Последний

Глава 1

Он был уже стар. Не потому, что хотел для окружающих казаться таким, нет. Он чувствовал старость как некий груз. Сначала — незаметный, но становящийся всё более ощутимым с каждым днём. Это не что-то тяжёлое, что давило сильнее с каждым восходом. Этот груз был незримым и неощутимым физически. Он мысленно улыбнулся, пытаясь понять самого себя. Опыт? Память? Или каждый прожитый день, уходя, оставлял маленькую частичку себя? Наверное, всё вместе, плюс ещё и то, что он не мог объять разумом. Они слой за слоем укутывали его — и как результат появлялся груз, говорящий тебе, что ты стал стариком.

Он попытался сосчитать — сколько же он прожил? Насколько большая получилась жизнь? Пробовал считать прожитые дни. И… ничего. Теперь, с высоты прожитого, каждый новый день был похож на предыдущий. Они ускользали, растворялись друг в друге, сливаясь в один очень длинный день. День, когда и солнце, и закрывавшие всё небо тяжёлые чёрные тучи были одновременно. В одну долгую жизнь.

А с другой стороны, ему казалось, что он помнил всё — даже своё первое утро в день своего рождения. Когда он — совсем крохотный, ещё абсолютно зелёный юнец, впервые развернулся навстречу свету. Увидел солнце, сделал первый пьянящий глоток воздуха. Помнил, как кружилась голова от необъятности мира перед ним. Казалось: только руку протяни — и сможешь прикоснуться к бесконечной синеве сверху, потрогать пушистые облака, зачерпнуть их, как воду...

Не сразу, а постепенно пришло понимание: с того места, где жил он и его братья, всё казалось другим. Не тем, чем являлось на самом деле. Но у него был свой способ постигать мир — разделить на «нравится» или «нет». На яркое или тусклое… Да мало ли ещё на что?

Новый день всегда приносил новые впечатления. Необъятный мир вокруг казался удивительно простым: если ты, видя что-то, трепещешь — это добро. А если нет — просто не смотри. Вычеркни из жизни. Если оставить вокруг только свет, то и сама жизнь станет радостной и яркой.

Но сейчас это больше не имело значения. Он чувствовал, что силы на исходе. Стал чаще и сильнее мёрзнуть по ночам. Сами ночи стали будто длиннее и темнее. Это ему совсем не нравилось, но и изменить он ничего не мог. Может, именно благодаря этим холодным, тёмным и становящимся всё длиннее ночам он и понял: мир вокруг, даже если он тебя только радует, не обязательно таков, каким кажется?!

Это не был обман или иллюзия — просто он хотел, чтобы так было. Просто верил. Он прожил целую жизнь, чтобы понять это.

Может, он сам стал по-другому смотреть на мир, а может, и мир вокруг сделался суровее.

Он даже немного вздрогнул, когда новая мысль настигла его. Весь ворох того, о чём он только что думал, внезапно обрёл чёткую, почти видимую форму. Как же всё, оказывается, просто!

Его прежнее детское разделение мира на «нравится» и «не нравится» сейчас оформилось в два высоких, прямых, непоколебимых столпа. А тот самый незримый груз прожитой жизни оказался не тяжестью, а бронёй. Не для защиты тела, нет — для души. Два этих столпа выстраивались из его собственных эмоций. С каждым новым прожитым днём, с каждым очередным слоем он воспринимал мир слегка иначе, нежели вчера: к чему-то постепенно привыкал, а в чём-то привычном вдруг замечал иное, скрытое прежде.

Он вспомнил свою самую первую увиденную грозу. Громкий, раскатистый грохот в небе, слепящие вспышки молний, дикий ветер, секущие нити дождя... Пугающее и завораживающее зрелище одновременно. Но тогда, в юности, всё это вызывало только дикий восторг! Это не задумываясь относилось к категории «нравится».

Теперь же он думал иначе. Теперь гроза его пугала.

Сами столпы с годами начали рушиться. Вокруг основных точек его опоры всё ещё сохранялось привычное понимание «хорошо» и «плохо», но чуть дальше — всё смешалось. Потеряло прежнюю чёткость. Границы размылись...

Когда он с братьями были ещё молодыми, у них было множество забав. Например — поймать как можно больше капель дождя. Необычно? Зато как весело! Тяжёлые, упругие капли нещадно били по ним, а они веселились, подставляя разные бока. Или лёгкий ветерок. Кто-нибудь пытался поймать его и удержать? А вот он с братьями — да!

Теперь же его единственной, истинной радостью остался восход солнца. Когда первые лучи, словно брызги жидкого золота, касались его, он трепетал. В этот миг он чувствовал себя так, будто рождался заново.

Днём он дремал, глядя в бесконечную синеву. Он любил этот мир и верил, что мир любит его в ответ. Вера в «любовь мира» тоже была его личным выбором. Его способом жить.

А вот ветер он теперь ненавидел. Раньше играл с ним, хорохорился, подставлял грудь под каждый порыв. Но прошло время, и всё изменилось.

Он, насколько мог, оглянулся вокруг. Там, где раньше кипела жизнь, где плечом к плечу стояли его братья, теперь царила тишина и пугающая пустота. Казалось, что ещё вчера они были рядом — шумные, сильные, уверенные в своём завтрашнем дне. Сначала он не замечал их исчезновения, или просто отгонял эти мысли, не желая верить. Но собственная растущая слабость заставила осознать неизбежное. И вот сегодня их не осталось. Ушли один за другим, не попрощавшись. Вместе с ветром.

Может, именно поэтому — ненавидел… и боялся. Боялся его до дрожи. Даже в юности, когда он был полон сил и намертво держался за своё место, сильный ветер казался ему вестником беды. И вот сегодня он вернулся. Тот самый — пронизывающий, пугающий.

«Я постарел и ослаб» — эта мысль стала его постоянной спутницей. Она пришла не сразу и не сегодня. Гораздо раньше, в один из бесчисленных отрезков того самого бесконечного дня или такой же бесконечной ночи. Кажется, именно тогда он и начал мёрзнуть. Перестал играть с дождём — теперь он лишь сгибался, подставляя спину и молча пережидая каждый тяжёлый удар капель. Он давно стал замечать: и дождь, и ветер тоже постарели вместе с ним. Стали злыми, дёргаными, холодными. Чужими.

Он остался один. Последний. Сегодня он, и только он, будет встречать рассвет. Где-то глубоко внутри жило чёткое понимание: это солнце для него — последнее. Он не боялся темноты. Так устроено: если уж рождён, то… Он жалел лишь об одном — что «завтра» больше не наступит. А без него не будет больше и встреч с солнцем. Вместе с этим «завтра» исчезнут и все его привычные «нравится» и «не нравится».

С тихой, грустной благодарностью он подумал и о том, что вместе с ними уйдёт и эта давящая, накопленная за долгую жизнь усталость.

А ветер, пока ещё слабый, упорно подталкивал его в спину, пробуя хватку. Что ж, такова судьба...

Он выпрямился и твёрже опёрся на свою единственную ногу — второй у него никогда не было. Он ждал. Сейчас. Сейчас...

Внезапный резкий порыв подхватил его, с лёгким хрустом сорвал с места и швырнул в вышину.

«Вот и всё!» — пронеслось в мыслях. Перевернувшись в воздухе, он увидел, как солнечный пожар залил верхние ветки дерева. Знакомая дрожь восторга пронзила его насквозь. Он мысленно улыбнулся: успел. Всё-таки успел поздороваться. И попрощаться.

Ветер стих так же внезапно, как и налетел, бросив его на произвол судьбы. И он, лишившись опоры, описывая плавные, даже торжественные круги, медленно опускался вниз. А солнце, будто зная, как преданно он его любил, сопровождало его в этом первом и последнем полёте.

«А мир и правда — не совсем такой, как виделось сверху», — отстранённо подумал он.

Земля стремительно росла. Теперь он уже не кувыркался, а парил, поймав невидимый поток.

Внизу, в пёстром рыже-золотом ковре, ему мерещились знакомые черты братьев.

— Здравствуйте! — шепнул он, мягко касаясь травы.

Но братья не ответили. Они спали, укрытые тишиной.

Замирая в ласковых, баюкающих лучах, он почувствовал приятный, глубокий покой. Его время вовсе не закончилось. Прожив жизнь длинным, единым днём, он засыпал лишь для того, чтобы стать частью чего-то нового — огромного и вечного. Сладкий запах прелой земли, согретой утренним солнцем, окутал его, точно тёплое одеяло. Он больше не был отдельным, одиноким листком.

И уже погрузившись в сон, он улыбнулся тихой мысли: теперь он сам становится Землёй. И когда-нибудь, глядя на него, кто-то другой точно так же замрёт от чистого восхищения.

...

Недалеко от дерева, на низких, почти оголившихся ветках шиповника, сидела стайка воробьёв. Тот самый порыв ветра, что оборвал бесконечный день листка, лишь слегка взъерошил серые пёрышки у них на затылках.

Само падение листка превратилось в невольный прощальный ритуал: солнце, провожая, подсвечивало его янтарный бок, а ветер словно баюкал на лету. Птицы же не шелохнулись, молча следя за траекторией и синхронно поворачивая маленькие головки. Их чёрные бусинки-глаза мгновенно фиксировали движение в воздухе — инстинкт заставлял оценивать, не окажется ли кружащий предмет чем-то съедобным. А листок всё кружил: то опускался, то снова взмывал, подхваченный тёплой струёй от земли.

Но церемония длилась недолго. Невидимому потоку быстро надоело играть. Бросив листок, ветер резко перекинулся на куст, швырнув в птиц сухой, пыльный заслон. Он бесцеремонно взъерошил оперение, оголив светлую, тонкую кожицу на грудках и заставив воробьёв втянуть головки в плечи.

Холодный воздух отрезвил стайку. Захлопали короткие крылья, раздался сухой, тревожный чирик — и ветка шиповника осталась пустой, покачиваясь после их стремительного взлёта.