, древние солдаты поднимались из окопов на пулеметы. Точнее, нет, я не знал, что пролезу. И солдаты не знали, что не сглотнут горячую пулю. Дело тут не в вере совершенно. Вера успокаивает, да, но она именно вера, некое недоказуемое выдуманное будущее, которое должно наступить только от того, что тебе так надо. Оно может наступить, может нет. Это как раз такая дырка в мыслях, в которую помещается фраза «скорее всего».

Нет, дело было в другом. Я не знал, что пролезу, но моё знание о пауках вдруг словно позвонило моему же страху пауков по коммуникатору и сказало, мол, давай допустим , что случится самое страшное. Допустим, паучиха прыгнет тебе на шею. Что дальше? Она тебя съест? Нет. Слишком маленькая. Ты её, при желании, можешь прихлопнуть и превратить в мокрое место, как любого жучка или комара. Укусит смертельным ядом? Тоже нет. Её яд для человека безвреден, останутся два волдырика, и всё. Дальше?

Дальше моему страху крыть было нечем. У него кончились аргументы, он пытался что-то лепетать, дескать, у неё же восемь глаз, она же мохнатая, колючая, но знание только иронично посмеивалось. Ну и что? Ну, восемь. У стрекозы даже больше, но я же не падаю в обморок от стрекоз. Мохнатых тоже много кого. Ну?

Мой страх сдался под натиском рациональности. Я пригнулся, насколько возможно, хотя с земли до паутины и вытянутой рукой не достать. Ещё продвинулся и понял, что паучиха уже точно надо мной. Капелька ползла следом, шурша травой.

Собравшись с духом, я ускорил темп, насколько это вообще возможно на четвереньках, и осознал, что пролез. Паучиха осталась позади, я это чувствовал всем телом, но оборачиваться не стал. Сердце колотилось, как после пробежки на километр.

— Всё, успокойся, — произнесла Капелька. — Мы покинули привычную сторону вещей, осталось выбраться на другую. Ты победил собственный страх.

Я такого не чувствовал. Ощущения говорили мне, что ничего я не победил, просто перепрыгнул через страх, как через недавно упавшего робота. Страх никуда не делся, но утратил нечто очень и очень важное. Он утратил власть надо мной. Я не заглядывал далеко, но уже понимал — в мои руки упал ключик, или, скорее, отмычка от ящика, где прячутся рычаги и кнопки управления тем, что я могу или не могу сделать. Конечно, это не управление мыслями, нет. В мыслях всё ещё царила паника. Именно действием. Способностью сделать шаг, наплевав на мысли. Это совершенно новое состояние настолько меня поразило, что я даже не сразу понял, куда попал. Мне понадобилось отдышаться, чтобы снова начать нормально видеть и слышать.

Передо мной тянулся узкий лаз, похожий на длинную корзину без дна, настолько плотно сплетались ветви. Всюду, на листьях и ветках, мерцала голубоватая звёздная пыль.

Я выдохнул, пополз дальше, но внезапно упёрся во что-то невидимое, будто передо мной пролегал не воздух, а очень тугая, невидимая резина. Я нахмурился, втянул живот, прижал локти и полез настойчивее. Без толку. Переход не пускал меня.

— Это ещё что такое? — сердито прошептал я.

— Тебя цель не пускает, — ответила Капелька. — Она стала слишком большой, как у взрослых, и не пролезает теперь.

— Да ладно, — я сделал обиженный вид. — Всё у меня с целью нормально.

— Нет. Нормально с целью у тебя было на чердаке. Ты просто хотел вернуть осколок прабабушке. А когда мы спустились, и пока добрались до Перехода, твоя цель разжирела, питаясь другими целями. Ты уже не просто хочешь вернуть осколок, теперь ты скорее хочешь стать тем, кто его вернёт. Героем, хорошим правнуком, храбрым мальчиком, который может не испугаться паука, хитрецом, способным улизнуть от училки…

Я понял, о чем она. И в этом не нашлось ничего приятного. Выходит, моя цель сделать приятное прабабушке распухла от того, что я приклеил к ней множество целей, которые к прабабушке никаким местом. Своих целей. Не её.

Мне пришлось пару минут отдирать их и мысленно отбрасывать в сторону, как репьи после перехода через пустырь.

— Чтобы пролезть через Переход, цель должна иметь небольшие размеры, на один летний день до заката, — напомнила Капелька. — На один поступок, без учета того, что будет за ним. Без выстраивания цепей и цепочек.

Я осторожно прополз вперёд, уже не ощущая сопротивления невидимой резины.

— Сработало! — произнес я и двинулся быстрее, словно боялся, что Переход снова станет непроходимым.

Еще через несколько шагов куст крыжовника кончился, мы с Капелькой поднялись на ноги и оказались с другой стороны всех вещей. Тут было прохладнее, может быть из-за ночи, может из-за чего-то другого. Но не прохлада меня ошарашила, а то, что простиралось вокруг во все стороны. Я мог сто лет придумывать, что здесь увижу, но теперь понимал, всё это осталось бы бледным и забавным набором досужих выдумок.

— Эй, с тобой всё нормально? — спросила Капелька .

— Нет, — честно ответил я.

Вроде умный робот, а задаёт такие вопросы. Словно не знает, как отреагирует двенадцатилетний мальчик на то, что простиралось вокруг. Тут и взрослый бы челюсть уронил до пола, я в этом не сомневался.

Глава 8

в которой Витя и Капелька оказываются по другую сторону всех вещей

Вообще, достаточно странно попасть из яркого летнего дня в ночь, пробравшись на четвереньках через лаз в кусте крыжовника. Но то, что открылось моим глазам не выглядело обычной ночью. В первую очередь в глаза бросалось небо, поэтому я стоял, запрокинув голову, и не мог шевельнуться от удивления и восторга. Звезды тут не казались россыпью крошеного стекла по черному бархату, а скорее напоминали красочный фейерверк, замедленный в сотни раз. Звезды, крупные, красные, зеленые, густо синие и желтые, рассыпались незнакомыми созвездиями, а вокруг них не чернота разливалась, а медленно переливались разными цветами туманности, похожие на медленно клубящийся цветной дым.

Огромная Луна, раз в пять больше привычной, имела настолько явный рельеф, словно не в небе висела, а стояла моделью из камня в городском планетарии. Я не мог оторвать взгляд от гор и кратеров, откидывающих короткие, но густые тени.

— Это и есть обратная сторона всех вещей? — шепотом спросил я.

— А ты чего ожидал? — Капелька пожала плечами.

Я не ответил. Не нашел слов.

Луна висела не очень высоко, тени от неё тянулись длинные, глубокие. Я обернулся и окончательно обалдел, увидев, как по другую сторону всех вещей выглядит куст крыжовника, из которого мы выбрались. Тут от колючек и следа не осталось, ягоды висели крупные, с кулак, прозрачные, словно налитые зеленоватым мёдом, и вместе с ними на ветвях красовались крупные белые цветы, лепестки которых покрывала россыпь крошечных голубых светящихся точек.

Деревенская церковь тоже преобразилась. Тут на её месте стоял высоченный Алебастровый Храм, настолько белый и чистый, что, казалось, он светится собственным светом, а не просто отражает луну. Стены его не выглядели сплошными, их покрывала резьба столь тонкая, что Храм казался каменным кружевом. И чем выше, тем сильнее белые стены окрашивались переливами разноцветных туманностей, а самую верхушку я вообще не различал среди звёзд. Местами кружево уплотнялось, собираясь в интуитивно понятные знаки Стихий — Землю, Воду, Огонь, Ветер и ещё один знак, состоящий из пересекающихся треугольников. Чем-то он напоминал чертеж главной сферы привода Шерстюка из учебника, только плоский.

Но вокруг Храма я не увидел домов. А вот пруд, наоборот, бросался в глаза, потому что вода в нем светилась мягким голубоватым светом, как бассейн на курорте в Сочи, куда я ездил разок с родителями.

— А где обратная сторона деревни? — полюбопытствовал я.

— Она есть. Поэтому смотри, куда ступаешь.

Я присел, чтобы высокая, почти по колено, трава, не мешала добраться до земли, и разглядел ползающих в зарослях светящихся улиток. Только они не панцири на спине таскали, а резные ажурные домики. Одни имели покатые крыши, у других торчали конические, со шпилями, у третьих с зубчатыми ободками. Разнообразие такое, что у меня глаза разбежались. В некоторых крошечных окошках горел свет.

— Нам нужен транспорт, — заявила Капелька. — Это хоть и другая сторона вещей, но всё ещё наша планета.

— Транспорт? — удивленно переспросил я, потому что так далеко не заглядывал. — Какой?

— Летающий.

— Ну, приплыли… Ты же сказала, что там какие-то нити через пространство. Типа, пролез через Переход, оказался на Планете Убежавших Вещей.

— Я такого не говорила. Я сказала, что запомнила карту Нехоженных Путей, и одним из них можно попасть от другой стороны крыжовника на Планету Убежавших Вещей. Главное тут слово «можно». Другая сторона всех вещей, она как бы в складку, не из любого места можно попасть в любое. Например, в этой же деревне, но на другом краю, у пруда, есть ещё Переход. Но через него нельзя попасть на Планету Убежавших Путей. Так понятно?

— Примерно-приблизительно, — пробурчал я. — И что, тут есть какой-то транспорт? Надеюсь, это не дракон?

— Дракон бы отлично подошел. Но его трудно поймать, еще труднее объездить, и они не любят носить двух седоков. Так что понадобились бы два. Лучше самец и самка, они не будут драться в полёте.

Я вытаращился на неё, не понимая, шутит она или нет.

— Тут есть драконы?

— Есть. Они обычно выбираются на охоту, когда луна поднимается выше.

Я понял — не шутит.

— И что их добыча? — на всякий случай спросил я.

— Нет, людей они не едят, — успокоила меня Капелька. — Ты лучше скажи, как часто в деревню ходят автобусы?

— Раз в день. Прибытие в одиннадцать часов по московскому времени.

— Ого! Да это еще почти сутки! — воскликнула Капелька. — Это плохо. Чем дольше мы здесь, тем более значимой становится твоя цель. Она может вырасти до таких размеров, что мы не пролезем обратно. Точнее ты. Обычно, цель сохраняет свои размеры, когда она изначально помещается в один летний день до заката.

— Именно летний?

— Да. Зимой дни короче. Ну, и если мы не вернемся к ужину, прабабушка заволнуется.

Это из уст робота прозвучало странно, но очень по-человечески.

Я задумался, и мне в голову пришла интересная, на мой взгляд, мысль.

— Капелька, слушай… А как выглядят воздушные шары по эту сторону всех вещей? Дома превратились в улиток, церковь в огромный храм, луна другая, звёзды…

— Ты о каких шарах? — уточнила Капелька. — О праздничных, метеорологических…

— О прогулочных и спортивных, с горелкой, на тёплом воздухе.

— Я их не видела никогда по эту сторону вещей. Не знаю, а что?

— Прадедушка говорил, что если идти в сторону леса, то там воздухоплаватели разбили лагерь и оттуда запускают шары. Один я видел в небе. Может, шар подойдёт? Это же летающий транспорт?

— По сути, да. Но надо смотреть. В какую, ты говоришь, сторону?

Я махнул в нужном направлении, используя Алебастровый Храм как единственную понятную точку в этом пространстве.

Капелька двинулась первой, я за ней, но не быстро, чтобы не наступить ни на одну из улиток, ползающих под ногами в траве. К счастью, они вырастали тут раза в четыре больше привычных мне виноградных, но осторожность всё равно не мешала.

Когда мы отошли от Храма примерно туда, где кончалась деревня, улитки попадаться перестали, и я ускорил шаг. Вскоре мы заметили кромку леса. Вот только деревья в нём росли все одинаковые, похожие на огромные ивы, а их ветви, вместе с тонкими листьями, покрывали гирлянды из крупных светлячков.

Левее леса мы увидели, что искали — несколько воздушных шаров на привязи. Ну, я сразу понял, что это обратная сторона воздушных шаров, хотя выглядело оно диковато.

Тянулись к небу не совсем шары, а скорее ажурные лампы в виде шаров, внутри которых горели огоньки цвета свечного пламени. А под ними на серебристых цепочках висели корзины для пассажиров. Как это могло летать, я понятия не имел, но как-то, наверное, могло. Это ведь обратная сторона воздушных шаров, да и оно висело над землёй, как и положено висеть воздушным шарам.

Людей рядом я не заметил.

— Тут безлюдно, — произнёс я, как можно спокойнее. — Особо не у кого попросить отвезти нас на шаре, куда нужно.

— Люди по эту сторону всех вещей настолько же другие, как вещи. У вещей тут проявляется… Ну, наверное, личность, связанная с тем, для чего их создавали. Они тут думают, чувствуют, говорят. У них есть желания и воля. С людьми прямо наоборот. Их личность и воля, разум, умение общаться, всё это осталось с другой стороны, а по эту… Ты же видел свет в домиках на спинах улиток?

— Ну… — я уже не знал, чего ожидать.

— Этот свет и есть отражение людей по эту сторону.

— Свет? — поразился я. — Просто свет?

— Свет никогда не бывает простым, — со вздохом ответила Капелька. — Свет, это всегда отражение проделанной кем-то или чем-то работы. Ну, сейчас в светильниках протекает химическая реакция. Она работает и порождает свет. Раньше эту работу в лампочках делало электричество. Еще раньше тоже химия, но в виде реакций горения в кислороде. А еще раньше, когда не было ни людей, ни Земли, свет рождала работа атомов и гравитации в недрах звёзд.

— Ну, а люди?

— Люди по эту сторону выглядят, как свет, потому что тут он является результатом работы человеческой души.

— Да ладно! — что угодно я ожидал услышать, но не такое. — Ученые нигде не нашли душу.

— Плохо искали, — спокойно ответила Капелька. — Но время на это у них ещё есть.

— Тогда выходит, что и в домиках, и в траве, те огоньки…

— Да. У кого-то душа работает на полную мощность, и его огонёк по эту сторону всех вещей горит ярко. У кого-то тусклее. У кого-то вообще мигает. А есть даже что-то вроде маленьких черных дыр. Не испускают свет, а поглощают его.

Мне стало не по себе. Я знал, что люди бывают всякие, но душа в виде чёрной дыры — это как-то уже совсем жутковато.

— Непонятно. — Я задумался, задрав голову и разглядывая шары.

Некоторые из них сами собой отцеплялись и взмывали в небо, пара других, наоборот, вернулась и зацепилась за землю. Выглядело это в высшей степени странно. И никто из людей в этом движении никак не участвовал.

— Что именно? — Капелька глянула на меня.

— Кто нас тогда довезёт, если нет людей? Не огоньки же!

— Как кто? — удивилась она. — Есть же шары. Ты забыл, что по эту сторону все вещи имеют личность и волю? Шар — тоже вещь. Надо спросить, кто из них захочет нас отвезти.

Это меня окончательно выбило из колеи. Договариваться с шаром? Невероятно!

— Как-то странно, — неуверенно ответил я.

— Это в тебе говорит оголтелый антропоцентризм. Я, между прочим, тоже вещь, а девочка только для виду. Сейчас обижусь, превращусь в робота, и будешь знать.

— Не. Не надо. Просто я растерялся немного.

— Ладно. Но говорить с шаром тебе. Так же, как придется говорить с Осколком, чтобы убедить его вернуться. Это люди должны делать, не роботы.

Тут не поспоришь. Я осторожно направился к скоплению шаров.

Первый тут же окликнул меня:

— Эй! Как вы сюда попали в человеческом виде?

— Через Переход, — честно ответил я.

— По делу?

Я хотел было ответить, мол, да, по очень важному делу, но осекся, вспомнив о способности человеческой цели раздуваться от важности, как индюк.

— Ну, скорее проведать друга, — чуть подумав, ответил я. — Но он не здесь, а на Планете Убежавших Вещей.

— Вот как? Туда вещи просто так не попадают. Особенно те, кого считают друзьями. Чем ты его обидел?

Я не знал, что ответить. Если скажу правду, то начну выглядеть героем, типа, спасаю прабабушку. Цель тут же так разжиреет, что я не пролезу обратно. А врать не хотелось, тем более воздушному шару, похожему на китайский фонарик со свечкой внутри.

— Осколок сбежал не от меня, — нашел я наиболее обтекаемую фразу. — Прабабушка про него забыла надолго, вот он и сбежал.

— Ясно. — холодным тоном ответил Шар. — Ты тут в надежде, что кто-то из нас отвезет тебя на Планету Убежавших Вещей. Но человеку там делать нечего. Вещи туда как раз от вас и сбегают. Возвращайся в свой мир. Тут тебе место только в виде огонька твоей души.

Я покосился на Капельку. Та лишь молча пожала плечами. Применять свой искусственный интеллект для переговоров она, похоже, не собиралась. Да и мне самому наша затея начала казаться не лучшим решением. Раз Осколок сбежал, значит, ему так лучше. Я в этой ситуации начинал самому себе казаться жандармом, который должен чуть ли ни силком заставить вещь вернуться, только чтобы порадовать прабабушку.

— Идем домой, — сказал я с достаточной, как мне показалось, твердостью.

Я уже развернулся в сторону Храма, когда услышал позади другой голос:

— Погоди!

Я обернулся. Один из шаров отцепился от земли и приблизился ко мне на небольшой высоте. Но всё же мне пришлось задрать голову.

— Ну, что ещё? — пробурчал я, даже не пытаясь скрыть разочарование и обиду.

— Ты сказал, что не ты обидел Осколок. А кто?

— Моя прабабушка. Для неё это была вещь на память, но она уже старенькая…

— Кажется, я понимаю, — произнёс Шар. — Иногда люди обижают вещи не со зла. И чего ты хочешь, зачем пришёл?

— Хочу попасть на Планету Убежавших Вещей, — ответил я. — Хочу найти там Осколок и сказать ему, что бабушка грустит без него, что он ей очень нужен. Просто она старенькая, и память её подводит. Мне кажется, ему будет приятно узнать, что та, кому его привезли через звёзды, по-прежнему нуждается в нём.

Шар промолчал. Другие шары загудели, видимо, обсуждали услышанное на своём языке. Капелька глянула на меня с одобрением.

Глава 9

в которой Витя и Капелька проваливают переговоры с шарами, находят нового друга, получают неожиданную помощь, но сталкиваются с новой опасностью.

Закончив странное совещание, шары умолкли.

Тот, что говорил с нами перешел на человеческий язык:

— Мы посоветовались и решили, что у всех нас есть более важные цели. Мы ведь созданы для спорта, для побед. Меня зовут Победитель Ветра, а до этого с вами говорил Покоритель Пространства. Нам нужно готовится к соревнованиям, к новым победам. Ваша цель для нас мелковата.

— Ага… — Я не удержался от колкости. — Поэтому вы все раздулись, как арбузы.

На самом деле, я с трудом удержался, чтобы не пустить слезу, но это никак не хотелось показывать ни шарам, ни Капельке.

Чтобы не выдать обиду и разочарование, я добавил погромче, обращаясь к Капельке:

— Пойдём, поймаем парочку драконов. Надеюсь, они не трещат от гордости за свои великие цели.

Капелька поняла мои чувства, не стала объяснять, как трудно ловить драконов. Мы повернулись и направились к Храму.

Но вдруг над нашими головами пролетел шар, заметно меньше других, опустил корзину на землю и сказал:

— Меня зовут Тихоня. Меня сделали на заводе всего неделю назад, ещё не отладили, не сбалансировали, да и в расчетах при постройке немного ошиблись. Может, потом поправят. Я надеюсь. Но пока у меня не хватает подъемной силы, к соревнованиям не допустили, буду весь день валяться в траве по ту сторону всех вещей. Меня вряд ли даже надуют. Можно я вам помогу?

От обиды на другие шары я хотел было ответить, что нас двое, и нам нужно побольше подъемной силы, но осёкся. Вопрос был важный, чисто технически, но я понял, что его надо как-то иначе задать.

— Ты серьёзно? — решил для начала уточнить я. — Нам помощь не помешает.

— Вы оба собираетесь лететь?

— Нам нужно туда обоим. Капелька — мой проводник. Ты, наверное, тоже не знаешь, куда лететь.

— Не знаю, — ответил Тихоня. — Но тут есть маленькая проблема. Я не уверен, что моей подъемной силы хватит на двоих.

— Но ведь можно попробовать. — Я пожал плечами.

— Тогда полезайте.

Я помог перебраться через плетёный борт Капельке, она подала мне руку и втянула внутрь. Огонек внутри шара загорелся ярче, цепи, держащие корзину натянулись, и мы, пусть и очень медленно, оторвались от земли.

— Получается! — воскликнул Тихоня. — Двух взрослых у меня не получалось поднять. А вы лёгкие! Ха-ха-ха! Капелька, показывай куда лететь. Просто натягивай одну из цепочек в нужную сторону, и я пойму.

Мы взмывали всё выше, и странный мир начал превращаться в подобие волшебной светящейся карты, как деревня из окошка автобуса. Капелька уверенно взялась за цепочку и направила Тихоню в нужную сторону.

Луна тоже поднималась над горизонтом, и вдруг я увидел двух драконов, летящих с нами на одной высоте параллельным курсом. Один был крупнее, красный, другой фиолетовый с яркими переливами до розового.

— Капелька! — воскликнул я. — Посмотри!

— Красный, с гребнем на голове, это самец, — рассказала она. — Красивые, правда?

— Они нас не тронут?

— Нет. Просто проверяют, кто кроме них использует воздушное пространство.

Действительно, драконы продолжали лететь на достаточном удалении. Я любовался изгибами их тел, переливами чешуи в свете луны. Я заметил, что звёзды стали как будто ближе, и если отклонять голову, они смещались одна относительно другой, как фонари во дворе. Я удивился, ведь звёзды так себя не должны вести, они слишком далеко.

Пришлось поделиться с Капелькой наблюдениями, иначе я бы лопнул от любопытства.

— Тут у каждой планеты свои звёзды и туманности, — пояснила она. — Они что-то вроде спутников. Одни ближе, другие дальше, но все связаны с планетой, как и Луна. Тут же другая сторона всех вещей, и многое наоборот. Тут даже солнце, когда зажигается, вращается вокруг Земли, а Луна светится сама по себе. Скоро пролетим мимо неё, а потом и между звёздами. Увидишь их ближе.

Луна, действительно, быстро приближалась, становилась всё крупнее. На ней уже можно было разглядеть больше подробностей, чем на удаляющемся шаре Земли. Мы пролетели так близко над вершинами лунной горной гряды, что мне стало страшно зацепиться корзиной. Но Тихоня поднатужился, разжег огонёк и вытянул нас.

—Фух! — сказал он. — Не такие уж вы и лёгкие. Но я справлюсь, не волнуйтесь.

Его слова мне волнения не убавили.

Звёзды, красные, синие, жёлтые, каждая размером с большой надувной мяч, проносились мимо. Туманности клубились вокруг, мы летели словно через светящийся туман, и я заметил, что корзину, шар и нашу одежду покрыла мелкая светящаяся пыль всех мыслимых цветов.

Но минут через пять Луна и звёзды остались позади. Мы оказались не просто в темноте, а как будто в густеющем белёсом тумане, который тоже немного светился, но ровным молочным светом.

— Заходим в Эфир, — сказала Капелька. — Именно он занимает пространство между планетами по эту сторону всех вещей.

Мне стало зябко в футболке, но жаловаться я не стал.

Хотелось спросить, как долго лететь, но я понимал, что этот вопрос, ответ на который ничего не изменит, неприятно будет услышать Тихоне. Он ведь не виноват, что его на заводе сделали таким слабым. Он и так старался изо всех сил.

— Впереди нас ждёт одно неприятное место, — без особой охоты сообщила Капелька. — Это область Тёмного Эфира. Там туман не светится.

— Ну и ладно. — Я пожал плечами. — Нам хватит огонька Тихони.

— Боюсь, что нет.

Тут я уже напрягся.

— Дело в том, что в Тёмном Эфире живут Порождения Тьмы.

Я поймал себя на том, что где-то уже слышал такую фразу, и вспомнил где. В древнем фильме по книге Ивана Ефремова «Туманность Андромеды». Там на планете у темной звезды жили медузы, высасывающие из людей плоть даже через скафандры. Там с ними боролись с помощью света мощных прожекторов.

— Они высасывают плоть людей? — напрямую спросил я.

Капелька рассмеялась.

— Ты перечитал взрослых книжек, — сквозь смех сказала она. — Я знаю, о чём ты подумал. Тут Порождения Тьмы тоже выглядят, как тёмные сгустки пространства, потому что они созданы из того, чем является тёмная материя с этой стороны всех вещей. Но они ничего не высасывают. Они просто устали.

— От чего? — удивился я.

— От одиночества, — ответила Капелька. — От того, что вечно парят в Тёмном Эфире, где никого, кроме них, нет. Их даже злыми не назвать. Просто они прилипчивые. Увидят нас, облепят корзину, а у нас и так…

— Не очень много подъемной силы, — закончил за неё Тихоня.

Нам с Капелькой стало неловко, но тут уж ничего не попишешь. Правда всегда оказывается сильнее любых попыток спрятать её в угоду вежливости. Иногда её проще признать, пережить, чем пытаться делать вид, что её нет. Да, собственно, не иногда, а всегда. Просто делают это иногда, не часто, от чего ничья жизнь на самом деле не становится легче и лучше.

— И куда они нас могут утянуть? — решил выяснить я.

— Они своим весом отклонят нас от цели, а это всегда создает петлю и возвращает назад, — ответила Капелька. — Опустимся с этой стороны куста крыжовника, и конец путешествию.

— Что же делать? С этими, ну, Медузами, можно поговорить?

— Поговорить можно. Но прилепятся они всё равно.

Это мне напомнило поведение некоторых людей. Они тоже не со зла, а просто от одиночества, бывают такими прилипчивыми, что просто жуть. И сколько им ни объясняй, что их поведение не добавляет к ним любви и внимания, всё впустую. На одного мальчика, когда мы учились в третьем классе, мне пришлось даже прикрикнуть, чтобы отвадить его приклеиваться к нашей компании.

— Ну, а силовые меры? — решил я поставить вопрос жёстче. — Можно Медуз отлеплять, к примеру?

— Можно, — ответила Капелька. — Но потом они прилепятся всё равно. Понимаешь, когда я говорила о путешествии, я думала, что мы полетим на автобусе. У него…

— В отличие от меня, достаточно подъемной силы, — закончил за неё Тихоня.

— Да брось ты уже! — посоветовал я ему. — Мы очень благодарны тебе за помощь, а недостатки есть у всех. Это не повод на них фокусировать всё внимание. Это ничего не даёт.

— А что даёт? — спросил Тихоня.

— Что-то даёт только действие, — вдруг произнесла Капелька. — Не обдумывание, не обсасывание проблем. Не попытка выдумать будущее, и не попытка угадать чужие мысли, которые читать мы не можем. Цели достигают лишь те, кто не смотря на преграды, ошибки и обстоятельства в каждый миг старается действовать по ситуации. А не сидит и думает, как будет действовать когда случится то, чего никогда не случится.

Я рот раскрыл от удивления. Это прозвучало очень по-взрослому. Сразу стало ясно, что Капелька стала девочкой только для виду, а на самом деле это Очень Важный Научный Прибор.

— И как это применить? — уточнил я.

— Так и применить. Что бы ни случилось, двигаться к цели. Ну, а не получится, значит не получится. Но нам не в чем себя будет упрекнуть. Не все начинания заканчиваются победой. А ошибки, они только дают нам новые знания о том, как решить ситуацию в следующий раз. Это, Витя, не последний день лета. Не получится сегодня, попробуем снова.

С такой точки зрения я на ошибки ещё не смотрел. Любая ошибка всегда мне казалась трагедией. Но, выходит, совсем не потому, что она являлась трагедией, а лишь потому, что я сам в ней видел повод опустить руки. И опускал.

Я вдруг вспомнил, что моё полное имя Виктор, то есть победитель. Победителям не пристало опускать руки по каждому поводу.

— Близко этот Тёмный Эфир? — спросил я отвердевшим от решимости голосом.

— Минут через пять начнет темнеть при такой скорости, — прикинула Капелька. — Появился план?

— Ты сама сказала, что не надо выдумывать будущее. По ситуации разберемся, что делать.

Она усмехнулась и туже натянула цепочку в направлении цели. Мы мчались через клубящийся молочный эфир, как через облака. Для меня оставалось загадкой, как Капелька понимала, куда лететь. Но она ведь робот, у неё сенсоры. Я бы не отказался такие иметь, и всегда знать, куда нужно двигаться.

Глава 10

В которой Витя, Капелька и Тихоня попадают в Тёмный Эфир и знакомятся с неприятными попутчиками.

Действительно, начало быстро темнеть. Хоть Капелька и уверяла, что Медузы на людей не нападают, но мысль о Порождениях Тьмы всё равно меня сильно тревожила. Признаться честно, я всегда боялся темноты. Ну, я настолько сильно привык к умению видеть, что утрата этой возможности не только ослепляла меня, но и как будто оглушала и лишала вообще всех чувств. Мне начинало казаться, что кто-то непрошенный, к примеру, выдуманная мной Чёрная Мумия, обязательно схватит меня в темноте, и я сразу умру от ужаса.

К счастью, сейчас тьма держалась на некотором удалении, потому что огонёк Тихони не давал ей плотно окутать нас. Но все равно, руку протяни, пальцы уже плохо видно. Мы летели словно через мелкую угольную пыль, хорошо, что хоть она не оседала не теле. А то вернулись бы домой, как кочегары из дальнего плавания. Лишь благодаря своим чутким сенсорам, Капелька уверенно направляла Тихоню по только ей известному пути.

Вдруг корзина дрогнула. Я, преодолевая страх, глянул вниз через бортик и обомлел, увидев Медузу, размером с три абсолютно чёрных футбольный мяча. От продолговатого тела тянулись щупальца, соединенные перепонками в подобие мантии. Присосок я не разглядел, но они Медузе не требовались, она и без них крепко держалась за плетённую поверхность. Корзину перекосило, словно тяжесть непрошеной попутчицы не соответствовала её размеру.

— Ой, ой, ой! — закричал Тихоня.

Его огонёк загорелся в полную силу, но шар всё равно начал опускаться, я это понял по направлению черной пыли, пролетающей мимо нас.

— Уважаемая Медуза! — произнёс я. — Не могли бы вы отцепиться? Нам немного не хватает подъемной силы.

Реакции не последовала. Хуже того, из темноты выскочила вторая Медуза, потом третья, они прицепились к корзине у самого дна и уверенно потянули нас вниз.

— А ну прочь! — разозлился я. — Капелька, держи меня за руку!

Она ухватила меня за запястье, пальцами другой руки я сжал край корзины, перевалился наружу и толчком ноги сбил одну из медуз. Она расправила мантию между щупальцами, словно это были перепончатые крылья, описала широкую дугу, снова зашла на шар снизу и цепко ухватилась за другой угол корзины.

Капелька затащила меня обратно в корзину.

— Это не поможет, — спокойно сообщила она то, что я и так понимал.

Мы с ускорением падали.

И вдруг меня осенило. Я перегнулся через борт и глянул вниз.

— Это же Порождения Тьмы! — выкрикнул я фразу из фильма. — Они боятся света!

— Что? — не поняла Капелька.

— Посмотри, как они приклеились! Все внизу, никто не ухватился за ажурный шар. Они боятся огонька Тихони!

— Ты можешь светить ярче? — спросила она у Тихони.

— Нет! — почти неразборчиво прокряхтел он.

— Это и не нужно! — произнёс я, и выхватил из кармана шортов плоский фонарик со складной ручкой.

Луч света пронзил Тёмный Эфир, как лезвие светящейся шпаги. То, что казалось угольной пылью разлеталось во все стороны при его движении.

— Вот вам, прилипалы! — Я направил луч вниз, от чего Медузы ринулись во все стороны, как рыбы от брошенного в воду камня.

Началась настоящая битва. Тихоня поднатужился и полетел вверх, но Медузы, описав сложные траектории, как чёрные самолёты из древней кинохроники про войну, ринулись на нас сразу с трёх сторон. Я тут же принялся чиркать по ним лучом фонаря, но они ловко уворачивались, выкручивая сложные пилотажные фигуры и неумолимо приближались.

Я быстро понял, что так мне их не одолеть, да и не надо. Пусть прицепятся, потеряют подвижность, тут и получат. Одна Медуза улучшила момент, ухватилась щупальцами за корзину, и это дало мне возможность прицельно сбить её ярким лучом. От прямого попадания она съёжилась, как паук от удара осы, и мешком рухнула во тьму.

Две других повторять ей ошибку не захотели, начали кружить вокруг. Затем к ним, очухавшись, присоединилась третья, но она старалась держаться подальше.

— Я восстановил высоту, — сообщил Тихоня. — Капелька, направляй.

Мы снова помчались в горизонтальном полёте. Медуз вокруг становилось больше, но меня они уже не пугали. Наоборот, я пугал их своим фонариком. Во мне от этого словно перевернулось давно укоренившееся представление. В столкновении с чем-то страшным, или просто неприятным, я всегда просто боялся, иногда меня охватывало оцепенение. Но тут я понял, что всё дело не в страхе, как таковом, а в том, какой реальный вред мне может нанести объект страха. Хулиганы да, могут намять бока, и с ними лучше не связываться. Но что мне могла сделать паучиха, к примеру? Или Медузы, когда у меня в руке яркий фонарик. До меня вдруг очень ясно дошло, что страхи часто совсем не рациональны. Они словно пытаются удержать нас не от реальных опасностей, а воплощают нашу же неуверенность в собственных силах.

Я вспомнил, как побаивался ехать в деревню без мамы, хотя что со мной могло случиться в автобусе? Или, вот, бывает, завтра контрольная по математике, а ты весь день боишься её провалить. Ну, провалишь, и дальше что? Пройдёт неделя, ты выучишь, чего не знал, тебе поставят новые отметки, случатся новые события и победы, а одна проваленная контрольная перестанет иметь значение. Какой смысл омрачать жизнь страхом? Что это даёт? И ведь это не то, чтобы инстинкт. Инстинкт, это как раз когда не хочешь лезть в море, потому что вода холодная. Или не хочешь прыгать с качели, чтобы не сломать ногу. Или обходишь место, где тебя могут подстерегать хулиганы. Это понятно и совершенно оправдано. Это инстинкт. А страх что? Это попытка придать значимость тому, что точно утратит всякую значимость через неделю.

Темный Эфир начал редеть, Медузы отстали, а ещё минут через десять мимо нас полетели первые звёзды. Я уже знал, что в этом мире звёзды указывают на близость планеты.

— Вот она, — Капелька указала на крошечный зелёный шарик, который становился всё больше по мере нашего приближения. — Запомни несколько правил. Первое и главное — мы тут гости, нас никто тут не ждёт и никто нам не обрадуются. Тут собрались те, кто разочаровался в людях и убежал от них. И у них, поверь, нашлись для этого веские причины. Ни на кого не дави, это самое важное.

— Что значит, «не дави»? — переспросил я.

— Не пытайся манипулировать, давить на жалость, преувеличивать, врать. В общем, отбрось представление, что цели надо добиться любым путём.

— Погоди, — удивлённо остановил её я. — А кто говорил, что к цели надо идти, не смотря на все ошибки и неудачи?

— Идти к цели и давить, совершенно разное. Цель, это не только сам по себе результат, но и каким путём ты его добьёшься. Ты можешь впрямую попросить, когда что-то нужно, но тебе стыдно, и неприятно, если откажут, и ты начинаешь давить на жалость, ныть, угрожать, шантажировать, манипулировать чувствами, потому что главное для тебя — получить желаемое. Но результат, достигнутый под давлением, никогда не имеет смысла. Теряешь всегда больше, чем получаешь.

— Иногда очень хочется именно результата, — признался я. — Например, вернуть Осколок прабабушке.

— Но если сделать это под давлением, ты Осколок вернешь, но лучше не станет ни ему, ни тебе, не прабабушке.

— Но ты же не помешала мне отогнать Медуз. Разве это не давление?

— Давление. Но ты ведь хотел избавиться от Медуз, потому и сработало. Давление — лучший способ избавиться от тех, на кого давишь, а не что-то от них получить.

Логика показалась мне странной, очень зыбкой, но Капелька никогда не давала плохих советов, и я решил запомнить её слова.

Планета Убежавших Вещей приближалась. На ней уже можно было различить голубой океан, горы, равнины. Нас обогнала комета с искрящимся золотистым хвостом. Я ощутил, как мои цели опять раздуваются, от мыслей о важности переговоров, да еще и в непривычном для меня ключе — без давления. Ну, типа, как получится, так и получится? Не понятно.

Я спросил у Капельки.

Она улыбнулась, совершенно по-человечески, и на этот раз ответила очень просто и понятно.

— Не бойся ошибаться, а из всех решений выбирай самые добрые.

Это было так просто, что моя цель снова сдулась до нормальной величины.

Тихоня сбавил скорость и пошёл на посадку. Он выбрал место на берегу океана, где тянулись до горизонта пляжи из белого песка, торчали пальмы среди высокой травы, виднелись небольшие домики из бревен и листьев. Тихоня уцепился корзиной за землю, и мы с Капелькой спрыгнули в траву в нескольких шагах от песка. С океана дул еле заметный, очень тёплый ветер, пахнущий солью и водорослями.

Из домиков показались… Ну, не знаю. Точно не существа, но и не вещи, какими мы привыкли их видеть. У них не было рук и ног, парили они в воздухе, как роботы в городе, и все имели вполне узнаваемые формы. Одна была Печатной Машинкой, я видел такие в музее, другой был Старым Компьютером, еще с обычным, а не голографическим монитором, их сопровождал Фонарик, ещё из тех, куда надо было вставлять круглые батарейки и вкручивать лампочку. Я понял, что они живут тут очень давно.

Нас они словно не заметили, а Печатная Машинка обратилась к Тихоне:

— Привет? Ты сбежал от людей?

— Нет. — ответил Тихоня. — Я их привёз, и увезу обратно. Они хотят встретиться с другом.

— Тут никто не дружит с людьми, — ответила Печатная Машинка. — Летите обратно, вам тут не будут рады.

Я заметил, что у Фонарика разбито стекло и, кажется, лампочка. Кто-то неудачно его уронил. Компьютеру не хватало клавиатуры, а на Печатной Машинке уж точно никто давно не печатал.

— Я пролетел через Тёмный Эфир, на меня нападали Медузы, — сообщил Тихоня. — Можно мне немного передохнуть?

— Хорошо, — согласилась Печатная Машинка. — Только пусть человек не бродит тут попусту. А Девочка Только Для Виду, ведь на самом деле старый, забытый людьми робот? Хочешь остаться?

— Нет. — ответила Капелька. — Ничего я не забытая. И оставаться с вами не буду. Мои сенсоры ловят запах обиды. Это не очень приятно. Пусть шар отдохнёт, и мы полетим обратно.

Кажется, я начинал понимать, что значит ни на кого не давить. Но теперь стало очень интересно, что из этого может выйти.

Глава 11

в которой Витя Звездолётов узнаёт о Складчатом Пространстве, немного взрослеет, но всё равно оказывается жертвой обстоятельств

Тихоня погасил огонёк внутри и опустился в густой ковер пряных трав.

Капелька спросила:

— Можно я выключусь на пару часов? Мне надо реконфигурировать файлы в системе. Уложить важное, освободить место от ненужного.

— Конечно, — ответил я, хотя мне совсем не хотелось остаться одному на чужой планете по ту сторону всех вещей.

Капелька села и замерла, точно как статуя. Я вздохнул и направился к океану.

Он оставался спокойным, но все равно шумел небольшими волнами, сантиметра два, не выше, которые накатывались на берег, заставляя песчинки тихо шуршать.

— Я просила тут не бродить, — услышал я за спиной голос Печатной Машинки.

— Ну, у меня не получится просто отключиться, как делают вещи. Извини. Я ведь тоже летел через Темный Эфир, не только Тихоня и Капелька. И знаешь, я не тот, кто вас обижал. Есть много людей, которые любят и ценят вещи. То, что вы оказались здесь, не всегда вина людей.

— Ой, конечно! — Печатаная Машинка опустилась на землю и вставленный в нее почти чистый лист затрепетал на ветру.

Я прочел всего несколько слов: «И тогда она задумалась, что скрывается в этом лесу...» Мне показалось, что это часть сказки.

— Он ведь умер, да? — напрямую спросил я. — Твой хозяин. Он тебя не бросал, он хотел закончить сказку но не успел. А другим ты оказалась просто не нужна. Ты слишком строго судишь людей. Они же не все писатели, не всем нужна печатная машинка.

Она не ответила.

— Можно, я выну и переверну лист? — осторожно спросил я, помня слова Капельки о недопустимости давления.

— Ты этого не умеешь, — пробурчала Печатная Машинка. — Люди давно разучились делать простейшие вещи, всё поручили машинам.

— Не умею. Но ты ведь подскажешь?

Она ответила после паузы:

— Там есть небольшой рычажок справа и вверху каретки. Сдвинь его и вынимай. Потом опусти обратно, вставь лист и крути ручку сбоку. Лист встанет на место.

Я проделал все операции, перевернув лист чистой стороной к себе и задумался. Машинка тоже молчала. Тогда я собрался с мыслями и написал:

Сказка про фонарик

Фонарик, в котором давно сели батарейки, уже забыл, что такое свет. Он лежал на чердаке старого дома и вспоминал аромат тайн, которые когда-то высвечивал под диваном во время детских игр. Ему казалось, что все это кончилось навсегда.

Но однажды под его стеклом поселился светлячок. Сначала фонарик обиделся, что свет исходит не от него. А потом понял, что беречь чужой свет не менее важно, чем излучать собственный.

Я поставил точку. Печатная Машинка молчала. Затем поднялась в воздух и так же молча улетела в домик.

Я остался один на берегу океана. За моей спиной шуршали на легком ветру верхушки пальм. Мыслей в голове почти не осталось. Сказка стоила мне усилий, и теперь в голове разливалась приятная тишина, как в доме, когда уходят все взрослые.

Я глянул на запястье, узнать, сколько времени. Оно тут не имело того смысла, что на Земле, но я узнал, что прошло полчаса. Из домика показалась Печатная Машинка, но уже без листа в каретке. Она подлетела ко мне и сказала:

— Спасибо за сказку. Ей далеко до прекрасных сказок, которые писал мой хозяин, но на мне так давно никто не писал, что сойдет и это. И ты написал про фонарик. Почему?

— Потому что это может ему дать надежду снова стать нужным, как снова нужной стала ты сегодня. Ты принесла фонарику не просто лист, а надежду. Что может быть нужнее?

Она помолчала. Затем спросила:

— Что ты ищешь здесь, на Планете Убежавших Вещей?

— Осколок вулканического стекла голубого цвета. Его забыла моя прабабушка, но не со зла, а потому что старенькая. Но он для нее очень важен, она плакала, когда не нашла его. Не все люди плохие.

— Осколка тут нет, — огорошила меня Машинка. — Он не убегал с Планеты Людей. С ним случилось что-то другое, и против его воли. Возможно, что-то не очень хорошее. Если не все люди плохие, возвращайтесь и постарайтесь ему помочь.

— Надо дать друзьям отдохнуть, — спокойно ответил я.

— Ты назвал вещи друзьями? — удивилась Печатная Машинка.

— Конечно. Куда мы без них?

— Иди в домик. Там есть Старая Кровать. Поспи до утра.

Она полетела вперед, а я направился за ней следом. В домике оказалось намного больше вещей, чем я ожидал: Часы С Кукушкой, Старая Кровать, Пуховая Перина, Большая Подушка, Телевизор, Кресло Качалка, деревянные Беговые Лыжи, Важный Шкаф, в котором жили Тарелки, Бокалы, Хрустальная Ваза и много чего еще. Даже Чернильница и настоящее Гусиное Перо стояли на Дубовом Столе. Фонарик и Компьютер висели в воздухе.

— Спасибо за сказку, — сказал Фонарик. — Возможно, через трещинку в моём стекле когда-то действительно заберется светлячок.

— Даже если это будет просто жучок, ты все равно станешь его домиком, — добавил Компьютер. — Будущее не всегда наступает, каким мы его себе выдумали.

— Пожалуй, — ответил Фонарик. — Жучку я тоже буду рад, даже если он не будет излучать свет. Ведь свет не всегда виден, даже когда он есть. Хранить его всё равно надо.

Я лег на Кровать, чувствуя, как она скрипнула от забытого чувства нужности, обнял Подушку и крепко уснул.

Утром проснулся и удивился — вещей стало намного меньше.

— Что случилось? — спросил я у Печатной Машинки, дремавшей на Столе.

— Некоторые вещи вернулись на Планету Людей. — сообщила она. — Ты показал, что их обида часто беспочвенна.

Я поднялся, поблагодарил Кровать и Подушку и выбрался из домика. Тихоня и Капелька уже ждали меня.

Мы с Капелькой забрались в корзину, помахали Печатной Машинке и Тихоня понёс нас вверх.

Начало быстро темнеть, и вскоре мы полетели между разноцветными светящимися мячиками звёзд.

— Осколка нет на Планете Убежавших Вещей, — сообщил я. — С ним что-то случилось. Возможно, что-то плохое. Нам надо его найти и помочь. Он на Земле.

— Это невозможно. — Капелька обиженно надула губы. — Ты не доверяешь моим мощным сенсорам?

— Вы, вещи, иногда неоправданно обидчивы, — ответил я. — Печатная Машинка сказала, что осколок на Планету Убежавших Вещей не приходил.

— Но и на Земле его нет, — уверенно заявила Капелька.

— Вот и думай, — посоветовал я. — У тебя же в голове мощный квантовый вычислитель.

Я начинал всё лучше понимать, что значит достигать целей без давления.

Мы влетели в Темный Эфир, и нам стало не до споров и размышлений. Медузы снова попытались нас утащить с Пути К Цели, но мой верный фонарик опять себя показал наилучшим образом. Наконец, Порождения Тьмы отстали и Тихоня с облегчением набрал скорость.

— Так-так… — произнесла Капелька с задумчивым видом. — Есть на Земле некоторые места, которые недоступны моим сенсорам. Это Складчатые Пространства.

— Что это? — спросил я, глядя на пролетающие мимо светящиеся облака Эфира.

— Не у каждой вещи оно есть, но у значимых вещей, которые долго не двигают с места, оно постепенно образуется. В нем хранятся Старые Тайны, связанные с этой вещью. Но дело в том, что попасть в Складчатое Пространство запросто не выйдет. Это часть вещи, часть ее воли. И еще Складчатое Пространство обычно очень маленькое. Редкая вещь существует так долго, чтобы Складчатое Пространство обрело размер, в который мог бы поместиться Осколок. Поэтому я не думала в этом направлении.

— Интересно. — Я задумался. — Вещь сама может затянуть что-то в своё Складчатое Пространство?

— Не знаю. Не помню, чтобы такое бывало.

— И как тогда Осколок мог туда попасть?

— Представления не имею. И ничем не смогу помочь. Мои сенсоры не найдут вещь в Складчатом Пространстве. Мы даже не поймем, в Складчатом Пространстве какой вещи оказался Осколок.

Мимо нас начали пролетать звёзды, окружающие Планету Людей.

— Я, кажется, знаю, с чего начать, — произнес я. — Сама шкатулка, в которой лежал Осколок, очень старая. У нее могло бы образоваться Складчатое Пространство нужного размера? Осколок мог туда провалиться по какой-то причине?

— Не знаю, — честно ответила Капелька. — Вообще я никогда не слышала, чтобы одна вещь попадала в Складчатое Пространство другой вещи. Это очень странно. Но шкатулку надо осмотреть.

Вскоре показался голубой шарик Земли и Тихоня выправил курс прямиком к цели.

— Приятно возвращаться домой, — заметил Тихоня.

Земля становилась все больше, звезды вокруг редели, и вскоре Тихоня пошел на посадку. Я разглядел внизу другие Шары.

Тихоня мягко опустил корзину в сторонке от них, и мы с Капелькой спрыгнули в высокую сухую траву.

— Спасибо за помощь! — поблагодарил я его. — Ты очень нас выручил.

— Жаль, что не нашли Осколок, — ответил Тихоня.

— Мы его обязательно найдем! — заявила Капелька. — Ведь до конца летнего дня еще остается много времени. Главное, Витя, чтобы твоя цель не раздулась, а то мы не пролезем обратно через куст крыжовника.

— Всё с моей целью в порядке, — пробурчал я, и мы направились к Переходу.

Ягоды на кусте светились, как зеленоватые стеклянные шарики, подсвеченные изнутри. Я заглянул в темноту Перехода, увидел Стража, а за ним дневной свет обычного мира.

Странно, но того страха, который сковывал меня совсем недавно, я не ощутил. Что-то во мне изменилось после посещения Планеты Убежавших Вещей. Повзрослел я чуть, что ли?

В общем, Страж теперь показался мне обычной паучихой, в обычном кусте крыжовника. Я встал на четвереньки и пролез под паутиной почти без содрогания и без малейшего сопротивления со стороны Перехода. Видимо, моя цель действительно приобрела разумный размер.

Я выбрался из куста крыжовника недалеко от церкви, поднялся и отряхнул коленки. Следом выбралась Капелька.

— Летний день кончается за столом, где пьют чай с вареньем, — сообщила она. — У нас есть еще часа три. Надо спешить!

Мы бегом бросились к дому прадедушки. Но тут перед нами возникло непредвиденное препятствие в виде Змеины Скорпионовны на велосипеде с моторчиком.

Мы остановились. Она слезла с велосипеда, улыбнулась и сказала:

— Вам не убежать от меня, непослушные дети! До вечера мы еще успеем провести первое занятие. За мной!

— Но у нас каникулы! — возразил я.

— Это не значит, что надо впустую тратить время. Есть закон о дополнительном образовании, и его надо соблюдать.

— Но мы из другой школы! — привел я последний аргумент.

— Наш летний клуб любителей английского языка является кружком, — ответила Змеина Скорпионовна. — В него открыт путь всем детям, независимо от школы. Я уже говорила с твоей прабабушкой, она дала согласие. Идём!

— А можно начать завтра? — осторожно спросила Капелька. — У нас сегодня осталось одно очень важное дело. Надо помочь другу.

— У детей не может быть никаких важных дел, кроме учёбы. А вашему другу должны помогать взрослые.

Она покатила велосипед, а нам ничего не оставалось, как плестись за ней.

Глава 12

в которой Капелька проявляет смекалку, и это помогает ей и Вите начать расследование, найти следы и понять, куда мог деться Осколок.

Честно говоря, я приуныл. Ситуация казалась безвыходной, а конец летнего дня приближался, не пытаясь сбросить скорость. Но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Капелька, шагавшая рядом, внезапно стала серебряной, стала терять форму и приняла вид самого обычного бытового робота. Я аж челюсть отвесил от удивления.

— Ты что? — шепотом поинтересовался я, опасаясь, что Змеина Скорпионовна обернется и увидит подмену.

Собственно, она тут же обернулась. Но ей ведь в голову не могло прийти, что девочка за секунду может так трансформироваться, поэтому у нее, видимо, в голове сформировалась допустимая для нее картина мира.

— Где эта негодная девчонка? — воскликнула разгневанная училка. — Робот, назови себя!

— Модель Яндекс.Бот Три Тысячи! — без запинки ответила Капелька в новом обличье и новым голосом. — Серийный номер двенадцать, шесть, восемнадцать! Чем могу помочь?

— Тут была девочка. Куда она побежала?

— Тут не было никакой девочки.

— Была! — вспылила Змеина Скорпионовна. — Я же не сошла с ума!

— Не думаю, что вы сошли с ума. Но может быть вы приняли за девочку кого-то другого? Например, этого мальчика?

— Их было двое!

— Да, теперь я понял точно, их было двое, признаю свою ошибку. Но сейчас я вижу тут только вас и этого мальчика.

— А девочка где?

Мне показалось, что у Змеины Скорпионовны даже очки чуть запотели от непонимания происходящего.

— Девочка может быть в доступных для детей местах. Хотите, я перечислю места, где сейчас может находиться девочка?

— Заткнись, глупая железяка! — Змеина Скорпионовна окончательно вспылила.

Она замолчала, раздумывая, как поступить, затем впилась в меня взглядом и велела:

— Идем. Пусть она сбежала, но я могу провести занятие и с тобой. — Она покатила велосипед, я поплелся следом, а Капелька в обличии робота направилась непонятно куда. — Ты любишь английский язык?

— Не очень, — честно ответил я. — Какой в нем смысл, если весь мир говорит на русском, китайском и арабском?

— Ты не прав! Многие в Америке и Англии говорят на английском. По последним данным коренные англичане составляют почти четверть населения Британских Островов. К тому же это сложившийся язык технического общения, как латынь для врачей. Вот, все же мальчики хотят стать космонавтами…

— Я не хочу. У меня слабый вестибулярный аппарат.

— В любом случае это язык Шекспира, и вообще культурный код великой цивилизации.

Тут мне крыть было нечем, и я умолк. Мы добрались до притихшей на время каникул школы, и Змеина Скорпионовна открыла дверь своим ключом.

— Походи, — велела она. — Правый коридор, кабинет двенадцать. Мне надо поставить велосипед. И не вздумай улизнуть.

Она закрыла за мной дверь и дважды повернула ключ в замке.

Я уныло побрел в кабинет, там дверь была открыта, стояли пустые парты, а окна были заперты. Я попробовал одно открыть, но получилась только небольшая щель для проветривания — не пролезешь наружу.

Я уж было совсем приуныл. Капелька сбежала, Змеина Скорпионовна решительно настроена показать свою важность за счет языка Шекспира.

Я вдруг я услышал голос прабабушки. До меня долетали лишь обрывки фраз, но беседа шла на повышенных тонах.

— На каком основании…

— Закон о дополнительном образовании

— Вы солгали детям…

— Немедленно…

Затем голоса переместились в фойе и я услышал отчетливо голос Капельки:

— Она сказала, что вы в курсе и согласны.

— Как я могла быть в курсе, если летала в город за мукой? Сосед Михаил меня подбросил очень любезно. Надо же блинчиков напечь к чаю. А вам должно быть стыдно! Обманом заманивать детей на занятия! Я обязательно сообщу директору.

Сказать, что я обрадовался, это не сказать ничего. Я выскочил из класса, обнял прабабушку.

— Я лишь выполняла свой долг и возложенные на меня обязанности, — сухо ответила Зменина Скорпионовна.

— Вы солгали. Детям! — Прабабушка была неумолима. — Цель оправдывает средства? Вы же знаете, чей это был девиз?

Она взяла нас с Капелькой за руки и повела прочь из школы.

— Больше она вас не тронет, — мягко сказала она. — И знайте, никакого разрешения на ваш испорченный отдых я не давала и не дам. Бегите играть. Как солнце сядет, приходите пить чай с вареньем и блинчиками.

— А мы дома поиграем, — сказала Капелька. — В Витиной комнате.

— Да пожалуйста. Тогда пойдем вместе.

Мы добрались до дома, болтая и хохоча, прабабушка ушла на кухню, а Капелька потянул меня в гостиную.

— Что вообще происходит? — спросил я негромко.

— Я включила сенсоры и определила, что бабушка на глайдере соседа возвращается в деревню. Значит, Змеина Скорпиновна солгала. В таких случаях, когда сталкиваешься с сомнительными действиями взрослых, лучшая помощь от знакомых взрослых. Понимаешь?

— Ну, да.

— Я превратилась в робота, ускользнула, потом обратно приняла вид Ани из Новосибирска и рванула за помощью к прабабушке. Я не была уверена, что она нас поддержит, а не училку, но попробовать стоило. Но, согласись, она за нас дралась, как львица. Классная она у тебя.

— Фух! — я с облегчением выдохнул. — Казалось, уже всё, не успеем до конца дня. И что мы тут делаем?

— Шкатулка, — пояснила Капелька. — Только ты знаешь, в какой шкатулке лежал Осколок. Расследование надо начать с нее.

— Шкатулка в саду, на лавочке, — уверенно заявил я. — Там прабабушка ее держала в руках, я видел.

Мы выскользнули через дверь в сад. Шкатулка, действительно, лежала на лавочке.

— Странно… — произнесла Капелька. — Мои сенсоры определили наличие частиц нафталина внутри. Если бы шкатулку держали в комоде, то нафталин был бы или только снаружи, или внутри и снаружи. Но он только внутри. Но еще более странно его распределение.

— Что в нем странного? — Я заинтересовался.

— Ну… Сейчас нарисую.

Она присела на корточки и нарисовала веточкой в пыли нечто похожее на след птичьей лапы.

— Длина меньше сантиметра, — пояснила она. — Частиц немного, и они старые. Нафталином давно никто не пользуется, даже, думаю, твоя прабабушка. Скорее всего, его остатки есть только в комоде. И знаешь что ещё?

Я глянул на неё.

— Комод самая старая вещь в доме, — пояснила она. — Его не двигали очень давно. Он старше и шкатулки, и прабабушки. Ему лет двести, судя по анализу моих сенсоров. Может больше. И дом тоже старый, его ремонтировали в основном снаружи.

— Чем старше вещь, тем больше ее Складчатое Пространство? — догадался я.

— Именно. — Капелька кивнула. — По сути, это единственное Складчатое Пространство, куда может поместиться Осколок.

— И как нам туда попасть?

— Никак, — со вздохом ответила Капелька.

Мы поднялись в мою комнату, я открыл ящик комода. На верхнем слое ткани еще можно было разглядеть вдавленный след от моих часов.

— Ты тут держал часы? — удивилась Капелька.

— Не совсем.

Мне пришлось рассказать странную историю с пропажей часов у пруда, и как я неожиданно нашел их в комоде по звуку.

— Трек! — едва дослушав, произнесла Капелька.

— Он передается на коммуникатор мамы, — ответил я.

— Не только, —обрадовала меня Капелька. — Прежде, чем отправиться, он записывается в память часов. Его можно посмотреть в инженерном режиме. Снимай часы.

Я расстегнул браслет и протянул ей часы. Она нажала хитрую комбинацию кнопок и показала мне фрагмент карты с треком.

— Вот пруд. Вот церковь. Вот дом прадедушки. Смотри, как идет линия.

— Не по улице, а над домами, — заметил я. — Ошибка навигатора? Мама вообще на это не обратила внимания.

— Не думаю, что ошибка. У меня начинает складываться четкая картина.

— Четкая картина? — я удивлённо вытаращился на неё. — У нас же нет никаких данных.

— Не у нас, а у тебя. Смотри факты. Часы пропали у пруда. Это раз. Два — у них зеркальный циферблат. Три — в доме живет кошка. Четыре — часы летели по воздуху от пруда до комода.

— И в какую же картину можно собрать эти факты?

— В четкую. В вашем комоде живет комодский дракон.

У меня ноги чуть подкосились и я плюхнулся на кровать.

— Какой дракон? — осторожно переспросил я.

— Комодский. Это один из видов комодских и шкафовых существ. Существ, которые живут в Складчатых Пространствах шкафов и комодов.

— Типа домового? — я не удержался от иронии.

— Домовых не бывает. — Капелька отмахнулась. — Суеверия о домовых как раз и возникли от редкого взаимодействия людей с комодскими существами. Эти существа очень маленькие в нашем мире, не больше крупного голубя, но могут достигать огромных размеров в естественной среде обитания — в Складчатых Пространствах старой мебели.

— Ты серьезно? — с недоверием спросил я.

— Абсолютно.

— Но почему именно дракон?

— Потому что это единственный вид комодских существ, способных летать.

— Ладно, допустим, — вынужденно согласился я. — Но при чем тут пруд, зеркальный циферблат и кошка?

— Дело в том, что все комодские существа, включая Комодских Драконов, питаются отражениями еды. Не самой едой, а именно её отражением. И взаимодействуют они только с объектами, имеющими отражающие поверхности.

— Часы и Осколок? — Я начал понимать эту странную логику.

— Да. Если бы в доме не было кошки, Комодский Дракон мог бы питаться на кухне, отражением цветка в оконном стекле, например. Потому что эти драконы все травоядные, как крупные динозавры. Но ему, чтобы питаться, надо принять материальный вид. На вид он в нашем мире крылатое существо, размером с голубя.

— Кошка на него охотилась? — догадался я.

— Да. Она не давал ему есть отражение цветка, и он вынужден был улетать из дома, питаться отражениями тростника в глади пруда. Это сложно для него. Гладь пруда должна быть ровной, как зеркало.

— Утром она именно такой и была, — вспомнил я. — Значит, Дракон там кормился?

— Скорее всего, — ответила Капелька.

— Но зачем он забрал часы и Осколок? Почему часы вернул, а Осколок нет?

Капелька села рядом со мной на кровать.

— Люди боятся комодских существ. Ну, большинство людей. Или, увидев их, думают, что померещилось. Так проще. Поэтому, скажем так — комодские существа очень одиноки. Бывает, что они дружатся с детьми, но тоже до определенного возраста.

— Они что, разумные? — удивился я.

— Это сложный вопрос. Как и вообще вопрос, что такое разум. Комодские существа, судя по свидетельствам в моей памяти, не менее разумны, чем дети. Но их разум заточен под странный мир, поэтому нам не всегда он понятен. Говорить на человеческом языке они не умеют, но язык людей понимают, правда непонятно, только эмоции считывают, или смысл слов. Но суть в том, что увидев во время кормежки тебя, он мог захотеть подружиться.

— Но Осколок пропал раньше! Еще до моего приезда.

— Конечно. Я думаю, он пропал сразу после того, как Дракон подслушал разговор по телефону между прабабушкой и твоей мамой, где обсуждался твой приезд. Так Дракон подготовил тебе почву для приключения. Он ведь не мог не знать обо мне. И надеялся, что ты заинтересуешься скафандром и найдешь меня. Хотя, конечно, дело не только в надежде.

— В чем же ещё?

— Комодские существа обладают способностью немного сдвигать линии вероятностей и делать нужные им события более вероятными, чем другие. Он мог немного подвигать нити случайностей, чтобы создать тебе увлекательное приключение. Это, думаю, своего рода подарок — встреча со мной и путешествие на другую сторону всех вещей.

— Классный, кстати, подарок, — произнес я, и тут же понял, что состояние комнаты неуловимо изменилось чужим присутствием.

Капелька молча приложила указательный палец к губам.

Глава 13

в которой Витя Звездолётов и Капелька знакомятся с новым другом, и помогают бывшему врагу.

Я замер. Не от испуга, нет, а от предвкушения еще одного чуда за этот длинный летний день.

В ящике комода, который не задвинул на место, что-то отчетливо шевельнулось. И тут же я услышал звук взбегающей по лестнице кошки. Похоже, она тоже ощутила чужое присутствие, но её цель значительно от моей отличалась.

— Дверь! — шепнула Капелька.

Вскочив с кровати, я успел прикрыть дверь почти перед самым носом мелкой хищницы. Она начала царапаться и мяукать, затем успокоилась, видимо, решила устроить засаду.

В ящике комода снова раздался мягкий звук, и через секунду показалась осторожная вытянутая голова. Кожа на ней имела коричневый оттенок, её покрывали чешуйки, а на затылке возвышались длинные шипы, образующие гребень. Именно так я представлял себе голову дракона, только эта имела до смешного скромный размер. С мою ладонь, не больше.

Дракон прислушался, принюхался, видимо, выясняя, насколько хорошо от помещения изолирована кошка. Затем чуть приподнялся и я заметил у него за спиной перепончатые крылья.

— Надо предложить ему еды, — первой сообразила Капелька. —Я вниз, за цветком, а ты держи кошку.

Я чуть приоткрыл дверь, кошка хотела прорваться, но я ее взял на руки и выставил обратно на лестницу, как только Капелька протиснулась наружу. Дракон чуть убрал голову, явно натерпелся, но понял, что мы его защищаем, и осмелел.

Через минуту раздались шаги на лестнице.

— Открывай, — услышал я голос Капельки. — Кошку я выставила в сад.

Я впустил Капельку и, на всякий случай, крепко закрыл дверь.

Дракон на цветок никак не отреагировал.

— Он питается только отражениями еды, не самой едой, — объяснила она.

Я достал из кармана фонарик, стекло на котором имело зеркальную поверхность. Я ее уже использовал, чтобы управлять интерфейсом скафандра. Сейчас это зеркальце снова пригодилось.

Я поймал отражение и направил на Дракона. Тот встрепенулся, облизнулся и вылетел из комода на крыльях. Зависнув в воздухе, он принялся лизать воздух и причмокивать от удовольствия.

— Кажется, для него это вкуснее, чем отражение тростника в пруду, — предположил я.

Наевшись, Дракон вернулся к комоду и сел, совершенно по птичьи, на край ящика, как на насест. Затем нырнул внутрь. Я осторожно заглянул в ящик, но там, на ткани, лежал только голубой осколок вулканического стекла.

— Убежал, — со вздохом произнёс я.

— Ему надо привыкнуть к тебе, — объяснила Капелька. — Не гони. Помни, что результат, достигнутый под давлением, не имеет смысла.

Я закрыл ящик комода и спросил:

— Как думаешь, Змеина Скорпионовна от нас насовсем отстала?

— Сомневаюсь. Раз у нее значок «Учитель года», она у начальства на хорошем счету. Вряд ли жалоба твоей прабабушки что-то изменит. Боюсь, что не сегодня, так завтра, нас всё равно загонят в этот клуб.

— Не хотелось бы, — сказал я. — Лето и так не очень длинное. Но от нас тут ничего не зависит, пожалуй. Это ты можешь улизнуть, превратившись в робота, а мне точно не отвертеться.

Я поглядел на Осколок. Свет в нем играл, как в воде.

— Надо вернуть его прабабушке, — сказала Капелька. — Только без двух крайностей. Без лжи и без геройства. Не надо подкладывать в шкатулку, и не надо рассказывать, сколько трудов ты приложил.

— Пожалуй.

Мы спустились в кухню, там прабабушка пекла блины к вечернему чаю.

— Это не тот осколок, что ты потеряла? — спросил я, протянув стекло на ладони.

Прабабушка оглянулась и осторожно убрала сковороду с плиты. У нее на глазах блеснули слёзы.

— Где ты его нашёл?

— В комоде, — честно ответил я.

Прабабушка взяла Осколок и крепко меня обняла.

— Анечка, принеси шкатулку, пожалуйста, она в саду.

Капелька выскочила за дверь и принесла шкатулку. Прабабушка уложила в неё осколок и поставила в буфет, на самое видное место.

— Не забывайте о нём надолго, — сказала Капелька. — Вещам тоже нужно внимание.

— Да уж теперь не забуду точно. — Прабабушка снова взяла сковороду, разогрела и плеснула тесто половником. — Поиграйте еще с часок.

Нас не надо было упрашивать. Мы спустились с крыльца в сад, но услышали за калиткой громкие разговоры взрослых. Слов не разобрать, но там явно происходило что-то необычное.

Мы с Капелькой пересекли улицу и увидели у магазина действительно необычную сцену. У двери стоял крепкий парень лет тридцати на вид, держал яркий велосипед без мотора, и пытался что-то выяснить у троих мужчин, глядевших на него с недоверием и даже с опаской. В общем-то, ничего из ряда вон необычного, если бы парень говорил не по-английски.

— Кажется, турист заблудился, — сказала Капелька.

— Ты понимаешь английский?

— Конечно. Это международный язык ученых и инженеров. Но не думала, что встречу живого коренного англичанина.

— Может, он американец.

— Нет. По произношению и словарному запасу это именно англичанин. Говорит, что ехал по-маршруту, но решил осмотреть красоты и сбился с пути. Надо ему помочь.

— Я бы на твоём месте не щеголял тут английским, — посоветовал я. — Дойдет до Змеины Скорпионовны, её одолеет идея сделать из тебя примерную ученицу и старосту клуба.

— Но нельзя оставлять в беде человека. Даже если он англичанин.

Я пожал плечами, мол, дело твоё.

Тут мы увидели, что ситуация поменялась. Четвертый мужчина, видимо, его отправили в школу за подмогой, вел к магазину директора. Но вид у того был растерянный.

— У нас никто не владеет языком, кроме учительницы английского, — оправдывался он. — Она редкий профессионал, и очень социально активная. Она сейчас подойдет, я ее вызвал.

— Do you speak English? — спросил англичанин, увидев директора.

— No! — ответил тот. — I’m sorry. Сейчас подойдет девушка. Учитель. Teacher. Она go сюда. Wait please!

Англичанин улыбнулся, видимо понял, что кто-то ему всё же поможет.

Змеина Скорпионовна выкатила на велосипеде из проулка со стороны церкви, спешилась, но я что-то не увидел в ней азарта от возможности поговорить с англичанином. В ней не бурлила та уверенность, с которой она хотела нас учить языку.

Она что-то сказала, англичанин прислушался с непониманием, тоже что-то сказал. Но разговор явно не клеился.

— Ну и дела! — воскликнула Капелька. — Да она же говорит по-английски, как попугай, учивший язык по радио! Ужасное произношение! Слова путает! Англичанин ее не понимает почти.

В конце концов парень развел руками. Директор покраснел от конфуза, но всё понял. Учительница, которая всех давила профессиональным авторитетом, оказалась не такой компетентной, какой пыталась себя показать.

Пришла очередь Капельки выйти на сцену.

Она заговорила по-английски бегло, весело. Парень оживился, начал что-то объяснять, бурно жестикулируя. Капелька присела на корточки и начала рисовать пальцем в пыли схему. Англичанин кивал, задавал вопросы. В конце концов он поблагодарил, сел на велосипед и поехал в направлении станции скоростного поезда. Она была не близко, но на велосипеде вполне достижима до заката.

— Идемте! — велел директор училке. — Я хочу объяснений! Вы три года дурачили всю школу и попусту отравляли жизнь и отдых детям. Я этого так не оставлю! Я дам делу ход! Это совершенно недопустимо.

Зменина Скорпионовна слушала его молча, понурившись. В ней не осталось ничего от ловившей нас тётки. Директор продолжал причитать, и вскоре они скрылись за углом.

— Ну и история! — Я не знал, как выразить эмоции. — Поделом ей.

— Злорадствовать плохо, — ответила Капелька.

— А обманывать хорошо? Водила за нос всю школу.

— Обманывать плохо. И ее за это накажут. Но это не повод для злорадства. Мне кажется, ей важно было быть нужной. Но она занялась не своим делом.

— Какое же дело её?

— Я не знаю. — Капелька пожала плечами. — Но у всех он есть, и у нее тоже. Просто она хотела быть нужной не от души, а по правилам. Или домой, я скоро подойду. Помоги прабабушке накрыть на стол.

— Вообще-то это девчонское дело, — заметил я.

— Ты забыл, что я девочка только для вида, а на самом деле очень важный научный прибор. Иди, говорю. Так надо.

Я направился по улице, но любопытство не дало мне сделать и двух десятков шагов. Оно так меня разобрало, что я украдкой решил проследить за Капелькой. Хотя, это, наверное, было глупой затеей, с учетом мощности её сенсоров. Но попробовать стоило.

Я двинулся за ней на отдалении, стараясь не упускать из виду. К моему удивлению, направлялась она к заданию. Затем повозилась с замком, открыла дверь и скрылась внутри.

До меня доносился гневный голос директора, который уже всерьез распекал Змеину Скорпионовну. Даже мне показалось, что он перегибает палку.

Но через пару минут его голос затих. Еще через три минуты он спустился со школьного крыльца и уселся на лавочку, вытирая платком вспотевший лоб.

Я решил приблизиться.

— Кто эта девочка? — спросил директор.

— Аня из Новосибирска.

— Жаль, что из Новосибирска. Я был бы рад такой ученице.

— Что она там делает?

— Попросила разрешения поговорить с провинившейся учительницей.

— О чем? — удивлённо спросил я.

— Понятия не имею. Я, признаться, не понимаю, что делать дальше. Уволить её с позором? А ведь у неё звание «Учитель года». Надо же, как всех одурачила. Уму не постижимо.

— Можно, я тоже зайду? — спросил я.

— Да уж, хуже не будет. Иди, только замок не запирай изнутри.

Я перешагнул порог и еще в вестибюле услышал уверенный голос Капельки:

— Никакой трагедии в этом нет. Просто вы не имели контакта с носителями языка. Это проблема многих учителей, не у всех есть возможность.

— Но я очень старалась, была уверена, что хорошо знаю язык.

— У вас неплохой словарный запас, — ободряюще сказала Капелька. — Давайте я помогу вам подтянуть произношение, чуть более широко разберем грамматику, пройдемся по детальной семантике слов. До осени вы будете отлично говорить, понятно для носителей языка. И продолжите учить детей, только уже настоящему языку. До осени полно времени.

Я решил не демонстрировать своё присутствие. Всё было понятно и так.

Честно говоря, решение Капельки помочь вредной училке вызвало у меня уважение. Может, она станет не такой вредной. Капелька знала много правильных слов, чтобы человек становился лучше. Это я по себе точно понял.

Я вернулся в дом и взялся помогать прабабушке накрывать на стол. Пахло блинами, малиновым вареньем и ароматным чаем. Кошка снова залезла на черешню и бдительно следила оттуда за всем, что происходит внизу.

Наступал конец летнего дня. Наверное, благодаря Комодскому Дракону, его желанию найти друзей, и его умению подстраивать случайности, день этот оказался полон приключений и открытий. У меня появилась подруга, пусть и робот, мы вернули прабабушке дорогой для нее сувенир, мы побывали на другой стороне всех вещей, я справился со своим страхом и, как мне казалось, немножечко повзрослел.

Вскоре подошла Капелька и взялась расставлять на столе блюдца для варенья. Солнце село, стало слышно сверчков.

Я понял, что приключения этого лета только начинаются. И хотя будущее никогда не наступает, каким мы его выдумали, всегда есть надежда на лучшее.