Пригляд

Пригляд

Косой, жёсткий дождь залетал в чуть приоткрытый рот, бил по глазам, заливал лицо. С тёмных, свалявшихся до колтунов и прилипших к коже волос текла вода. Ноги утопали в грязи, и в лаптях давно хлюпало, а на большом пальце правой ноги набухла мозоль, которая только что лопнула. Вслед за жгучей болью накатило облегчение: сукровица вытекла, смешавшись с грязной водой в лапте.

Тонкие руки обхватывали плечи, пытаясь согреть тщедушное тельце. Голова дрожала на тощей шее, словно детский болванчик, каких Малюта видела на прошлогодней ярмарке в соседнем городке. Тогда всё было иначе, хорошо было. Пока мать не решила снова выйти замуж со словами: «Дом без мужика и не дом вовсе. Всё одно кому-то надо по хозяйству ладить».

Лучше бы они жили в развалюхе с покосившимся забором и дырявой крышей, чем с ним.

Из-за него Малюта тут. Шла, не разбирая дороги. Уж сколько она скиталась? Главное — идти, не останавливаться, покуда ноги держат. Куда-нибудь да дойдёт, иль упадёт замертво — но всё лучше, чем домой возвращаться.

За всю седмицу пути у Малюты и маковой росинки во рту не было, оттого казалось, что желудок прилип к позвоночнику или давно сам себя переварил. Осень-матушка холодная, лютая, уж к зиме готовилась — ни грибочка, ни ягодки, ничего по пути не попалось. Один раз лишь свезло, и Малюта выпила яичко из птичьего гнезда. И то было это уже трое суток назад.

И ливень проклятый не прекращался, а переждать негде. Ни укрытия, ни кустика: давно все деревья облетели. От холода зуб на зуб не попадал, и Малюта уж было отчаялась, как вдруг за поворотом вырос забор и почерневшая тесовая крыша. Не веря своим глазам, она побежала к калитке, ноги запутались, лапти заскользили по грязи, и бухнулась Малюта ничком со всего маху в грязную лужу. Разрыдалась. Попыталась подняться на дрожащих руках, да только кончились силы. Всё она истратила на последний рывок. И тут что-то схватило её за тонкую, исхудавшую талию, подняло и поставило на ноги.

Охнув, Малюта зачем-то зажмурилась, а как глаза открыла, чуть не закричала. Может, и закричала бы, кабы горло простуженное не саднило.

Мужик в сажень ростом, громадный, в потрёпанном зипуне смотрел на неё хмуро сверху вниз. И всё бы ничего, кабы лицо его не было таким уродливым: словно сняли с лица кожу, смяли и назад прилепили, как получилось. Багровая, сморщенная, в рубцах и в то же время гладкая до блеска — ни пор, ни родинок. Бровей и вовсе не было, как и доброй трети волос на голове. Рот — не рот, а кривая тонкая щель, изогнутая в усмешке. Веки вокруг тёмных глаз, грубо вывернутые, казались воспалёнными и обнажёнными.

Малюта замерла, забыв, как дышать. Сердце заколотилось часто-часто, гулко-гулко и так громко, что можно было услышать его в голове. И вдруг ещё холоднее стало, хотя думала она, что и так уже как ледышка. Но нет, мороз пополз по спине, пробираясь, казалось, до самых костей.

А мужик тем временем что-то промычал и махнул в сторону дома, да рукой поманил.

Словно заворожённая, Малюта поплелась за ним следом, хоть и хотелось отчаянно сбежать. Да только так она устала, что ни сил, ни желаний никаких не осталось — будто вымыло их с дождём. А первый страх как появился, так и пропал, задавленный простыми человеческими желаниями — хоть немного отогреться, поесть чего и выспаться.

Двор за забором казался запущенным: ни пса цепного, ни огорода, ни даже курочки. А дом, хоть и выглядел добротным, из сруба, на деле был похож на седого перекошенного старика, которому только последний вздох и остался. Зато внутри, стоило зайти, жар печки тут же обволок теплом. Малюта охнула, чувствуя, как покалывают онемевшие пальцы на руках и ногах, как щиплет кожу жара, отогревая и принимая в свои объятия, как тяжелеют веки, призывая в сон. А мужик тем временем обернулся, оглядел её внимательно, будто к чему-то примерялся, кивнул сам себе и, схватив с полки шерстяной платок, накинул Малюте на плечи, да снова поманил за собой, сворачивая к печи.

Добротная печь, камнем выложенная, весело трещала. Запах стоял одуряющий на всю избу: свежей мясной выпечки. Рот аж слюной наполнился, а сон махом прошёл. Малюта глянула на стол, а там пирог стоит. Ох, сколько ж сил ей понадобилось, лишь бы не кинуться на еду прямо с порога и вцепиться в сочную мякоть пирога, да так, чтоб сок мясной по подбородку стекал, по пальцам, а потом и их облизать со смаком.

Малюта гулко сглотнула, а мужик тем временем схватил с полки нож — огромный, с костяной изогнутой рукоятью, каких ей в жизни не встречалось, — и споро разрезал пирог на четыре крупных куска. Подумав, разрезал ещё на кусочки поменьше. От того, как ловко он обращался с ножом, у Малюты всё похолодело внутри. Но голод оказался сильнее. Еле дождавшись едва заметного приглашения, она схватила кусок и проглотила его, даже вкуса не почувствовав. Мужик тут же пододвинул ей второй. Малюта только сейчас обратила внимание, что всё то время, пока она ела, он не сводил с неё внимательного взгляда. И сейчас тоже — смотрел не отрываясь, пока она, уже растягивая удовольствие, не спеша доедала второй кусок.

Лишь теперь и смогла вкус оценить, и показался он Малюте несколько странным. Мать её готовила мясные пироги, и те были солёными и перчёными. А этот будто сладковатым казался, но, может, то с голодухи: любая пища мёдом покажется после недели голодания. Потому Малюта доела кусок и даже пальцы облизала, как ей хотелось, и всё равно, что хозяин подумает. Сытость тяжёлым грузом осела в желудке, жара от печки окутала с ног до головы, и Малюта сама не заметила, как уснула прямо так, сидя за столом.

Ночью ей снилось или чудилось, будто её кто-то по лицу и рукам гладит, да волосы в косы заплетает. А наутро она и правда проснулась с косой, туго, но неаккуратно сплетённой. Подскочила, вспомнив и сон ночной, и день вчерашний, осмотрелась — лежит на небольшой кровати, будто для ребёнка сделанной. Тюфяк, набитый соломой, был старым, свалявшимся, и пахло от него прелой соломой и плесенью. Да и от самой Малюты пахло не лучше: грязью, потом и тухлой водой. Особенно от косы: та, до сих пор влажная после дождя, явно завонялась. Не к месту подумалось: хоть бы вши не завелись.

Малюта осторожно опустила ноги на скрипучий деревянный пол. Выглянула из комнатушки — хозяина нигде видно не было. Взглядом нашла выход и, ещё раз осмотревшись, на цыпочках пошла к двери. Казалось ей, что лучше уйти подобру-поздорову. Пусть и накормили её вчера, да спать уложили, вот только до сих пор в горле стоял привкус сладковатого мяса из пирога, да не шёл из головы сон, который, как оказалось, и сном вовсе не был.

Добраться бы до деревни, а там, может, люди добрые приют какой ей дадут, пусть и за работу. Малюта готова была и полы мести, и сено таскать, и за живностью присматривать. Лишь бы никогда в отчий дом не возвращаться. А тут попала из огня да в полымя: отчим тоже так начинал… косы ей плёл.

Потому и шла она к выходу тихо, как мышка, думала выскользнуть наружу — и была такова. Но только она подошла, как дверь скрипнула, заставляя её замереть на месте, и в дом вошёл хозяин. Тень его накрыла Малюту, отрезая путь к свободе. На лице его до сих пор стояла застывшая ухмылка, и непонятно было, то ли лыбится он, то ли таков по рождению иль по увечью какому. Но Малюте раньше ничего жутче видеть не приходилось.

— Мгэ-мэ! — промычал хозяин и протянул руку к Малюте.

Та сжалась внутренне, но внешне даже не дёрнулась, стараясь не выдавать своего страху. Рука опустилась на плечо тяжело, весомо, словно хотела пригвоздить к месту.

Хозяин подтолкнул её, как бы разворачивая в сторону печи. Ничего не оставалось, кроме как пойти туда и усесться на лавку, на вчерашнее место.

На столе оладьи были, и Малюта вздохнула про себя с облегчением: без мяса. Да крынка сметаны. Хозяин кивнул на еду, а сам отвернулся к печке и копошился там над чем-то. Стоило Малюте надкусить оладушек, как послышался скрежет стали. Бросила она мельком взгляд на широкую спину, видит: ножи точит. Скрутило всё нутро. Но Малюта заставила себя съесть несколько оладий: коль бежать придётся — силы понадобятся.

После хозяин снова её позвал с собой. Дом показывал. Мычал что-то под нос, словно сказать силился. Указал её комнату, на свою показал, да только по жестам поняла Малюта, что туда ей вход запрещён. А ещё показал на дверь в подвал и тоже: вход запрещён. Так поняла Малюта, что ходить везде можно, кроме спальни хозяйской и подвала.

Весь день хозяин в доме провёл да наблюдал. Малюта не раз ловила на себе его взгляд, который он тут же отводил, делая вид, что не смотрит вовсе. Только знала она, что ни один её шаг без пригляда не остаётся, и оттого чувствовала себя словно в ловушке. Но в то же время и думала, что пока он ничего плохого не делал: лишь смотрит да кормит её.

Потому остаток дня она в комнатушке своей провела, подальше от его взгляда. Да думала, как бы ей выбраться. И не заметила, как уснула.

Проснулась до рассвета от хлопка входной двери. Раздвинула занавески, выглянула и увидала, как движется тень хозяина куда-то в сторону леса. И шанс сбежать был, но и тепло уж не хотелось покидать. Решила Малюта разобраться, что к чему. Коль посчитает, что зла тут нет — подзадержится, раз хозяин не против. Потому первым делом пошла она в его спальню. Дёрнула за ручку — дверь открылась.

Малюта скользнула внутрь. Темно ещё было, да занавески задёрнуты. Поморгала немного, привыкая к сумраку, и прошла вперёд. Посреди кровать дубовая стояла, на полу — шкура медвежья. А над изголовьем пустыми чёрными глазницами пялилась голова лося.

— Жуть-то какая, — прошептала Малюта, успокаивая себя голосом.

Подошла к сундуку, решила заглянуть. Стоило откинуть крышку, как что-то скатилось с самого верха на пол. Малюта наклонилась поднять, да так и замерла, согнувшись. Кончики пальцев зависли над детской игрушкой: потрёпанный тряпичный медведь с одним глазом. Малюта сглотнула ком, подняла игрушку и заглянула в сундук поглубже. А там целый мешок оказался, доверху набитый разными игрушками. И мечи деревянные, и луки под детскую руку, и куклы…

Отдельной стопкой Малюта увидала детские вещи. От маленьких носочков, явно младенцам принадлежавших, до платьиц цветастых. Чьё это всё? Откуда?

Холодок пошёл по спине Малюты. Она быстро сунула медведя обратно, захлопнула сундук и вылетела из спальни. Бежать сейчас?

Хотела она, да тут же услышала скрип входной двери. Хозяин вернулся! Как рано! Думала, есть ещё время. Повезло, что из спальни выбраться успела.

А тот зашёл внутрь, держа свёрток в руках. Увидал Малюту да поманил её рукой:

— Имы ида.

На лице его всё ещё стояла ухмылка, и непонятно было, чего он вечно кривится. Малюта подошла несмело, а он ей свёрток этот в руки и положил, да кивнул, мол, открывай. Потянула за грубую бечёвку, развернула холстину, а там — платьице. Белое, с вязаной оторочкой на рукавах, с вышитыми осенними узорами, окаймлённое цветными рыжими лентами. К нему же и тёплый подъюбник был, в таком бы Малюта точно не замёрзла, и платок шерстяной.

— Мгэ-мэ?

— С-спасибо, — скомканно произнесла Малюта, чувствуя, как щёки её жаром опалило.

Только не от смущения вовсе, а от злости. Опустила она глаза долу, гнев скрывая, впилась пальцами в ткань белоснежную, словно крик, рвущийся из груди, подавляя. И сделать ему ничего не может, и сбежать не получается! Нужно было не лазать по комнатам, а сразу, пока не было хозяина, бежать куда глаза глядят.

Отчим ей тоже платьица дарил. Токмо потом плату за них стребовал дюже большую и горькую. Не бывать такому повторно!

А хозяин, будто почуяв неладное, промычал:

— Мы-вгэ-ыяке?

Ничего Малюта не разобрала, лишь кивнула да, развернувшись, в спальню убежала, боясь, что увидит он её слёзы и поймёт, о чём она догадалась, запрёт её в спальне, и никогда ей не сбежать.

Вечером он накормил её похлёбкой с тем же сладковатым мясом, да с капустой, морковкой и репой. Малюта под его взглядом мясо проглотила, но до чего же дурно ей сделалось! Думала, сейчас побежит в свою спальню да в горшок нутро опорожнит, но не тут-то было. Хозяин поднялся из-за стола да её с собой поманил.

Подошли они к подвалу. Хозяин отпер дверь, зажёг лучину и, помахав рукой, пригласил Малюту с собой. Та сделала несмелый шажок и тут же за рот схватилась: несло из подвала, как из мясной лавки, такой запах ни с чем не перепутаешь.

А хозяин всё ниже спускался по лестнице да оборачивался, на Малюту поглядывая: идёт она или нет. Пришлось идти.

Спустились вниз. Хозяин зажёг ещё несколько лучин да расставил, чтоб света было достаточно. А Малюта как стояла за его спиной, так словно к полу и приросла, ни жива ни мертва. Стол массивный весь в бурых разводах был. Рядом мешки кучей сваленные лежали, все грязно-красные. Стена над столом увешана была топорами да ножами всякими разными.

— Ыаы ак аоа! — восторженно промычал хозяин, рукой показывая на стену.

Обернулся, и вечная улыбка его на лице показалась Малюте в багровых отсветах лучин до того жуткой, что всё нутро свело от страха, а ноги и вовсе будто кости потеряли, стали мягкими, как кудель.

Хозяин, будто не видя её страха иль наслаждаясь им, поманил Малюту рукой, а затем один из мешков подхватил с полу и на стол водрузил. И давай его распутывать, видать, туго связал.

Малюта помотала головой, не зная, что делать и как от страха избавиться. Тут взгляд её выхватил что-то блестящее неподалёку. Подошла тихонько, глядит: оружие какое-то, вроде рогатины. Лезвие тонкое, обоюдоострое. Древко короткое, будто под детскую руку сделано. Малюта мельком глянула на хозяина, но тот всё с завязками боролся да мычал чего-то под нос. Вздохнув, Малюта схватила оружие, тяжёлое, правда, но откуда-то силы взялись. Сделала шаг за спину хозяина, замахнулась и вонзила остриё ему прямиком между лопаток.

Тот вздрогнул от удара, замер, а потом повалился на стол лицом. Но Малюта того уже не видала: ноги несли её вверх по лестнице, прочь отсюда.

Выскочив из подвала, она заперла дверь, подперев её для надёжности лавкой, забежала в хозяйскую спальню, схватила кошель кожаный, в котором немного монеток звенело, да выбежала во двор. Там уж в полну грудь вдохнула да побежала по дороге, а спустя немного времени к селу вышла.

Там-то её и затрясло от содеянного. Выбралась-таки! Зло и грех совершила, но не было иного выхода. Уж не знала Малюта, что с ней сделать мужик хотел, но явно не добро сотворить. Мож, ещё и похуже, чем отчим проклятый.

Нашла в селе она корчму небольшую. Зашла туда, надеясь, что монеток хватит ей на ночлег, а там придумает чего. Хозяйка корчмы, женщина пышная, улыбчивая, как увидала новую гостью, так руками взмахнула:

— Ты ж откуда такая? Случилось чего? Иль помочь чем?

Малюта поздоровалась осторожно, сказала лишь, что от беды сбежала да вот ищет, куда податься. Может, кому руки нужны — по хозяйству помогать. На что хозяйка ей ответила:

— Так много кому нужны! Вот, кстати, охотнику нашему, Митьке, точно подмога какая не помешает! Совсем он, бедняга, один остался. Жёнка его с дочкой и сынишкой на пожаре погибли. У нас прошлым летом церковь загорелась: ух сколь народу полегло! А Митька в дочке своей души не чаял, из пожара её вынес, та у него так на руках и померла. А сам он с ожогом на лице ох каким страшным остался. Заперся в развалюхе своей и сидит один-одинёшенек, — хозяйка вздохнула, совсем не обращая внимания на то, как побледнело личико Малюты, как схватилась та за сердце, будто рана у неё в груди открылась. — Вот к нему в первую очередь подайся, да не бойся ничего. Добрый он, хоть и наружности теперь неприятной. Всем поможет да подсобит. Вот ему бы кто помог! Женской руки ох как в доме его не хватает…

Не слушала Малюта дальше. Выбежала из корчмы под испуганный окрик хозяйки, помчалась обратно, к дому Митьки-охотника. Сердце-то как колотилось, и всё-то ей ясно стало! И игрушки в комнате — явно детишек его. И кроватка детская, видать, дочка его там спала. А в мешках кровавых, знать, добыча с охоты была! И мясо сладкое… заячье, может! Мать дичь не слишком уважала, токмо если совсем голодно. Всё-то не так Малюта посчитала! И жить ей с грехом теперь как же? Человека невинного погубила, да за что? За помощь же ей, бедолажной! Может не поздно ещё? Прибежит, поможет, чем сможет! А надо — за помощью отправится! С повинной сдастся. И будь что будет!

Вбежала в подвал она, не спустилась, а почти скатилась по ступенькам. Упала на колени рядом с Митькой, из спины которого оружие так и торчало, приложила щёку к его лицу, проверить, дышит ли. Долго лежала, надеясь дыхание услышать, да токмо поздно было. Разрыдалась Малюта о том, как жизнь свою сгубила. Если б раньше разглядела, если б не спешила! Стал бы он отцом её, заботились бы друг о друге и горя не знали. Дарил бы он ей платьица, охоте учил. Она бы ему любовью и добром отвечала, лад в доме держала. Может, и пса цепного завели бы… и курочек…

Легла Малюта поверх Митьки-охотника да так и осталась там в подвале, навсегда. Некуда ей было больше идти.