Предание о Чёртовом камне или история о том, почему дураков пчёлы не кусают

Глава 1

Эту историю рассказал мне старый пасечник Повилас, что жил на краю хутора у заливных лугов. Вы, наверное, о нём слыхали — это тот самый дед, что круглый год ходил в соломенной шляпе с обвисшими полями. С виду сухощавый, жилистый, с обветренным лицом, седыми усами и выгоревшими голубыми глазами — такие глаза бывают у людей, что всю жизнь глядят на реку да на небо. Рассказчиком он был отменным. Злые языки говорили, что он всё выдумывал, но больно складно у него получалось. Бывало, начнёт байку рассказывать — у людей ни косить, ни доить руки не поднимаются — стоят, разинув рты, верят каждому слову.

Так вот, как-то раз он поведал мне историю, которую я никогда не забуду. Дело было жарким летним днём. Шёл я мимо пасеки — искал, где бы укрыться от полуденного зноя. Повилас сидел на завалинке и покусывал травинку, глядя куда-то за реку. Увидев меня, он кивнул на место рядом: «Садись, передохни. В такую жару даже пчёлы отдыхают». С этими словами он снял сидящую на его рубахе жужжащую пчелу и посадил её к себе на шляпу. Я присел рядом, опасливо покосившись на притихшую пчелу. Повилас сорвал ещё травинку, сунул в зубы и спросил:

— Ты про Чёртов камень слыхал?

— Тот, что на отмели лежит, у Чёртова моста? Правда что ли, что он лечит?

— А то! Был у нас один слепой. Приснилась ему панночка и будто бы говорит: «Встань, старец. Поди к Чёртову мосту. Там, на отмели у сосняка, лежит Чёртов камень. Очисти его от мха — и снова увидишь Божий свет». Ну, он позвал внука, велел взять палку и вести к камню. Привёл его внук на место. Старец стал наощупь с камня мох счищать, да так усердно, что хорошо об тот камень лбом приложился. А после поднялся, почесал вскочившую огромную шишку и прозрел.

Повилас усмехнулся в усы, и в его глазах на миг мелькнула лукавая искорка — будто он и сам не до конца верил, но был рад, что так вышло. Потом вздохнул и замолчал.

Пчела, что до этого сидела на шляпе Повиласа, вдруг сорвалась и с громким гудением направилась ко мне. Я наблюдал за ней настороженным взглядом. Повилас же даже не моргнул. Пчела облетела вокруг моей головы и вернулась обратно.

— А откуда взялся сам камень? — спросил я пасечника, разглядывая пчелу, ползающую по полям шляпы. — И почему на нём следы чёртовых пальцев?

Повилас посмотрел на реку и заговорил — неторопливо, будто мёд цедил:

— А тут вот какое дело… Есть у нас одно предание. Старики сказывали, что в стародавние времена в наших краях природа была ещё щедрее. Травы росли сочные, душистые. В дубравах по осени ломились ветки от желудей — кабаны жирели на глазах, лоси, не таясь, выходили к опушкам, а белки сновали по стволам, будто рыжие молнии. В реке рыбы водилось видимо-невидимо: усатые сомы, серебристые лещи да шустрые плотвички стайками мелькали у самого берега. В жаркий полдень вода дышала прохладой, и даже в самый зной от реки тянуло свежестью.

— Так вот… — Повилас задумчиво потёр лоб. — О чём бишь я? А, да — про Чёртов камень.

На невысоком холме, что поднимался над заливными лугами, раскинулась панская усадьба. В глубине двора стоял просторный бревенчатый дом под тёмной гонтовой крышей. За дымовой трубой дома, словно страж, торчало колесо от старой телеги — в его спицах каждую весну вил гнездо аист. Под окнами зеленела пахучая рута. Чуть поодаль, возле старой ели, темнел колодезный сруб с деревянным журавлём. К дому жались конюшня, псарня, амбары, хлев для скотины — всё справное, полное.

Внизу, от самого подножия холма, уходили вдаль панские поля и покосы. За полями, насколько хватало глаз, темнел стеной дремучий лес.

Хозяин усадьбы, пан, больше всего на свете любил в одиночку объезжать свои угодья. Знал каждую межу, каждый стог. Вот и в тот вечер, уже на ночь глядя, собрался он проверить дальний покос у самого леса.

Оседлал пан любимого каурого коня и отправился в путь. Ехал, ехал — и вдруг из высокой травы, что росла на меже, выскочил заяц. Да не какой-нибудь, а здоровенный русак — уши торчком, задние лапы длинные, сам так и стелется над землёй. Пан, недолго думая, припустил коня.

— Вот тут бы ему и остановиться, — заметил Повилас, — да где там…

Азарт в панской крови взыграл: упустить такого зверя? Ни за что! Забыл он и про покос, и про дорогу, и про всё на свете. Гнал зайца до тех пор, пока тот не юркнул в чащу. Огляделся пан — вокруг уж не поле, а лес дремучий, деревья стеной стоят, тропы мхом заросли. Спешился он, привязал коня к сосне, пошёл хоть какой-нибудь знакомый пригорок искать. А солнце-то уже низко, лес серый стал. Сосны вокруг корявые, как пальцы у старой Лауме*, бурелом, ни просвета. Крикнул — в ответ донеслись только эхо да волчий вой. Понял пан: пропадёт. Конь где-то далеко, а вокруг глушь. Сгинешь в этом лесу без следа, и никто не узнает, где искать. Он уже мысленно попрощался с жизнью и прошептал молитву, как вдруг увидел впереди огонёк.

Огонёк приблизился. Это шёл человек — высокий, чернобровый, в длинном чёрном плаще, полы которого не колыхались ни от тяжёлого шага, ни от поднявшегося в лесу ветра. В одной руке он держал фонарь, а другой вёл под уздцы каурого коня. Глаза его светились изнутри, как угли под слоем пепла.

— Не твоего ли коня я нашёл? — проскрипел незнакомец голосом, похожим на скрип вековой ели.

— Моего! — пан едва не бросился к коню, но сдержался, стараясь не выдать волнения. — Верни коня и укажи дорогу к дому — озолочу.

— Золото мне ни к чему, — усмехнулся чёрный человек. — А вот обещай мне то, чего дома не знаешь, — и я вмиг поставлю тебя у твоего крыльца.

Пан задумался. Конь его — вот он, перед ним, незнакомец под уздцы держит. Серебряная фляга с настойкой при нём, на поясе. Дома — жена, слуги, псы. Кони в конюшне, скотина в хлеву — всё хозяйство он помнил твёрдо. Никого и ничего такого, чего бы он не знал, в доме не было. И он махнул рукой:

— Будь по-твоему! Обещаю.

Незнакомец снял с плеча кожаную торбу, достал тонкое шило и клочок пергамента, на котором тут же проступили огненные буквы. У пана захолонуло сердце, едва он увидел, как на пергаменте сами собой загораются слова. Понял: не простой человек перед ним. А когда незнакомец велел колоть палец, пан и вовсе смекнул — тут дело нечисто. Да только слово уже дадено. Задержал пан дыхание, уколол мизинец и капнул кровью на пергамент. Капля упала и впиталась без следа, и в тот же миг в глубине леса ухнул филин. Пан вздрогнул и почувствовал, как потянуло от пергамента запахом серы. Во второй раз раздался крик филина — и незнакомец вдруг исчез, будто его и не было. У пана мороз пробежал по коже.

Не успел он прийти в себя, как филин ухнул в третий раз, и видит пан перед собой тропинку, освещённую бледным светом. Взял он коня под уздцы и пошёл по тропинке. Она и привела его прямо к воротам дома.

Едва пан ступил на двор, как навстречу выбежал запыхавшийся слуга:

— Пан! Пан! Бог дал вам дочку! Золотоволосая, глазки — как васильки!

Пан замер. Только сейчас он вспомнил, что жена его была на сносях — вот-вот должна была родить. Но в лесу, с перепугу, он об этом позабыл. И понял, что́ наобещал. Вот оно — то, чего он дома не знал. Пан тут же поседел, но слово, скреплённое кровью, назад не воротишь.

Время пролетело незаметно. Дочка у пана выросла всем на загляденье: высокая, статная, золотая коса ниже пояса, а глаза — ну точно васильки во ржи. Характером пошла в отца — работящая, упорная, за что ни возьмётся, всё в руках горит. А нравом в мать — тихая, покладистая да набожная. Отец глядел на неё с тоской: знал, что время расплаты придёт.

Настал роковой час. Сели ужинать. Стоял душный летний вечер, но в один миг стёкла затянуло морозным узором, и тишина стала такой глубокой, что слышно было, как потрескивают свечи.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась от порыва ветра. На пороге стоял тот самый незнакомец — в длинном чёрном плаще, в шапке с вороньим пером, в сапогах из змеиной кожи. Глаза его полыхали как головни, в которые плеснули смолы.

Тут Повилас замолчал, а потом пробормотал:

— Сто гро́мов ему под шапку!** — сплюнул через левое плечо и продолжил рассказ. — Так вот, значит…

Пан узнал его — и с лица сошёл. Незнакомец переступил порог. Пан невольно глянул на пол — и замер. Тень от незнакомца осталась на месте. Он шагнул, а она нет. Растянулась поперёк входа, длинная, будто нарисованная углём.

Пан хотел перекреститься, да рука не поднялась.

А незнакомец лишь слегка кивнул пану и улыбнулся так едко, что на столе молоко в кувшинах скисло. Потом посмотрел на дочку пана и проговорил:

— Здравствуй, суженая. Я за тобой.

У пана душа в пятки ушла. Встал он из-за стола, не поднимая глаз, и проговорил:

— Доченька… Это я виноват. Заблудился в лесу той осенью, когда ты родилась. От страха пообещал незнакомцу то, чего дома не знаю. А дома ждали тебя. Я отдал тебя, сам того не ведая.

Дочь выслушала отца, и лицо её осталось ясным. Она подошла, положила ладонь на его дрожащую руку и тихо сказала:

— Не кори себя, отец. Неосторожное обещание всякий может дать. Что теперь поделаешь, знать, судьба у меня такая. Я твоего слова не нарушу и честь не опозорю.

Девушка повернулась к незнакомцу, заглянула ему в глаза и ответила спокойно, но твёрдо:

— Прежде чем я стану твоей женой, ты должен выполнить три моих желания. Таков обычай: жених доказывает своё мастерство и удаль.

Незнакомец рассмеялся таким густым басом, от которого за окнами переломилась берёза:

— Говори, красавица. Для меня нет ничего невозможного.

— Первое желание, — сказала девушка. — В сарае у отца лежит ячменная полова. Свей мне из неё верёвки — такие, чтобы выдержали груз в сто пудов.

Пан усмехнулся: полова — мякина да шелуха, лёгкая, как пух. Её и на подстилку скоту стелют, и в печи жгут. Какая из неё верёвка?

Незнакомец щёлкнул пальцами — и на полу появились три толстых жгута, свитых из золотистой половы. Пан потрогал их, попробовал разорвать — крепче пеньковых канатов, а потом глянул на пол — и осекся. Тень, что оставалась у порога, подползла ближе к незнакомцу, но стала короче — будто выцвела и съёжилась.

— Святой дым!*** — запричитал пан. — Да что ж это творится!

Девушка тоже заметила ползущую тень, но даже не дрогнула, только кивнула:

— Умелый ты работник. Второе желание: в отцовской конюшне стоит жеребец. Никто не может к нему подступиться — он скинул уже не один десяток наездников. Оседлай его и проедь три круга по двору.

Пан встрепенулся. Того жеребца привели из дальней степи, и с тех пор он стоял в деннике. Конюхи боялись к нему входить. Сам он однажды сунулся — три недели потом руку на перевязи держал. «С этим норовистым жеребцом незнакомцу точно не совладать», — понадеялся пан.

Незнакомец молча вышел во двор, пан с девушкой — следом.

Жеребец стоял в деннике — вороной, с длинной гривой. Услышав шаги, он прижал уши и ударил копытом в стену так, что доски затрещали.

Незнакомец шагнул к жеребцу. Тот рванулся, захрапел, поднялся на дыбы — а незнакомец только руку поднял. И жеребец замер. Ноздри его раздулись, по крупу прошла волна. Он попятился, вжался в дальний угол и затих.

Незнакомец поднёс уздечку — и жеребец покорно опустил голову. Он вывел его во двор, вскочил в седло и проехал три круга. Жеребец шёл ровно, как по нитке. Ни разу не взбрыкнул. Только уши были прижаты, и с морды капала пена.

Конюхи вылезли из-за амбара, удивлённо переглядываясь. А пан отвернулся и прошептал в усы:

— Чтоб тебя аисты унесли!****

Да только аист на крыше лишь сердито клювом защёлкал — видно, и ему незнакомец был не по нраву.

Девушка заглянула в глаза жеребца и только вздохнула. Конь покорился, но не смирился. Он шёл, потому что боялся — не седока, а тьмы, что сидела в седоке.

Незнакомец спешился — тяжело, будто ноги налились свинцом. По лицу его катился пот. Он, не глядя, бросил поводья пану. Тот поймал их и тут же заметил: от тени незнакомца осталось только серое пятно, и то таяло. Пан понял: незнакомец слабеет. Он вскинулся и расправил плечи. Дочь едва заметно кивнула отцу.

Незнакомец шагнул к девушке.

— Ну? — спросил он. — Теперь моя?

— Ещё нет, — ответила девушка. — Выполни третье желание.

Она вернулась к дому, поднялась на крыльцо и указала на широкую реку.

— Построй через эту реку мост из дикого камня. Чтобы по нему могли ехать телеги с сеном, и чтобы он стоял до скончания века. И закончить его ты должен до первых петухов. Успеешь — я твоя. Не успеешь — уходи навсегда.

Незнакомец стоял, тяжело дыша, и злился не только на дерзость девушки. Тени у него уже не было — силы были на исходе. И тут он взбеленился: глаза его полыхнули, из-под ногтей повалил дым. Он хлопнул в ладоши три раза — и полезла отовсюду нечисть. Кого там только не было: чёртики мелкие да вертлявые, черти рогатые, с хвостами-пиявками. Завыли, засвистели: «Хозяин звал! Строить!»

И понеслось. Глыбы мшистые волокут, ремнями обвязывают, землю шрамами полосуют. Летят над рекой с камнями в лапах. Вода кипит, рыба, обезумев, на берег кидается. А сам незнакомец посреди реки застыл, как истукан, только перстом чертям указывает.

Девушка сначала смотрела на эту жуть с крыльца. Потом перекрестилась и ушла в свою светёлку. Зажгла свечу перед образом и стала молиться.

А пока она молилась, мост рос на глазах. Час прошёл — с обоих берегов, навстречу друг другу, легли первые глыбы. Ещё час — и над водой уже нависли каменные уступы. Ещё час — и между ними остался лишь один зазор, который надо было закрыть последним, самым большим камнем. Вот его-то незнакомец и понёс сам.

Этот камень был тяжёлый, как расплата за необдуманное обещание. Незнакомец сжал его так, что пальцы ушли в гранит, как в тёплое масло. Он уже заносил ногу, чтобы ступить на край недостроенного моста. Солнце вот-вот должно было взойти. Незнакомец тревожно вскинул голову — не поют ли петухи? Но кругом стояла тишина. Он облегчённо выдохнул: всех петухов в округе его слуги успели украсть и в лес вывезти.

Но нечисть не знала, что в панском доме, в погребе, в корзине остался самый бедовый, самый голосистый петух. Он каждую ночь орал так, что никому спать не давал, — вот его в погреб и запирали. Упрямый петух протиснулся сквозь прутья старой корзины и выскочил на волю через приоткрытую крышку погреба. Взлетел на забор, распушил хвост и как заорёт:

— Кукарикууу!

Незнакомец замер. Этот звук ударил его, словно гром среди ясного неба. В его взгляде, полыхнувшем красным, читалось понимание: всё зря. Он не справился.

И в тот же миг камень выпал из его ослабевших лап и с грохотом рухнул вниз, на отмель, подмяв под себя молодой сосняк. А сам незнакомец взревел так, что в соседней деревне лопнули горшки, и обратился в огромного чёрного чёрта. Вместе со своей свитой он ринулся прочь. Черти исчезали в омутах, растворялись в густом тумане. Как только хвост последнего чертёнка мелькнул над лесом — стало тихо.

И в этой тишине раздался новый звук — скрежет и грохот. Это недостроенный мост, лишившись скрепляющей его тёмной воли, начал рассыпаться. Каменные глыбы с шумом уходили под воду. И вскоре от чёртовой стройки остались только груды камня там, где намечались опоры, и одинокий валун на отмели — с пятью вмятинами от чёртовых пальцев.

«Вот он, Чёртов мост, — шептались люди поутру, крестясь. — И слава Богу, что недостроен».

— Так и заканчиваются все чёртовы стройки, — подытожил Повилас. — Шум, грохот, спешка, а толку… До первого кукареку.

— А девушка прожила долгую, светлую жизнь. Она лечила больных травами, учила детей молитвам, и всякий, кто к ней приходил, уходил с лёгким сердцем. А дар исцеления, говорили люди, открылся в ней потому, что она не дала тьме достроить мост.

— Вот ведь какое дело, — добавил Повилас. — Все в округе знали, что у панской дочки дар целительства. А про камень никто и не думал, что он лечить может. Им только детей стращали: «Не будешь слушаться — к Чёртову камню сведу!» — пока слепой старик не прозрел. Теперь всякому понятно: это она, панночка, старику во сне явилась и к камню отправила. Так-то вот… А ты думал, чудеса только в сказках бывают? — он поправил шляпу и прищурился. — Они, брат, тут, у нас под боком. На отмели лежат, мхом зарастают. Надо только не обходить стороной.

Повилас замолчал и посмотрел на реку, где темнели разбросанные валуны. Я поднялся, размял затёкшие ноги и сказал:

— Пойду, пожалуй, прогуляюсь до Чёртова камня. Полечусь. Колено что-то разболелось.

Повилас усмехнулся в усы:

— Ишь ты. Ну иди. Бывай здоров.

Тут пчела снова взлетела со шляпы Повиласа и закружила над моей головой. Я отшатнулся, а Повилас озорно подмигнул мне и добавил:

— И пчёл не бойся — они дураков не кусают.

Примечания:

Ла́уме* (лит. laumė) — персонаж литовского фольклора. Изначально древняя богиня плодородия, в поздних народных сказках она превратилась в лесную ведьму или злого духа. Согласно поверьям, Лауме обитает у воды или в чаще леса, прядёт по ночам, путает пряжу, насылает кошмары и подменяет некрещёных детей.

«Сто гро́мов ему под шапку!»** — традиционное литовское ругательство. Его корни уходят в балтийскую мифологию, где главным божеством был громовержец Перкунас (аналог славянского Перуна). Наслать на кого-то сто громов — аналог нашего выражения «Чтоб тебя гром разразил!»

«Святой дым»*** (лит. Šventi dūmai!) — литовское идиоматическое восклицание, означающее сильное удивление, испуг или трепет (аналог русского «Святые угодники!»). Выражение восходит к народному обычаю окуривать дом дымом освящённого можжевельника во время грозы для защиты от молний и бедствий.

«Чтоб тебя аисты унесли!»**** (лит. Kad tave gandrai nuneštų!) — традиционное литовское шутливое ругательство. Так как аист в литовской культуре — птица священная, «приносящая детей», пожелание аистам унести чёрта звучит максимально иронично. В литовском языке это популярный способ выразить крайнюю досаду и прогнать нарушителя спокойствия.