Предания о Чебураше, рыцаре Генасе, леди Крокодил, старухе Клякопук и других жителях Кроконии

Оруженосец Зелёного рыцаря

Да возвестим же о Чебураше, оруженосце верном, чья память стала щитом и мечом против тьмы Забвения!

Вотще, в землях безводных и Богом покинутых, стояла клетка древянная. В ней лежало созданье дивное: шерстью мягкой покрыто, ушами, что крылья совы, повисшими. Ни имени, ни рода, ни звания. Мимо купцы проходили, дети страшились, менестрели бродячие песни о нем складывать отрекались. Был он – и не был.

Но в день, когда ветры южные принесли запах битв грядущих и лугов весенних, въехал на ярмарку всадник. Высок, статен, в доспехах зеленых, что солнцем зажженные изумруды. Щит его – крокодил, знак мудрости нерушимой.

То был сэр Генас, Рыцарь Гармонии, сирот утешитель, твердынь неправедных разрушитель, баллад застольных певец. Узрел он клетку.

Приблизился. Перчатку сняв, коснулся лапы зверя странного. И улыбнулся.

— Кто ты, безродный и безымянный?

— Никто, – ответствовал зверь. – Игрушка безымянная… а ныне – и негодная.

— Неправда! – глас рыцаря прогремел. – Будешь оруженосцем моим! Отныне зваться тебе – Чебураш из Долины Эхо!

С той поры Чебураш следовал за сэром Генасом в битвы и странствия. Познал, как меч подавать, кольчугу латать, уху на костре варить, куплеты простые слагать.

Не вещью в клетке более был – спутником верным, другом, частью саги великой. И псы, и с родословной, и без, лапу ему подавали без стыда.

Хоть враги и глумились над ушами да походкой его мягкой, смех их недолог был: за спиной Чебураша стоял Генас, и кольчуга его зеленела, как сама весна, несущая возрождение.

***

Множество лун минуло. Прошли Чебураш и Рыцарь Зеленый леса Хрустального Смеха, топи Забвения одолели, вассалов подлых герцога Скуки рассеяли.

Но близ замка Подворного, в башне расколотой, где свет лунный сквозь кровлю струился, а крысы псалмы одиночества пели, таилась колдунья древняя, горбатая – Клякопук. Была она дамой при дворе, рыцарей юных коварству учила. Но меры не знала – и изгнана была из Кроконии сей, с крысом единым, Ла́рисом званым.

В пламень зеленый очага ведьминого вглядывалась Клякопук. И виделись ей доспехи Генасовы, сияющие, да уши, как паруса, оруженосца. Кулак иссохший сжала.

— Смеются, Ларис… Да недолго. Величье мое вернется! А ключ – Чебураш сей. Он – то, что не вписывается. А что не вписывается – опасно… ибо могущественно!

Той же ночью послала она стаю злобнисов летучих – тварей малых, грызунообразных, сны ворующих. Одному из них удалось похитить Чебураша с привала под дубом древним.

Проснулся сэр Генас, узрел место пустое у пепла кострового. Шепнул:

— Старуха… Клякопук возвратилась. Знавал я – не канет в безвестии.

Снаряжение собрал, ремни затянул, флейту-гармонь на плечо возложил, звук тревоги издающую. И шагнул во тьму.

Так начался поход новый – не за славой, не за златом, но за другом.

***

А в Лощине Потерянных Имен, глубоко под землей, где воздух тягуч, словно мед старый, а стены шепчут слова забытые, очнулся Чебураш. Не ведал он, как сюда попал. Не помнил ни Кроконии замка, ни ухи костровой, ни смеха Генасова. Имени своего не знал. Был лишь ушами… да страхом.

Рядом Клякопук стояла, в балахоне сером, как плесень на корешке книжном.

— Ушастик, – прошипела она, травы и сны мешая с крысом своим. – Ты – ответ. Очищу я тебя от прошлого. Станешь пергаментом чистым. Напишу на тебе заклятье разлома! Через тебя падет Крокония, и герб ее из памяти изгладится!

Поила она его отварами темными. От них сны в лужи мутные обращались, без отраженья. С каждым глотком забывал Чебураш: как чашу для супа держал, как шлем полировал, как песенку сложил про жабу да кузнеца, что пажам люба была. Стал почти что никем.

Но крыс Ларис, у костей да стены сырой ютившийся, взор на Чебураша порой бросал – не раба взгляд иль ученика, а странный, теплый. И шепнул однажды:

— Был и я снаружи когда-то. Знавал запах мяты… А ныне… ныне мы в яме. Но ты хоть мечтаешь еще.

— О чем? – спросил Чебураш, смысла слова не ведая.

— О дне, когда за тобой придут. Коль придут – значит, важен ты.

А меж тем сэр Генас шел Болотами Убежавших Обетов, где в трясине шлемы рыцарские тонули, лягушками наполненные, а вороны проклятия над головой носили. Три дня не спал. Гармонь его тревогой звезды созывала.

Ведал рыцарь: злое творит старуха. Но ведал и иное: жив оруженосец. Пока жив – не все потеряно.

***

Пробудился Чебураш от звука странного. Не шепот то был, не вой ветра, а… куплет. Тихий, хриплый, да знакомый. Из ручья подземного лился он, сыростью и прошлым вея: "Коли друг ушел в рассвет, И не виден больше свет, То найди его в себе – В самой-самой глубине…"

Не ведал он, откуда знает сии слова. Но как повторил их, тихо, словно ушами воздух лаская – в груди что-то дрогнуло. Впервые за время долгое вспомнил: имя у него есть!

— Я… Чебураш. Был я… кому-то нужен.

В тот миг пламя зеленое в очаге ведьмы вспыхнуло, заколебалось, и треснул сосуд зачарованный. Вскочила Клякопук:

— Что вспомнил, ушастик?! Прочь! Забвение – спасение твое!

Но поздно было. Персты Чебураша малые в кулак сжались, лапка дрожала, но внутри пламень пылал. Не ведал он, как сражаться – но знал, за что стоять!

И издалека, из глубин тоннельных, донесся зов боевой. Точно флейта – да громче, живее. Гармонь! Генас был близко!

Так началась Битва за Память.

Ворвался сэр Генас в башню Клякопук, как буря, силу копившая. Доспехи его в темноте изумрудом болотным светились, гармонь за плечом песню печальную выла – не боевую, прощальную.

Старуха ждала его, с трона костяного, злобнисами и стенами из снов окруженная. Голос ее вязок был, как жижа болотная:

— Поздно, Генас! Забыл он все! Страница пустая! А пустое – переписать легко!

Но из мрака шагнул Чебураш. Мал, пеплом покрыт, да спиной прям. Очи его сияли, как отблески костра на воде озерной.

— Помню! – глас его прозвучал. – Помню уху! Помню меч! Помню, как учил ты ремни на латах завязывать! И… песню помню про жабу! Ты первым смеялся!

Усмехнулся Генас – коротко, с облегчением.

Вскричала Клякопук! Пламя из очага вырвалось, змеей адовой, дабы спалить воспоминания вконец. Но Чебураш шагнул вперед, лапы выставив. Из них свет хлынул – не магии темной, не смерти, но свет Памяти! Сплетен он был из верности, простоты, песен костровых.

Заколебалось пламя, словно чистоту узрев нездешнюю – и пропало. Вскрикнула старуха, за грудь ухватилась – и рассыпалась в прах, будто тенью лишь была.

Задрожала башня. Ларис к Чебурашу кинулся.

— Возьми меня! – молвил. – Не хочу я более тем быть, кто лишь подслушивает!

— Ты и не был им, – ответил Чебураш. – Ты первым напомнил мне – не один я.

На свет вышли они. Рассвет пробивался сквозь кроны чахлые. Снял Генас шлем, ладонь на главу Чебураша возложил.

— Не оруженосец ты более. Щитом стал! И мечом! Не меня защитил ты – всех нас защитил, забывающих порой, что значит – собой быть.

Фибулу серебряну из-за спины вынул – в форме двух ушек, переплетенных. Знак звания то был – не рыцарского, но Спутника Песенного, чьи сказанья переживут клинки любые.

— Ныне, – глас его торжествен был, – пред лицом корней, ветра и звезд, провозглашаю: Чебураш из Долины Эхо – Рыцарь Памяти!

И стих весь лес – и птицы, и лягушки. А после… кто-то запел вдали – тихо, чуть слышно, да чисто.

***

Вернулись они в Кроконию. Башня Клякопук сна деревьев более не тревожит. В залах королевских вновь баллады звучат – и новая меж них, стражею и кухарками любимая: "...А был он ушастым, Но в сердце сражался. И тот, кто забылся — С ним вместе проснулся..."

И коль доведется вам быть в тех краях, на распутье дорог, где стоит изваянье с ушами большими да очами добрыми – ведайте: там путь Чебураша, Рыцаря Памяти, начинается.

Шепчите ж имя друга, вами позабытого, тихо… и, глядишь, ответит он вам.

Странствия Чебураша

1.

Снег давно растаял. Песни вернулись в селенья. И всё же – тишина иногда казалась слишком глубокой, будто что-то… ушло не до конца.

Чебураш, Рыцарь Памяти, брёл один — вперёд, вдоль границы известного. Сэр Генас остался в столице, где баллады и пиры звали его вновь. Ла́рис же – в Хранилище Слов, где в свитках и хрониках расправлял крылья своей души.

А Чебураш шёл. — Куда ты, сэр рыцарь? — спрашивали пастухи. — За тем, что помнят лишь камни, — отвечал он.

Так дошёл он до места, где карты молчали, где ни один менестрель не слагал сказов. Там, меж холмов, текла Река. Не синяя, не серебристая — зеркальная, как гладь затаённого сна. Звали её — Вчера.

О ней говорили шёпотом. Мол, в водах её живут воспоминания не чьи-то, а мира самого. Всё, что когда-либо было — плачет и поёт в её глубинах. Говорили иное: что войдёт туда — может вспомнить всё… или забыть всё.

Чебураш встал на берег. Ветер шевелил мех его, уши трепетали, будто ловили зов. — Не вернётся ли там то, чего я даже не знал, что утратил?

Он шагнул. Вода обняла его. Не холодна была — но тяжела, как письма, что не были открыты. И увидел он… — Себя. Младенцем. — Женщину. Её рук он не помнил… но сердце знало: мама. — Деревце, под которым впервые заснул. — Генаса — не рыцарем, а мальчиком, что один учился верить. — Клякопук… юной, ещё смеющейся искренне. — Ла́риса — с глазами открытыми, без вины.

И тогда понял: всё было важно. Всё – часть песни. Даже то, что больно. Даже то, что не хочется помнить.

Но река тянула: — Останься. Здесь – всё. Всё, что ты есть.

И впервые за долгое время — он усомнился. Кто он без памяти? Просто зверёк с ушами?

Но в то же мгновенье — свет. Из глубины. Словно… ладонь. Словно звук флейты-гармони. Словно голос Генаса: — Не ты – из памяти. Ты – её носитель. А у того, кто несёт — всегда есть путь. И выбор.

И Чебураш всплыл. Словно рождён вновь. Но не с чистым листом — а с тканью пёстрой, полной следов, узоров, ошибок, ласки.

Когда он вышел, солнце уже садилось. На лапе его — осталась капля воды, что не высохла. Она переливалась — и в ней, на миг, отразился весь его путь.

Он улыбнулся. И пошёл. Один? Возможно. Но с каждым шагом — становился мостом. Между вчера и завтра. Между теми, кто был, и теми, кто будет.

Говорят, в тех краях иногда слышен шлёп мягких лап. И если уронишь слезу, но не стыдишься её — она не пропадёт.

Она станет каплей в Реке Вчера.

А может — и песней. "...Он один, но не покинут. Он мал, но памятью велик. Он шёл, куда не шли иные — Чтобы вернулся каждый миг."

2.

Говорят, есть ночь, что длится всего миг, но в ней можно потерять целый век. Эту ночь зовут — Затмение.

Чебураш шёл вдоль Перевала Застывших Ликов — где в камне навек остались лица тех, кто однажды разучился говорить правду самому себе. Ветер выл, и в его голосе слышались обрывки фраз, будто выдранных из писем, что не дошли.

Вдруг небо померкло. Солнце, как свеча в ладони великана, скрылось — и тьма, мгновенная и плотная, как занавес, упала. Земля содрогнулась. Вдали — звон колокольцев, будто на пир звали.

И запах пошёл. Пирогов. Медовухи. Дичи. Страсти и сытности — но… с привкусом пепла.

Чебураш остановился. Уши его дрогнули. А потом — увидел дворец. Тот не стоял на земле. Он висел в воздухе, словно мысль недосказанная. Своды его были из страниц, переплетённых чьими-то снами, колонны — из слов, забытых. Свет струился, но не наружу — внутрь, будто пожирая сам себя.

У врат его — стражи. Не рыцари, не звери. Существа из чернил, вытекших с пергаментов, где больше никто не читал. Они склонились перед ним. — Добро пожаловать, Рыцарь Памяти. Ты — гость Пира у Затмения. — Кто звал меня? — Не кто. Что. Зов — в самом тебе. В каждом, кто что-то помнит.

И он вошёл. Внутри — зал. Огромный, без начала, без конца. По столам — яства. По воздуху — музыка. Только вместо людей — тени. Каждая — фигура из былых слов. Вот — Примар Легенды, забытая героиня, чьё имя некогда кричали у костров. Вот — Кронж из Семи Рифм, что предал гильдию менестрелей. Вот — Дитя Без Имени, чья мать забыла его до рождения.

Они пировали. Но как Чебураш вгляделся — понял: не вкушают они. А жуют сны. Разжёвывают воспоминания — и из каждого падает пепел.

А в центре стола сидел Хозяин. Высок. Лицо — гладкое, как страница. Ни глаз, ни рта. Только рот в груди — где должно быть сердце. Он встал. — Гость нашелся. Хранитель мелочей. — Я не хранитель. Я — вспоминатель. — Тем хуже. Времени у нас мало. Затмение в зените. Пора.

И взмахнул он рукой — и книги упали на стол, открытые. — Это — Песни, что могут быть. Пир начинается, когда ты откажешься выбирать, что запомнить. Скажи: всё — пыль. И тогда тебя отпустим. В награду — забвение. Ни боли. Ни потерь. Ни вины.

Чебураш молчал. Но перед ним появилась тарелка. Пустая. А в ней — его отражение. И вдруг — он увидел: всех. Ла́риса. Генаса. Клякопук. Да даже ту женщину — из Реки Вчера. И сказал: — Я не съем это. Я голоден не по забытию, а по жизни. Вкус утраты — часть вкуса бытия. — Тогда — ты враг.

И зал всколыхнулся. Тени зашевелились. Музыка стала визгом. Но Чебураш — достал из-за пазухи гармонь-флейту. — Не забыли вы ещё песни, верно? Вот же она. И заиграл. Песню — простую. Про весну. Про уху. Про жабу, что с кузнецом.

И тени — задрожали. Одна — всхлипнула. Вторая — расправила плечи. Третья — запела. И зал, построенный из пустоты, начал рушиться. Словно правду узнал: забытое не исчезает — оно ждёт, пока кто-то вспомнит.

Хозяин Пира шагнул вперёд. В груди его — рот ревел. Но Чебураш посмотрел ему в не-лицо — и прошептал: — Я тебя тоже помню. Ты был библиотекарем в Замке Тканей. Ты читал вслух у очага. Ты боялся забыться… и сам стал тем, что забвение жует. Но поздно ещё не всё.

И впервые… рот в груди Хозяина — замолчал. Он исчез. А зал — рассосался, будто сон. И когда затмение ушло, и небо вновь задышало светом — Чебураш стоял один Но с ним — были голоса. Не как бремя. А как хор. Как фонарики в темноте.

Он шёл дальше. Туда, где новые сказки рождались. Чтобы быть тем, кто не даст им исчезнуть.

И с той поры, когда ночь полная тьмы приходит — если ты вдруг слышишь песню вдалеке, не бойся. Это Чебураш играет. Чтобы ты не забыл себя.

3.

Время — не река.

Время — нож.

А есть такие, кто им точит себя.

Есть — кто точит других.

В семи днях пути от Расщелины Перемен, где камни шепчут сны спящих, Чебураш ступил на землю, что называли Кругом Застывших Часов.

Там не было дня. Не было ночи. Только мерцание мгновений, то замирающих, то ускоряющихся без причины. Деревья стояли, как вдыхавшие однажды — но так и не выдохнувшие. Цветы не вяли. Снег не таял. Пепел не падал. Ветер здесь шёл вспять.

И в самом центре — башня. Высокая, как мысли о прошедшем, узкая, как проход между мечтой и сожалением. И стрелки — везде. На дверях. В листве. В небе. Всё тикало — но никуда не двигалось.

Он вошёл. Внутри не было пола — только циферблаты, зависшие в воздухе. И каждый — чей-то момент: смех младенца, шорох письма, запах хлеба от руки бабушки, звук шагов отца на крыльце. Тысячи, миллионы — всё, что когда-то было.

И между ними — он. Часовщик. Бледен. Лицо — как эмаль. Глаза — стрелки. Взгляд его показывал время, но не твое. Он стоял у великого механизма — и вынимал мгновения, как шестерёнки. Ставил в коробки. Подписывал.

— Кто ты? — спросил Чебураш. — Я Собиратель Времён. Я — тот, кто вырезает лишнее. Я забираю тиканье, чтоб люди не спотыкались о прошлое. Я — милость. — Нет. Ты — похититель. — Тогда ты — безумец. Тот, кто цепляется за угасшее. За боль. За радость, которая уже не с тобой. — Всё это — и есть я.

Часовщик пригляделся. — Ты… с налетом пепла. С отблеском песни. Ты — кто спас воспоминание от Пира. Интересно. Но теперь, если хочешь вернуть время своим друзьям, ты должен отдать своё. И взмахнул рукой.

И мгновения Чебураша вырвались наружу — как птицы. Как он пробовал уху, впервые сваренную сам. Как спал рядом с Генасом у костра, слушая, как рыцарь бормочет во сне. Как пел песню про жабу. Как держал лапку Ла́риса, когда тот боялся дождя.

Они крутились вокруг — и исчезали. — Прими забвение, и я пощажу их. — Нет. И в ту же секунду — время остановилось. Только не вокруг. В нём. В самом Чебураше.

Он вспомнил, кто дал ему имя. Как Генас, отдавший перчатку, глянул на него, не как на диковину, а как на начало чего-то нового. Он понял: время — это не то, что тикает. Это то, за что держишься, когда всё остальное плывёт. — Не отдам.

И тогда часы взорвались. Мгновения посыпались, как снег, как звёзды, как слова из уст поэта, впервые нашедшего рифму.

Башня содрогнулась. Часовщик вскрикнул — но не голосом. Взглядом. Его стрелки замерли. — Что ты сделал?! — Я вспомнил. — Но ты потеряешь ход! — Я не бегаю за временем. Я иду с ним.

Чебураш шагнул — и лапами поймал мгновения. Не все. Только нужные. И они снова стали частью его. Горели тихо — но навсегда.

Башня исчезла. Растворилась, как утро после сна. А Чебураш стоял один, но не пустой. Он оглянулся. В небе впервые за много лет — часы солнца. И они тикали в ритме его сердца.

Говорят, если вдруг забудешь, зачем живёшь — не ищи ответа. Найди мгновение, где ты ещё знал. И позови Чебураша. Он — запомнил.

Леди Крокодил и конец легенды

1.

В глубинах королевства, где леса тянутся до горизонта, а реки скрываются под покрывалом тумана, ходит неведомая история о сражениях, друзьях и забытых существах. О том, как встретились два необычных героя – Рыцарь Генас и Леди Крокодил.

Много лет назад, в одном из дальних уголков Кроконии, появилась таинственная сущность. Леди Крокодил, прекрасная, как весенний рассвет, и свирепая, как шторм на великом озере, была охотницей за душами, что забыли о своих предназначениях. Сила её заключалась в том, чтобы найти тех, кто заблудился на пути жизни, и напомнить им, что они могут быть чем-то больше, чем просто призраками своих прежних жизней.

С ранних лет Леди Крокодил чувствовала свою исключительность, отличную от всех живых существ. Её крокодиловые черты, смешанные с человеческими, создавали непреодолимое ощущение загадочности и силы. Она могла выжить в самых жёстких условиях, покоряя морские глубины и болотные топи, но её душа была как безбрежное озеро — полная тоски по чему-то великому и неизведанному.

Однажды, когда зелёные леса Кроконии покрылись золотыми листьями осени, Леди Крокодил почувствовала присутствие великого рыцаря. Сэр Генас был известен в этих землях как защитник слабых и угнетённых, обладатель меча, что исполнил не одну судьбу, и щита, что отражал не только удары, но и слова злых людей. С его именем было связано множество историй, а его борьба против тирании и злоупотреблений законами была известна повсюду.

Но Леди Крокодил не искала героя. Её путь был тихим и скрытым, как тень, что преследует даже самых ярких существ. Она искала не рыцарей, а тех, кто потерял свой свет в этой безбрежной туманной реальности.

И вот, однажды, в туманном утре, Генас пришёл в её дом — пустой и наполненный воздухом забвения. Он был первым, кто нашёл её, не боясь её силы и скрытого гнева.

— Ты... кто ты? — спросил рыцарь, его голос был решителен, но не агрессивен. Он смотрел в её глаза, будто видел сквозь маску её наружности.

Леди Крокодил улыбнулась, её глаза сверкнули как два ярких звезды, и, сдерживая улыбку, ответила:

— Я Крокодил. Но это имя не имеет значения для того, кто не познал своих собственных теней.

Генас не отступил. Он видел в её словах не угрозу, а вызов. Он знал, что она скрывает не только свою силу, но и тоску, которую она носит с собой.

— Может быть, ты и не видишь, — ответил он, — но я уверен в одном: даже самые темные пути можно осветить.

Леди Крокодил рассмеялась, её смех был как шелест воды, что отражает свет. И она предложила ему сделку.

— Если ты докажешь мне, что способен победить сам себя, ты получишь право пройти через самые темные леса и болота Кроконии. Но помни, Генас, ты не сможешь победить меня. Я стану твоей тенью, а ты — моим светом.

С того дня началась необыкновенная дружба. Генас и Леди Крокодил путешествовали по землям Кроконии, встречая врагов и друзей, но их борьба была не только против внешних угроз. Они сражались друг с другом и с собой, раскрывая друг другу свои темные стороны, свои слабости и страхи.

Однажды, когда они шли по Великой Реке, Леди Крокодил сказала:

— Ты стал для меня тем, кем я сама никогда не могла быть. Ты видишь не только свет, но и тень. И теперь ты не просто рыцарь — ты стал моим другом.

Генас остановился и взглянул на её силуэт, ползущий вдоль реки, как тень гигантского крокодила.

— И ты, Леди Крокодил, научила меня тому, что истинная сила — это не в победе над внешними врагами, но в победе над собой, — ответил он.

С тех пор они стали неразлучными спутниками, и история их пути стала легендой. И хотя они не искали славы, их имена были запечатлены в сердцах людей, как символ того, что каждый человек, даже если он потерял себя, может найти своего друга и стать им.

И до сих пор, если вы когда-нибудь окажетесь на берегах Великой Реки или на тропах Кроконии, помните об этом рассказе. О том, как Леди Крокодил и Сэр Генас сражались не только с врагами, но и с самими собой, чтобы сохранить свет в мире, полном тени.

2.

Говорят, каждый рыцарь в душе мечтает о даме. Кто – о деве в башне, кто – о принцессе в розах. Но сэр Генас, Рыцарь Гармонии, избрал путь... менее тривиальный.

Когда, после победы над Клякопук, луна трижды прокатилась над Кроконией, Генас вдруг выдал странное заявление при дворе:

— Женюсь.

— На ком? – спросила королева, поправляя корону, в которую уже начала встраивать медаль "За Победу над Болотом".

— На Леди Крокодил.

— На... ком?!!

Свадьба состоялась на Трясущемся Острове, который каждый час перемещался на пару метров — особенно неудобно было музыкантам. Свидетелем с его стороны выступал Чебураш, с её — старая болотная черепаха, именем Тортуга, которая издавала лишь скрипы, но, по утверждениям невесты, была «душой компании»... триста лет тому назад.

Жених прибыл в доспехах, вычищенных до блеска, хотя с лодыжки всё ещё капало болотное масло.

Невеста же выползла из тумана, плавно скользя на массивном хвосте, вуаль была соткана из паутины и водорослей. Венок – из клыков старых ухоморников.

Когда началась церемония, жрец-лягушон в мантии, сбивчиво прочёл:

— Объявляю вас мужем и... опасностью для местной фауны.

Кольца были необычны: одно — клык злобниса, второе — блескучая гайка, оставшаяся от доспеха времён до реформы рыцарства.

— Обещаешь ли ты, сэр Генас, носить с честью титул мужа и не забывать выносить водоросли из спальни?

— Обещаю.

— А ты, Леди Крокодил, клянёшься ли... ну, хотя бы не съесть его до годовщины?

Она широко улыбнулась. Это, честно говоря, ничего не прояснило, но их тут же обвенчали.

На свадебном пиру гости подавились трижды.

Один раз, когда салат начал на них шипеть,

Второй — когда невеста назвала десерт «традиционным из крыс и папоротников»,

И третий — когда Генас с серьёзным видом заявил: «Пойте медленнее — она не любит, когда быстро машут звуками».

И всё же, несмотря на склизкие дорожки, причудливые традиции и черепаху, уснувшую в торте, свадьба прошла... душевно.

А на утро молодожёны уехали в свадебное путешествие в трясину, что зовётся «Гниющее Ущелье». Там, по преданию, вода такая кислая, что сохраняет отношения надолго.

3.

Минуло много лет. Болотные туманы расступились, замки отремонтировались (частично), и даже лягушки стали квакать в унисон.

Сэр Генас и Леди Крокодил в своём замке, утопающем в тине и родительских заботах, воспитывали отпрыска. Имя его было простым, но гордым - Геннадий. Гена.

Мордочкой в отца, хвостом в мать, талант – свой: к гармонии тянулся с малолетства, и вместо рыцарских воплей пел застольные куплеты с выражением.

А Чебураш, теперь Рыцарь Памяти и путешественник философский, однажды, в краю Сухих Лиственниц, нашёл у костра свёрток. В нём – пушистый ушастик, печально глядящий на мир как на недопитую чашу супа.

Назвал его, признав своим, не мудрствуя - Чебурашка.

— Не в честь себя, – пояснил, – а в честь того, кем я когда-то был.

Крыс Ла́рис, как и положено уважающему себя колдунскому крысу, расплодился… бесконтрольно. Потомство его скакало, шептало, жрало книги и мел – и никто их не считал.

Но одна из них, особенно хитрая, с блестящими глазками и пристрастием к чужим вещам, звалась Лариской.

И вот, когда мир, казалось, успокоился, на болоте появилась старая фигура в цилиндре, пахнущем нафталином, мстительностью и мотыльками. Подхватила на руки первого попавшегося крысёныша и стала любить.

Шапокляк, дочь Клякопук.

— Что ж, маменька сгинула, – молвила, гладя Лариску по хребту, – а я осталась. И вендетта – не крокодилов пирог. Она не портится.

И вот, колдовством изломанным, треснутым временем, затаскивает она Гену и Чебурашку в мир без магии. Без болот. Без рыцарей.

Мир… технический.

С кнопками, экранами и неумолимыми веселыми песнями Шаинского, звучащими из каждого утюга. Электрического, поганого, без угольев.

Там стал Гена крокодилом в зоопарке, где дети бросали в него попкорн и корм для уток.

Он играл на гармошке, глядя в небо, которого не знал. Иногда к не к приходили четыре пьяных ежа, требовали новогоднюю ёлку и пятьсот эскимо на палочке.

Чебурашка жил в телефонной будке, считал шпалы трамваев и ел батон. Он знал, что что-то было, но не мог вспомнить — только звенело в ушах от несуществующей флейты. С ним опять не здоровались даже дворовые собаки.

Они не узнавали друг друга. Прошлое было похищено.

А Шапокляк и Лариска строили козни, смеясь в темных подвалах детских утренников.

Но… судьба – упрямая песня.

Однажды на скамейке в парке:

— Ты играешь… красиво, – сказал Чебурашка.

— А ты… как будто был мне знаком, – ответил Гена.

И сыграл что-то странное: напев, будто из огня, из костра…

"...Если друг оказался вдруг…"

Чебурашка заплакал. А с неба тихо упала старая, выцветшая фибула в форме двух ушек. И укатилась в траву.

И вот, стояли они, двое забытых, в мире чужом.

А потом пошли каждый своею дорогой, а поезд пошел... не было там поезда! Поезд далеко-далеко медленно вез в их сторону ящики с надписью "Оранжес".

Но это совсем другая история...