Попляши для меня

Глава 1

Осень в тот год выдалась особенно суровой.

Холода ударили рано, урожай погиб, и все те, кто не успел сделать запасы заблаговременно, переживали трудные времена. Омертвели поля, дожди за окнами лили стеной, и все те, кому приходилось по какой-то нужде выйти на улицу, спешили поскорее вернуться домой.

Отгородившись стенами и крышей от холодов и лишений.

Мирмекс смотрел на маленький дом на обочине. Построенный для теплой поры, он не мог выдержать этой осени: сквозь щели в стенах завывали ледяные ветра, а прохудившаяся крыша протекала под осенним дождем. Что хуже, погреба были пусты, — он ни на секунду не сомневался в этом.

Ведь никто и никогда не видел, чтобы хозяйка этого дома делала хоть какие-то запасы.

Он не знал её имени, они почти не общались. Он часто слышал её голос, когда по утрам она распевалась. Все называли её просто Попрыгуньей, — за её отчаянную, почти что фанатичную любовь к танцам.

И совершенную непригодность к простой и грубой физической работе.

Мирмекс перевел взгляд на свой дом, располагавшийся буквально напротив. Добротный, утепленный. Толстые стены, прочная крыша, запас дров для печи. К суровой осени он стал готовиться задолго до остальных. Его дом мог выдержать любую бурю, а погреба ломились от продуктов.

Ни предусмотрительности, ни трудолюбия ему было не занимать.

Он посмотрел на свой дом. Теплый. Надежный.

Тихий. Одинокий. Пустой.

Ни предусмотрительности, ни трудолюбия ему было не занимать.

Да только не хватало ему чего-то еще.

— Вон идет Попрыгунья, — ядовито заметил кто-то из прохожих, провожая взглядом хрупкую женскую фигурку, скрючившуюся от холода под ледяным дождем, — Говорят, все лето пропела и очень удивилась, как настали холода!

Сказав это, прохожий поспешил скрыться под крышей. На ледяном ветру никому не улыбалось оставаться даже ради темной радости того, у кого есть все, чтобы пережить осень и зиму.

Темной радости того, кто этой осенью останется в живых.

А Мирмекс все смотрел на хрупкую женскую фигурку, из последних сил доползшую до дверей. На её платье танцовщицы, красивое и изысканное, но слишком тонкое и холодное для осенних ледяных ветров. На некогда аккуратную, а ныне приведенную водой в совершеннейший хаос прическу. На надрывный кашель, что искажал до хрипоты серебряный некогда голос. На дрожь белых рук, непривычных к тяжелой работе.

На то, как не хватило ей сил, перевалившись за порог, даже закрыть за собой двери.

Мирмекс не почувствовал сам, как сделал шаг вперед.

— Спасибо…

Попрыгунья зябко куталась в одеяло, с интересом оглядывая интерьеры его дома. Практичные, спартанские. Голые стены, тщательно, однако, законопаченные для защиты от ледяных ветров. Грубо сколоченную мебель, — Мирмекс изготовил всю её собственноручно.

На жарко горевшую печь, возле которой казалось на какие-то мгновения, что лето еще не закончилось.

— Спасибо, — повторила она, — Когда наступили холода… Никто больше не протянул мне руку помощи. Все говорили, что я сама виновата. Что лето все пропела и…

— Возьми.

Мирмекс протянул ей большую чашку с дымящимся отваром из шести лекарственных трав.

— Выпей это. Пей, пока горячее. Тебе нельзя простужать горло, иначе ты можешь потерять голос.

Он не стал добавлять к этому что-либо, не стал упоминать и словом о том, насколько большая бы это была потеря в его глазах.

Не стал рассказывать, как много для него значило её пение. Как придавало оно сил, как помогало оно не сойти с ума от тяжелого и монотонного труда день ото дня.

Как пение прекрасной Попрыгуньи раскрашивало в различные яркие краски его одинаковые серые дни. Как слушал он и гадал, что будет она петь сегодня? Драматическую оперную арию? Лирическую балладу о вечной любви? Или глупую народную песенку, от которой, однако, уголки губ сами собой поползут вверх?

Он не стал рассказывать, как мельком, исподволь, насколько это было возможно для вечно занятого человека вроде него, подсматривал за её танцами. И как тихими ночами мечтал однажды увидеть её танец полноценно, уже как зритель, а не как вор.

Всего этого он не сказал.

Простой трудяга, Мирмекс не умел красиво говорить. Слишком он боялся быть смешным.

Он боялся, что каждое слово его не то.

— Ты можешь остаться в моем доме до весны, — сказал он вместо этого, — У меня есть плотный шерстяной плащ; он не так красив, как твое платье, но надевай его, когда выходишь на улицу. О еде не беспокойся: моих запасов с лихвой хватит на нас обоих.

Попрыгунья опустила взгляд в чашку, не решаясь встретиться с ним глазами.

— Я всего лишь бесполезная танцовщица, — сказала она, — У меня ничего нет. И я… я никогда не смогу отплатить тебе за доброту. Я не представляю, как.

И быстрее, чем разум успел сформулировать ответ, Мирмекс выдал:

— Попляши.

Удивленный взгляд Попрыгуньи был ему ответом. С запозданием понял он, что эти слова прозвучали издевательски, хотя видят боги, ничего подобного он в них не вкладывал. Чертыхнувшись про себя, Мирмекс поспешил поправиться:

— Не сейчас, разумеется. Когда немного оклемаешься и окрепнешь. Но… я действительно хотел бы, чтобы ты станцевала. Станцевала для меня. И тогда мы будем в расчете.