Поплетушки

Жил-был человек...

…который любил читать прогноз погоды.

Утро его начиналось так.

Разлепив глаза, он садился за стол. Наливал себе щедрую чашку чая, сооружал один или два бутерброда. И приступал к поиску новостей.

Одной рукой он листал газету, другой — авторитетный журнал с колонкой метеорологических сводок, а третьей — специальные сайты, кликая на рубрику «Синоптики обещают».

Листал и ворчал:

— Обещаете? Ну-ну, держи карман шире! Один-то, глянь, сулит «пасмурно», а Яндекс пишет про лёгкий дождик. А вот тут и вовсе про «сплошные осадки»… Эй вы, знаки печатные! Совесть-то у вас купленая?

Буквы краснели, но не могли ответить. А телевизора у человека не было. Потому что всякий знает: в говорящий ящик смотреть бесполезно.

Однажды случилось так, что все прогнозы совпали. Газета твердит: «Ясно». «Яснее ясного», — поддакивает журнал. А в Интернете что за сайт ни открой — жара и благорастворение воздухов.

Возрадовался человек. Оставил дома зонтик и плащ. Посвистывая, вышел себе налегке…

И тут разразилась гроза.

Злой и промокший, вернулся путник домой. Сменил бельё. Вызвал такси и поехал, бранясь, в Министерство по Погодным и Цифровым Делам. Выбил дверь, отпихнул охрану, сел в главное министерское кресло и написал указ.

УКАЗ

Я, квалифицированный основной потребитель, всеторжественно заявляю и приказываю:

Министрам всем по щелбану и уволить.

А синоптиков — РАС-СТРЕ-ЛЯТЬ!

Подписал бумагу. Приложил печать, какая покруглее нашлась. Вызвал опять такси, перекрестился и поехал домой.

А вернувшись, перегрыз интернет-кабель. Застелил газетами кошачий лоток, уселся перед окном и стал хмуро смотреть на дождь.

Телевизора-то у него не было.

Сисадмин и Валентин

А ещё говорят...

Жил-был один сисадмин.

Да такой неряха, что люди дивились. Рубаха не глажена, зубы не чищены, изо рта разит, как из бочки, а в растрёпанных волосах птицы свили гнездо. Не парень, а сплошное позорище!

Жил-поживал, беды не чаял.

И вот однажды решил завести аккаунт.

Зашёл на сайт, залогинился, выбрал себе имя — «Валентин», спроворил в сетях картинку с красавцем и прикрепил к профилю.

«ОК», — сказала система.

Погудела-покрутила колёсико, и вдруг выскочил на экран молодец — да такой живой, такой умница, что сисадмин хрюкнул от удивления:

— Экий ты… праздничный. Ну валяй, раз так… Дерзай… С девушками знакомься.

— Угу, — кивнул Валентин.

И давай молоть языком!

Понятлив оказался, собака. Быстро, в два счёта, нашёл курсы, освоил заморский язык, сдал экзамены и начал зарабатывать деньжищи, каких сисадмин в жизни не видывал. Открыл банковский счёт, записался в спортзал и начал вести блог о Здоровом Образе Жизни. А там, глядишь, и девушки потянулись. Смотрит сисадмин, а Валентин уже и статус в сети поменял: стоит в обнимочку с грудастой блондинкой, а над головой надпись из роз: «Счастливы вместе!»

— Вот те…н-на…! — только и вымолвил сисадмин.

Горько ему стало.

Что ж это такое? Живой человек прозябает в безвестности, а машинный трухлявец, цифровое порождение, порхает как бабочка и в ус не дует. Блог ведёт. Детей замастрячил. В Кембридже учить собирается.

— Эта… Ты коней-то попридержи! — печатает ему сисадмин.

А тот отвечает:

— Жизнь прекрасна. А я ещё так многого не увидел, не успел…

«И не успеешь», — буркнул сисадмин.

Потянулся к кнопке «Delete», чтобы стереть к чёрту этого звездуна, и вдруг увидел — красный крест поперёк экрана и надпись огромными буквами, красным по белому:

ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН

— Кому? Мне?! — разъярился сисадмин.

И ну ломиться в социальные сети.

Зашёл с чёрного хода — а хода и нет. Пожаловался модератору, а тот ему — бан! Организовал бот-атаку, а Трым-Брым-Надзор заметил и прописал такую ижицу, что сисадмин неделю почёсывался. Хитёр оказался поганый тролль Валентин. Сияет, лучится счастьем, аж вчуже смотреть противно. Чистый, прилизанный, как будто воском умытый. И кажется сисадмину, что чем румянее и лоснистей Валентин, тем черней и беспросветнее его собственная сисадминская жизнь.

Собрал тогда сисадмин всё самое ценное — три пивных банки, разводной ключ и дохлую мышь — и отнёс свои богатства Эзотерической ведьме. Выручай, мол. Посмотрела ведьма в инфра-сигмоскоп, замерила ментальную мощность, выкатила из кладовки детектор магнитного поля, пощёлкала тумблером и языком и говорит:

— Трудное дело. Полумерами не обойдёшься.

Убрала обратно в кладовку ненужный хлам, залезла на антресоли и достала ящичек. Серый и неказистый с надписью «Made in Chinga-Changa». Нахмурился клиент, а зря: то был не просто ящичек, а Генератор Векторно-Эмпатических Волн с подсоединяемым жидкокристаллическим монитором и тепловизором. А к нему — эктоплазменный нейронож. И ритуальная чаша из акрилайта — для принесения необходимых и достаточных жертв.

Поморщилась ведьма:

— Не передумал, болезный? Дорого, да и мараться пошто? Любя прошу: охолони, друг ситный…

Но сисадмин лишь пуще зверится:

— Нет! Где это видано, чтобы продукт лучше создателя жил? Шиш тебе, квазиморда! Я тя породил, я тя и убью!

Три дня и три ночи длилось ярое непотребство. Ополчилась Сеть на Валентина. Бьёт молниями, жалом язвит, а то и молотом жахнет — всё цифроустойчивому нипочём. «Сгинь, сквернавец!» — гремит Интернет, а Валентин вздыхает: «Успокойтесь, милыя. Неравно лопнете!» «Проклят будет род твой до пятого колена!» — надрываются боты. А Валентин, бесстыдник, глазки тупит: «Что ж… Со всем к вам уважением… И такое ваше мнение… А колено мы того… троксевазином…»

Смеётся. Хоть бы хны ему!

Так и сдались, отошли ро-ботяги ни с чем. Только код поломали.

Развеялись чары. Лопнул мыльный пузырь. И взошло Солнце над всей цифровой системой, и доныне играет, и счастлив там и стар, и млад, а зла никто не боится больше.

Увидел сисадмин, что бессильным оказалось его чёрное колдовство. В сердцах шлёпнул по лысине, выругался шестнадцатеричным ямбом и ушёл в Даркнет.

Там, говорят, и сгинул.

Как лентяй за Смертью посылал

Гуторят ещё об одном ленивце…

До того был ленив, что сорок дней не спал, не ел, не брился и не ковырялся в носу, так что на сорок первый день принуждён был умереть. А поскольку был он лености непредставимой, самому помирать ему показалось хлопотно и решил он курьера за Смертью послать.

Сказано — сделано.

Через два часа, спозаранок, выехали из городских ворот три брата-курьера: Оз-воротила, Ян-горемыка да Степан - дикая ягодка.

Ехали они три дня и три ночи. А на четвёртый день понял Степан, что взял не тот адрес. Повернул назад и запутался в колючем терновнике.

Там ему и конец пришёл.

Оз-воротила был осмотрительнее. Родственников у него много, есть кому приветить, хлеб-соль поднести. Ну а где хлеб-соль, там и шкалик, под закуску — любезное дело. Обрюзг Оз, обтрепался, потерял стыд человеческий. Так и застрял, говорят, в какой-то корчме под Краковом — побитый, безгласный и в чём мать родила.

Остался Ян.

Долго блуждал он по горам, по лесам. Путь нелёгок, да и сам-дубина в сторонах света нетвёрд: ему говорят «вправо», а наш Ян влево прёт дуроломом. «Где живёт Смерть?» — вопрошает у каждого встречного. Выданный-то адрес он, раззява, сразу посеял. Ну, народ и отвечает — кто всурьёз, кто издеваючись: иди, мол, браток, не доходя прошедши, глядишь и найдёшь чего не искал.

Наконец сжалился над путником один добрый человек. Назвал адресок. А поелику добряк тот цифровым ведовством промышлял, дал он Яну зеркальце-наладонник, чтоб мог связаться со Смертью, приготовить старуху к отъезду.

Потёр Ян зеркальце раз, другой… А на третий — вспыхнуло зеркало синим пламенем и появилась Смерть, взбубученная и недовольная — страсть:

— Чего тебе, паря?

— Курьерское отправление, — отвечает Ян. — Желаете, медам, проехаться со мной на собственных рессорах?

— При моём-то графике?

— Айн секунд! — взмолился Ян.

— Ну разве что айн.

Ждёт-пождёт Смерть. Приоделась, намарафетилась, косу наточила… А курьера всё нет. То через дворы замест кладбища потрюхает, то в шлагбаум упрётся, а то и вовсе по пустыням скрозь фараоновых пирамид шкандыляет…

Плюнула Смерть:

— А и долбоногий ты, паря! Некогда мне канитель разводить. Опен-эйр у меня сегодня в Самарре. Отменяй заказ, чудила!

Нечего делать, пришлось отменить. Взялся за плуг, так уж назад не пяться. Сколько не извинялся Ян, сколько не обещал, что впредь не повторится, не внял его мольбам староста: вышибли дурня из курьеров, отобрали доску-самогонку и жёлтый кафтан, а заместо зарплаты по шее накостыляли.

А что с жирдяем этим, что сам до погоста дотопать не может?

Известно что.

Так и не дождался он своего заказа.

Потому и не перевелись ленивцы на Руси.

Как царь министра искал

Решил как-то один царёк подыскать себе министра.

Зачем?

В помощь, для души… Министр — он как подруга на вечеринке. Как авокадо в салате — оттеняет державное обаяние. Ежели, конечно, правильно сей фрукт подобрать.

Идёт царь и рассуждает:

— Богатого мне не надо, я и сам богат. И красив, так что красота отпадает. А вот ум…

И так вдруг захотелось ему найти помощника умного да сметливого, что ажно к грудям припёрло… Бегом прибежал он в царские покои, схватил перо и начертал:

С Р О Ч Н О

Гражданы и гражданки!

Разыскивается подданный с умом превеликим на ваканцию министра. Полный кошт, ежеквартальные выплаты. Бобры, нарукавники, фартух — всё за счёт заведения. Без испытательного, но кто соврёт — тотчас голову с плеч!

Любящий вас монарх

Едва лишь поставил точку, в тот же миг доносят: мол, первый умник уже в прихожей топчется.

— Йух-ху, зови сюда! — обрадовался царь.

Вплыл в покои седенький как лунь старичок и шасть к царю — рекомендоваться.

— Я, — говорит, — признанный во всех чужбинах разумник, членкорр, Академии де Сиянс патриарх. Вот грамота от курфюрста Германского, а вот медаль от инфанта Испанского… Умней меня не найдёте.

Царь аж подпрыгнул:

— Такого-то мне и надо!

И полез лобызаться. Обнял старичка, помял дюже — от чувств, из покоев выпхнул и лёг спать на радостях, что золотого министра к себе залучил.

***

Только время идёт, а дела не видно.

Озаботился царь.

Что ж такое? У соседов то Подъём с колен, то Порыв, то Прорыв, то Великая Стройка… То и вовсе какое чучхе. А в родимых полях только репу понатыкали, да и ту вверх тормашками — недоурожай налицо.

Вызвали на ковёр достославного старичка.

— Ну, — пригласил царь, — рассказывай, курицын сын! Что сделано? Где построено?

Мнётся гость.

— Да как бы, вашство…

— Ну?

— Застройка не сказать чтоб обильная… Точечная. Да и то, посудите сами — когда же? Гранты, симпозии, конференции… Баньку вот мне сложили да дачку, как ветерану умственного труда… в Перепроделкино…

— А деньги?

— Деньги, не сумлевайтесь, освоены.

— Сколько? — ахнул царь.

— Ну…

— Ну?

— Почитай что и все.

— Ах, пень трухлявый! — взъярился царь. — Растратчик! Да я тебя…

Хотел уже приказать снести министру голову с плеч, но так жалостно заохал старичок, что оттаяло государево сердце. Клацнул царь зубами, вздохнул и списал старичка по графе «Расходы». А сам уж новых разумников ищет.

Только рынок труда не радует.

Да и какой там рынок? Лабаз деревенский. Базар-вокзал. Фермеры гнилой картошкой торгуют; цыгане бегают — «дай, погадаю!», на ходу подмётки рвут. Маклерство да прохиндейство, выбрать надо — ан нечего. Позвал царь того, другого, а толку не вышло, только деньги зря потерял. Один в стуколку проиграл, другой проворовался, третий на вредителей списывает, четвёртый бычит на техзадание… Служка государев, рында Акинфий уж и задачку придумал — заморский кейс мозголомный — пущай решают, кумекают…

Сидит монарх в пустой зале, грустит. Семки лузгает.

Тут докладывают:

— Ещё один!

— Веди, — оживился царь.

Простучали ботинки по полу и вошёл человек. Ни мал, ни велик, лицом не купчик, одёжей не сбытчик. Рубаха на нём чистая, руки однако в мозолях. И повадка бойкая, но степенная — сразу видно: обтёрся в людях, обытчился.

— Кто таков? — спрашивает Акинфий.

— Мещанин я, — легко так пришлец отвечает. — Ныне свистульки делаю.

— А ране?

— А ране мастером был и грамотником. Да месяц назад закрыл ваш старый министр наше педулище, а нам на базар идти повелел. Мы и пошли, небось, не впервой. Куда уж нас только не посылали…

— Ладно, — буркнул царь.

Смутился слегка, хоть виду не показал. Государственное дело, не перед лапотником же извиняться. Мало ли как бывает? Утруски, издержки…

— Что ж, — говорит Акинфий. — Готовься, сердяга. Сейчас мы с царём-батюшкой тебя поэкзаменуем. Выдержишь экзамент, станешь новым министром. А провалишь, не обессудь — полетишь на свалку истории.

— Готов, — вздыхает пришлец.

— А готов, так и ладно. Вот тебе первый блин. Слыхали мы с царь-батюшкой, что придумали за Акияном машину адскую. Видом она машина, а нутром антроп: на счётах щёлкает, песни поёт, сказы сказывает — не сам, а что в память загрузят. Вот старый министр и надумал: закрыть педулище, а вас, письмовников, мастеров да сопливые носы утиральщиков механизмом бездушным заменить. Прикинули мы казну: хватит на двух таких автоматонов. Только вот задача — как их поверишь-проверишь?

— Очень просто, — ответствует гость. — Будь я министром, сделал бы одного ИИдола грамотником, а второго — дитём-несмышлёнышем. И пусть один другого разуму учит. Коль воспитает в нём Человека, значит, и быть посему: машины верх, её есть Царство Небесное. А не справится, значит, и верх, и век человечий. Человеку в педулище — честь и место.

«Нормально так рассудил», — думает царь.

Но виду не кажет.

Рано.

— Что ж. Вот и второй вопрос. Сидит в булошной Аника-купец. Должон он работникам пятую часть от товара, а платить не хочет. Можна ль так заплатить, чтоб ничего не платить?

— Можна, — смеется гость. — Нам и завсегда так платили.

— И чем же?

— Дыркой от бублика.

— И опять прав! — не выдержал царь.

Оттолкнул Акинфия и сам начал вопросы кидать. Сколько ног у трицератопса? Кто зовётся второпяхом? Сколько два, да три, да три тримиллионожды три? Громок ли хлопок одной ладони? Кто больше — слон или кит? И кто кого поборет?

Бойко гость отвечает, не тушуется. Так и строчит. Ему палец в рот, а он — винт в бочину. И всё вежливо, тихо, с улыбочкой: благодатной души человек. Заслушался царь. Еле стряхнул с себя чары и вопросил напоследок громко:

— А скажи, человече. Меняю я то одного, то другого министра. И всего-то у них вдоволь — и парчи, и шёлка, и железа, и злата… Закажут молока птичьего, и то притаранят. А дела в государстве всё гаже. Как будто не хватает чего, а чего — не знаю. А ты знаешь?

Уколол гость взглядом царь-батюшку и усмехнулся:

— Знаю.

— И чего? — жадно вопросил царь. — Сложного чего-то?

— Вряд ли.

— Редкого?

— Пожалуй, что так.

— Дорогого?

— Очень.

— Что ж это? — вскочил царь. — Что? Отвечай, умник, ну! Скажешь — министром сделаю. Что? Чего нам всем не хватает?

— Совести, — тихо сказал гость.

***

Так и окончилось собеседование.

Я там был, мёд-пиво пил да трусы обмочил.

Вечерок выдался напряжённый. Но закончилось хорошо. Даже можно сказать, счастливо закончилось.

Царь, утомимшись, побренчал на мандолине — и в койку. Акинфию выдали премию. А человека, былого письмовника, обрядили в новый кафтан, отсыпали семечек, похвалили, спели «ай-люли», расчесали, попарили в баньке да в сени и выставили.

Министром его, конечно, не сделали.

Спросите — почему?

Умный больно!

Как царь по интернетам бродил

А ещё сказывают, жил-был царь один, шабутной и непоседливый.

Любил он замест дел заседательных вылезти в Интернет и мотыляться тудой-сюдой без особой надобы. Шляется по углам да базарам, как чёрт по амбарам, и собственной яснопрестольной рученькой царские лайки ставит.

Увидит, как мужик камаринского пляшет, — и ляп ему лайк:

— Вот те, лягух! Пляши пуще.

Завидит бабу, что мужа бьёт, — и той лайк:

— Старайся, молодка! Ай, распотешила!

Пацанёнка приметит, что грязью ворота мажет, — и тому лайк:

— У-у, барагоз! Эку ржаку придумал!

А те и рады: шибче прежнего пляшут, мажут, барагозят и выкомаривают.

Идиллия!

***

Шляется царь таким манером где ни попадя, болты болтает. Только однажды занесло его ветром на сайт, где писцы сидят.

Пригляделся — малинник. Ютятся по скамьям людишки самых разных кровей, бледные, волглые да горбатые, жгут лучину, глядят сычиной. Друг на друга скалятся да угрюмятся. А чуть кто новый пройдёт, тотчас подрываются с мест и ну орать дурниной. Грудь в тельняшку рвут, за полы хватают:

— Стой-постой, барин! Хушь дунь, хушь плюнь, а обрат дай. Одичали мы без обрата!

Шлёпнулся царь на скамлю, рот разявил. Улыбка — от уха до уха:

— Вот те… И тебе… Эхма! Гуляй, рванина!

Щедро сыплются царские лайки.

Веселится народ. Бога славит. Поглядел на то царь, и зачало его подзуживать: отчего, мол, так говорлив и беспечален народ? Отчего не низко кланяется?

Насупил бровь. Мошну верёвочкой подвязал, забрался по головам повыше, сел, как на трон, и давай судить-чудить:

— Тут худо! Тут криво! А ну, навались, не ленись — в пояса поклонись! Эй, долдон, выше прыгни! Оп-хоп. Гы-ы… А горчички на лысинку — не жалаете? Ай-люли… Эй, тварцы, режь-нарезай шибче, царский лайк дорогого стоит!

Ну, писцам деваться некуда. Кланяются, подпрыгивают…

Гогочет царь.

Только смотрит: пригнездился к двери мужичонко, шпынь захудалый. Видать, случайно зашёл. Шапку снял в уважение обчества, но прыгать — не прыгает. И глядит на всё не по-бирючьему, а таково усмешливо, как поп на собачью свадьбу.

— Эй, гость залётный, — зовёт его царь. — Ты чего в землю врос? Али царский наш лайк не надобен?

Пожал мужичонко плечами:

— Не то, чтоб не надобен, спасибо скажу. Возьму, пожалуй.

— Ишь, цаца! — злобится царь. — Возьмёт он, пожалуй. Да уж раздолжи нас должишкой, тюля брянская. Экая ж вошь. Ну-ну… А коль не дам тебе лайка?

— И за то спасибо скажу, — улыбается мужичонко. — Не переломлюсь, чай.

— Ах, курицын сын! — ошалел царь.

Да как начнёт горстями в народ лайки швырять — в самых, что ни на есть, усердных. А шпыню — шиш. Швыряет, а сам глазом косит: что, брат, прочувствовал?

А тот стоит, не шелохнется. Всё ему хоть бы хны.

И такое зло царя взяло… Шасть он к мерзавцу, вытащил лайк свой царский, свернул в дулю и под самый нос подсовывает:

— Што, выкусил? Завидно?

— Чему ж завидовать? — удивился мужик.

— Как чему? Лайк-то, а? Каков? Царский, полновесный…

— Да и куда его мне? — взвеселился мужик. — С кашей есть, что ли? Добро бы золото… Да и золота не надо, когда не с добром. Ты лучше глянь, царь, не легонек ли твой лайк? Что-то тускло блестит… Не фальшивенький ли?

Взглянул царь и ахнул — точно.

Полегчала рука дающая. Не звенит больше лайк, не играет на солнце золотом. Измельчал, обтрепался. Точно фантик стал от сосули, что младеням замест титьки подсовывают.

Взвыл царь белугой:

–Подменили!

Да и брызнул домой от греха.

А после сильно жалел. Порченой-от был мужичонко и зраком порчу навёл. На костёр бы его, колдуна, а то и батогами — маненько… Потому — испоганил ведь государю-батюшке репутацию. Ведь ежли б не его сатанинские происки, с чего бы царскому лайку проржаветь и запаршиветь, а?

А?

То-то же.

Как два города башнями мерялись

А ещё говорят, есть у царя одна страсть.

Не страсть даже, а страстишка. Уж больно любит он порой прихвастнуть да перед соседями повеличаться. Как услышит, что где-то открыли, возвели или, упаси боже, изобрели, в тот же секунт побагровеет, как свёкла, и ну кулаком по боярской макушке стучать.

Стучит и кричит:

— Шта? А мы т-та? Али перевелись богатыри на земле нашей?

— Никак нет.

— Нет? А почему у них густо, а у нас пусто? Почему у них биеннале, а у нас хлам да срам в арсенале? Проворовались, сукины дети?

— Никак нет, надёжа-батюшка, — смиренно отвечают бояре. И норовят убечь из царских покоев, покуда псих государя не покинет.

Так и жили себе тепло да булькотно, как ряска в болоте.

И тут разразилась гроза.

***

Международный путешественник Гоббс, шатун и гуляка, в третий раз мир объезжаючи, решил заглянуть в чужие пенаты. Да не просто заглянуть, а по форме обзор провести, испробовать и в скоромном блоге своём пропечатать. Забавным показалось чуженину наше житьё-бытьё. Ткнул наугад на карту и сказались два городка — Бздухово и Страхово.

— Еду, — решил Гоббс.

Как узнал о том царь — аж с лица сбледнул:

— Шта? А мы т-та? Ну, не подведите родимые! Уважьте обчественность. Потому как знаете: чик-чик меч, дурную голову с плеч.

— Не подведём, надёжа-батюшка, — гаркнули бояре.

И забегали.

Перво-наперво сменили названия. Было Бздухово — стало Духово, было Страхово — стало Ахово. Донесли о том царю, он за голову схватился:

— Зарезали! Где вайб? Где айдентика?

— В процессе, надёжа-батюшка.

— А концепция?

— Э-э…

Остолбенели бояре. Деньги-то освоены, а главное — аля-улю. Что делать? Побрендиста приглашать — казна не вытянет. Казну пополнять — хребтина треснет.

— Сами справимся, — решили бояре.

И постановили:

УКАЗ

Поелику ежели кабы, обложить честной народ презенташным сбором на неотложные нужды. А нужды те велики (см. Прил.Ъ):

— Трибуна обзорная с бархатным сидалом — 2 шт.

— Монокуляр стробооптический — 1 шт.

— Лемузин (марки «Ладо-Малина», по прогр. имп. зам.) — 1 шт.

— Пластырь мозоль «Счастливый нога» (made in Ching. по прогр. имп. зам.) — 1 шт.

— Диковины — 2 шт.:

а) Башня 1 — 1 шт.

б) Башня 2 — 1 шт.

В перерывах — кофе-брейк.

Постановили, утвердили и к лейб-столбу пришпандорили.

Читает народ, в затылках чешет.

А делать нечего — надо платить. С одной стороны — недоимка доедет не мытьём, так катаньем; с другой — за державу обидно. Так и так карман выворачивать. Ладно ещё бояре, головы выборные, вникли в беду: пошушукались, счётами погремели да и вычеркнули кофе-брейк к чёртовой матери.

***

И вот настал день!

По утренней зорьке к воротам Духовским подъехал возок и выпрыгнул оттуда человек несуразный: в пальте с десятком карманов, с фотоаппаратом на шее и волшебной палкой для щёлканья икон-себяшечек. То и был Гоббс.

Оглянулся он, ухмыльнулся — «халло», мол, а тут и лимузин подогнали. Сел чуженин, и тронулась процессия по парадной улице, вытертой щётками до стеклянного состояния. Крутит Гоббс головой, а гид окружные красоты расписывает:

— Тут, значит, сад, а вот тут — палисад. Тут собор старинный, тут — «Большая глина». Тут погост, символизирует рост. А на месте пашни возвели мы башню…

И точно! Смотрит Гоббс: башня как есть налицо. Новёхонькая, свежей краской блестит. Люди вокруг как муравьишки, до того огромно сооружение; видать, много на стройку кирпича пошло. Да стёкол витражных: светит солнце, башня переливается, вдосталь цветных стёклушек на обсыпку ушло, аж глаз слепит.

— Красивое, — оценил Гоббс.

Нацелил монокуляр, присвистнул и вопрошает:

— А хау ду ю ду у вас такие трещины в стенах? И стрелки на часах кабыдто приклеены?

— Национальный традисьон, — поспешно отвечает боярин, а сам исподтишка прорабу кулачище кажет.

Тут и аховский боярин подъюливает:

— К нам поедемте! Наша-то выше. Наша башня — всем башням башня, стопроцентная. Без обману!

Сели в лимузин и поехали.

Подъезжают, и верно — башня. Тоже в стёклушках, блестит и бусами пообвешена, как купчиха на Масленницу. Прищурился Гоббс. Жидковато будто и дыры в стене. Видать, «традисьон». А что косо и влево накренилась…

— По Пизе работаем, — шепчет боярин.

Кивнул Гоббс одобрительно: гут-гут, вери велл, попизовая башня. Только смотрит: а с одной стороны словно леса, и люди по ним ползают червячками…

— Инсталляция, — курлычет боярин.

Достал Гоббс фотографический иконограф, общёлкал и инсталляцию. Запечатлел себя на фоне диковины, плюхнулся в авто, махнул: вертай взад. Хлопнул дверцей…

…и случилась беда!

***

«Кррак!» — сказала башня.

Надломилась крышей, треснула и вдруг грянулась оземь с оглушительным грохотом. А за ней — трах-паф-баф! — задрожала земля. Подпрыгнули избы. Это духовская башня, подхватив отдачу, сложилась от макушки до пят, произведя в толпе ор, вздор и великое разорение.

Пыль взметнулась над городами.

А когда прочихались, жалобно всхлипнул Гоббс. Протёр очёчки и просипел:

— Каффи… мне бы…

Подхватились бояре — а нету. Вычеркнут, вишь, кофе-брейк из презенташной сметы. Сами-то башни склепаны на живую нитку, а на кофе уж ни сил, ни грошей не осталось.

— Конфуз! — обмер гид.

К счастью, не случилось дипломатического коллапса. Выручил купчик один молоденький, не наших кровей. Скоро да споро разбил палатку меж двумя городами и табличку привесил «Кафетерия». Сметливый оказался парняга. Попотчевал гостя, что называется, от души — и спасом, и квасом, и бабушкиной яишней, и вареником с вишней. Так что возвернувшись, отозвался Гоббс в своём критическом блоге таково:

«Желающим провести чумовой гастро-организмический вечер (Feierabend! Шок! Заворот кишок!), советуем заглянуть к Вано — отведать аутентичные блюда варварской кухни.

Guten Appetit»

Тем и кончилось городское состязание.

А потуги боярские втуне остались. Ни про Духово, ни про Ахово, ни про Бздухово, ни про Страхово чуженин ни строчки не начертал.

Обидное…

Как мужик корову хоронил

Жил один мужик в соседнем селе.

И была у него корова.

Неказистая и лядащая. Молока она совсем не давала. А однажды летом разлеглась под рябиной вверх копытами и испустила дух. Померла, родимая. Вздохнул мужик и поволок упадь на окраину — хоронить. Зарыл там, придавил камнем и поворотил домой в рассуждении дрызнуть. Обмыть, то есть, новопреставленную.

А на полдороги встретил кума своего Евсея.

— Куда путь держишь? — полюбопытствовал тот.

— Да вот, корову прикопал и сам уморился. Пропустить стакашек хочу.

— Так корова-то сдохла?

— Вестимо сдохла.

— Точно ль сдохла?

— Нет, наполовину, — съязвил мужик.

Страсть он этого не любил — лясы точить. А Евсей, напротив, болтуном слыл знатным. Услышав новость, взял ноги в руки и был таков: помчался звонить по деревне.

Подходит мужик к трактиру, а там девки стоят.

Стоят и причитают:

— А корова-то сдохла. Ай, Пеструшка-поилица! На кого оставила нас, горемычных?

По щекам слёзы текут, волосы растрёпаны, сарафан измят. Будто и впрямь горе какое. Пожал мужик плечами, удивился слегка длине Евсеева языка, заказал шкалик да пол-калача, потребил и побрёл себе дальше, философски пошатываясь.

Идёт и видит: тут и там парни стоят, опершись кто о вилы, кто о трактор, кто и вовсе о Ламборджини какое. Отвлеклись от работы, Пеструшку покойную обсуждают.

Один говорит:

— Хороша была корова. Не корова, а золото! Молока давала вдосталь и такого качества, такой жирности, что само в масло да сыр превращалось.

— Врёшь! — возражает другой. — Хороша была корова, но не тем знаменита, что славно доилась, а тем, что стати ея можно было в каталог занести. Голштинская мясная порода, слыхали? Говорят, мяса в ей столько, что можно сто дворов накормить да еще на засол останется.

— Оба врёте! — кричит третий. — Слышали звон, да невдомёк, откуля он. Молока и мяса у любой коровы хушь отбавляй. А у ентой рога из чистого радия, потому и померла скоро. Потому, кого надо это корова, Самого, грят, корова…

— Моя корова! — воскликнул хозяин.

Но спорщики отмахнулись: «не лезь, мол» и ну дальше глотки рвать.

Плюнул мужик и дальше пошёл.

***

Бредёт себе ни шатко, ни валко, в кулак свистит да на небо поглядывает. А солнышко так и шпарит. Одолела путника жажда. Да такая жгучая, будто год в пустыне ничего, кроме рассола не пил.

«Не поворотить ли к пруду?» — думает он.

И лишь подумал, глядь: у воды бабы дерутся. Визжат, ойкают, за волосья друг друга таскают, коромыслом охаживают.

— Эй, бабы! — кричит мужик. — Об чём сыр-бор?

— О корове, родимый.

— А што она?

— Болезню принесла из краёв далёких, — отвечает солдатка одна. — Принесла да других коров заразила. Люди говорят, лихие времена настали, никто не спасётся. Только тот, кто мазью чёрной кетайской мажется, тот и спасётся! Есть, слышь, прохожий, пятачок за баночку…

— Э, калга! — верещит другая. — Жадная ты утроба, тьфу тя к бесу с пятачком и с баночкой! Мор коровий плоше чумы, невзвидать света белого. Только годжей-ягодой судьбину избегнешь. У меня, у меня купи, человек прохожий… За полденежки отдам…

Заголосили, схлестнулись бабы, и давай дальше почём зря друг друга гвоздить.

Поразился мужик: неуж и сюда добежал кум Евсей? Или и впрямь коровья чума на людей пала? Неисповедимы пути Господни. Отшатнулся наш путник на два аршина от баб, поопасился, завязал нос и глотку тряпицей и побрёл себе дальше, стараясь на добрых людей не чихать и от их дыхания не вкушать.

***

Вот уже и солнце на закат повернуло. Хмурится небо.

Услыхал мужик позади себя лязг и рёв громобойный — обернулся: Господе Исусе, едут по дороге машинищи бранные! Танки лёгкие и тяжёлые, самоходные, огнемётные, бронепушки, тракторы, тягачи… Едут, скрипят колёсьями, а из люков да из кабин — лица щурятся неприветливо. Сразу видно: солдатская косточка.

— Куда трюхаете, служивые? — спрашивает мужик робко.

А ему в ответ:

— Ясно дело, на усмирение. Пенёк ты гунявый! Нешто не слышал про переворот на боярщине? Взбунтовались людишки на коровий налог, царь-батюшку свергнуть хотят, а с ним и министров на фонарях подвесить.

— Кой чёрт «боярщина»? — дребезжит зенитка. — Царь турецкой хан-Пеструхан прёт на нас всей своей мощью. Встанем грудью! Не дадим жён да детишков супостату на поругание!

— Брешешь, пёс! — возражают из люка. — Енерал наш иное сказывает. Бонбу враг изобрёл мощи неимоверной. Сверлят в бурёнках дырки, закладывают тротил и пущают во дворы камикадзой…

Забранились служивые. Слово за словом, пальнули хлопушкой, божий мир будто факелом озарило. «Батюшки!» — охнул мужик и дал стрекача, чуть из лаптей не выпрыгнул.

А восслед ему — адский грохот: пулемёты стучат, миномёты грохочут, трёхлинейки жахают — очуметь светомузыка! Засвистали ракеты. А на горизонте вроде как уже и гарью повеяло. Прилетел снаряд в церкву — точно бритвой срезало. Девки ойкают, бабы айкают, дети малые слёзы льют.

Почернело Солнце, напившись вскипевшей крови. И хрустальной слезой омылся лик Богородицы: плачет сердце и не может утешиться…

***

Лихо бы пришлось мужику, да вмешалась обчественность.

Журналисты как грачи налетели и давай клювом щёлкать. «Объясните» да «разъясните» — только и разговору у них. Испугался царь, что на весь мир огласка, экстренно созвал бояр да и шлёпнул особый указ, по которому и петь, и свистеть запрещалось.

Мигом заткнулись пушки.

Угомонились ракеты.

А солдаты, что ж — народ подневольный, побузили и разошлись, а утёкши по сёлам домой, так и вовсе одумались. Статочное ли дело, хозяйство без пригляду бросать? Один дыры в стенах латает, другой — интернет починяет, третий землицу пашет… Возвернулась всё на круги своя, заворочалось как по писаному.

И мужик вернулся на пепелище.

Отходил кум-Евсея крапивой, перебрал дом по брёвнушку и стал жить-поживать, чёртом покойницу поминать. Много шума Пеструха наделала.

Ладно корова.

А припал бы случай, человек помре?

Ой, что было бы!..

Золотые яблоки

Был у одного царя сад, а в нём чудесное дерево, а на дереве том — золотые яблоки красоты неописуемой. Яркие да румяные, будто солнышко, и на вкус — совершенный что ни на есть пельсин, аж слюнки текут. Долго эти яблоки взращивали, мёдом да молоком поливали, а как в зрелость пришли, посадили к ним пастушонка махонького — хулиганьё отгонять.

Выходит как-то утром царь в сад и видит: одного яблочка не хватает.

— Что такое? А ну — выставить дворника!

Поставили дворника.

Миновала ночь, взошло солнышко. Глядь — и опять яблочков недостача. Только теперь уже двух.

— Етить-колотить! — ругнулся царь.

Созвал он малый оперативный совет. Покумекали безопасники, почесали в башках и окружили дерево колючим заборчиком. А к забору приткнули часового, троих полицейских и пятерых волонтёров. А ещё уборщицу. Чтоб, значит, выметала окурки и не давала тунеядцам балбесничать.

Прошла бессонная ночь.

Выходит наутро комиссия в сад — и видит: а яблочков-то опять не хватает. И не двух, не трёх, а цельного килограмма.

— Ну ё-моё! — вскипел царь.

Загайкали ратные люди. Возвели вкруг яблони бетонную стену, вырыли ров, соорудили мосток, КПП — в общем, как полагается. В регионах организовали содействие. Полицмейстерам участковым раздали берестяные печатки — рукописный портрет возможной тати, и народу зарядили внушение: ежели кто чего углядит, то вот тебе колокол — звони, пресекай рукобесие!

Принял царь в расстройствах снотворное и спать лёг.

Выбегают наутро и…

— Ах, гром тя разрази!

Обчищена яблонька начисто, прячется в листочки как нищенка. Яблочков с неё полпуда содрано, облегчили матушку по самое не балуйся. А кругом свистки, беготня… Тут вам и мэрия, и пэрия — охают, забыв фанаберию, да промеж того украдкой слюнку с губы утирают — видать, от стресса пробило…

— Что ж вы за люди? — ахнул царь.

Дунул в свисток и объявил Всегосударственный Сход. Пригнали туда палками генералов, адмиралов, инферналов и трибуналов, и прочу штабную сволочь, вроде думных бояр, кои прятались от созыва по баням да караокам.

Три дня заседал СС — Совет Стратегический. И постановил: защитить чудо-яблоню всеми доступными средствами, армейскими и гражданскими, протонными и нейтронными, танками, пушками и хлопушками, авиациями и инновациями, включая уникальный Армагеддонский Ракетомёт. То есть, наоборот, по возможности его не включая… Ну, то есть...

В общем, уж как получится.

***

Близится ночь, а народ не ложится.

Бабы три раза тарелками погремели, мужики щец похлебали, детишков пора укладывать. А чегой-то не хочется. Свечи затеплили. Кто в преферанс шпилится, кто вотчу читает — нет-нет да на небо поглядывает…

Вот уж и темень непроглядная пала. Поохал народец да нечего делать — пора и на боковую. Хряпнули винца с димедролом и аля-улю во все носовые завёртки.

Наутро выперлись — шиш.

Нету яблоньки!

То есть, нет как нет. Пусто место. Не токмо яблоки, а ить и ствол, сволочи, выдернули. Ни корня, ни зёрнышка на развод не оставили.

И что? — спросите вы.

А ничего.

Сидим. Ждём, как получится.

Про царя, который всё запрещал

Жил-был царь.

И была у него страстишка, хоть и малая, но дюже обидная — всё запрещать.

Просто хлебом его не корми. Да и как накормишь? Он и хлеб в сердцах запретил — и ситный, и бородинский, и маковый, даже саечку изюмную с плюхой! — и очень просто, под горячую руку-то...

Выйдет бывалоча в поле — и ну выкомаривать, ну горло драть:

— Это не так, да и то не так. Отменить! Застращать! Не пущать! Бонбисты вы окаянные, сто чертей вам в дышло...

А министры рады стараться. Особливо енералы. Им спервоначалу и любо то было, что царь такой блажной да воинственный. Хушь и плюгав, вершок от земли, а враги боятся, потому — ежели он своих, милостивец, в три горла язвит и гвоздит, то что ж с чуженином будет? Завсе на аршин в землю вобьёт.

Суетятся министры. Подливают да подпевают: давай, мол, батюшко. Ужотко ещё напрягись, ведь много ещё осталось.

Петь? — под плеть!

Свистеть? — не сметь!

Книги? — в печь!

Войско? — в сечь...

— Кому всечь? — колыхнулся один из народишка, но енерал махнул булавой и закатали сквернавца, прописав опосля горячих. Не барахти мол, бузило.

Утихомирили.

Только смотрят — что за диво? Пустеет земля. Да и как пустеет? Запретили злак — попёр бобыль с ковылём. Сорняк отменили — мохом всё поросло. А как извели мох, из земли такое полезло, что хоть стой, хоть падай. Благо пока есть куда.

А царь уже и на землю нацелился:

— Ах, возюка-грязюка проклятая! Взяла моду — под ногами валяться. Запретить!

— Мож не надо, надёжа-государь? — шепчет главштаб.

Куды там! Распыхтелся, разъерепенился царь — не удержишь:

— Этта што? Этта хто? Расстрелять! Четвертовать! Раскассировать без выходного пособия!

Спохватились министры да поздно. Отменил царь людей, зверей, цветы и минералы, а там и до букв дело дошло. В гневе «Азъ» ликвидировали, с «Буки» стружку сняли, «Вѣди» костром пожгли… Глядя на то, «Херъ» да «Еръ» и сами пришли в негодность и завяли в чёрной меланхолии. А как без «Херъ» писать рекламацию? И кому её понесёшь? Ведь на «нет» и суда нет.

Бегает царь по царству — тыщь да пыщь, всё рубит, всё указом сносит: вещи, чувства, материю…

Нейтронам? — Клеть!

Нейронам? — Смерть!

И вдруг — опачки! Топнул ногой — и зависла нога в ничто. Оглянулся царь: где? Ведь только что было, только что…

А нету.

Кончилось.

Рассерчал тогда царь и самого себя отменил.

Тут и сказке ко…