Полозовка. Тихие сказки

ПОЛОЗОВКА. ТИХИЕ СКАЗКИ

Радио в машине давно не ловило. Все станции, какие можно было поймать еще три часа назад на трассе, одна за другой зашипели, забормотали, а потом и вовсе замолчали. Даже помехи - и те не давали о себе знать.

Телефон тоже молчал. Лежал рядом на сиденье, блестел мрачно всеми трещинами и отказывался работать. Ни позвонить, ни звонок принять. Ни узнать, где сейчас находишься...

По бледному от усталости и испуга лицу в который раз полились слезы. Шутка ли! Заблудиться в глухомани, за много десятков километров от дома, и, самое обидное, из-за собственной глупости.

Девушка громко всхлипнула. Хотела опять заплакать, но тут же подскочила и стукнулась головой о боковое стекло. И тоже - в который раз...

Асфальта тут не было. Закончился после съезда с трассы. Сменился. Сначала щебнем, потом укатанной грунтовкой, а дальше - самым настоящим бездорожьем, где только на тракторе ездить. И то в сухую погоду.

А ехать приходилось на машине. Которая хоть и считалась в городе почти что внедорожником, здесь на поверку оказалось обычным авто. За все время поездки девушка уже со счета сбилась, сколько раз она чуть не оставила в колее колесо, едва не заглохла или не утонула в поистине бездонной и чудом сохранившейся летом луже.

Да и не до счета было. В голове то и дело звучали голоса. Ее и ммм… как теперь называть человека, который еще недавно признавался в чувствах, носил охапками цветы, засыпал подарками и предлагал строить совместное счастливое будущее, а потом - ррраз! - и перечеркнул все одним походом с Иркой в кафе. С последующим продолжением у нее дома. Утешал, видите ли! Поддерживал в трудной жизненной ситуации! Проблемы у этой Ирки, оказывается! Свекровь-змеище, свекр-кобелина, муж-тряпка и ипотека-наказание!

И ведь утешил. Да настолько, что Ирка сама прислала сообщение «Твой уже бывший - мой настоящий!». А он еще и признаваться не хотел. Все десять минут, пока телефон ему под нос не сунула.

Вместо извинений и оправданий прозвучал крик! Да какой! С обвинениями! Оказалось, что она, Маша, все это время и говорит не то, и ведет себя не так, и планами своими уже всю голову забила! То ей съемную квартиру подавай, то свою… И в этом.. самом.. тоже не все ладно.

- Да! Не Ирка!!!

Крик вырвался с болью, со слезами. А дальше - как в тумане. Ветровку в охапку, сумку под мышку, ключи с тумбочки и мимо лифта вниз - по бесконечным ступенькам. От обиды. От предательства. От разочарования.

Как выводила машину с парковки, как петляла по улицам, помнила плохо. Про себя отметила только, что хоть не сбила никого, не врезалась.

А вот за городом ехала спокойнее. Каждый десяток-другой километров выгонял из души тяжесть, уносил грязь, сушил горькие слезы. Дорога - она такая. Лечит.

На заправке остановилась просто так. Перевести дух. Осмотреться. Может, даже успокоиться. И очень сильно рассердилась, когда смуглый дядька в рабочем комбинезоне спросил ее:

- С вами все в порядке? Вон, глаза красные...

На хмурые брови дядька не обратил никакого внимания. Может, не заметил, а может, такой характер был. Необидчивый.

- Пятница! Конец недели! Это у всех так, - проговорил он, с любопытством осматривая белый внедорожник. - Зато впереди два выходных! Ешь, пей, отсыпайся! На природу еще можно поехать. Причем, если на такую, как здесь, то вообще никаких санаториев не надо. Красота!

- Здесь? Это где, здесь?

Маша сама не знала, зачем она это спросила. Хотелось не говорить, а забиться в уголок, обхватить руками лицо и реветь в голос. А не это вот все.

Дядька, наоборот, только и ждал, чтобы пообщаться.

- Да здесь. В Полозовке. Деревня такая. Километров семьдесят отсюда. Как крутой овраг объедешь, так за рощей и начинается. На перекрестке сейчас свернешь направо и по прямой. Поняла?

- Да.

- Бывай!

Маша удивленно моргнула. Раз, другой. Подошла к машине, повернула ключ. И вывела авто на трассу.

Перекресток обозначился быстро. Как будто только и ждал, когда девушка с красными от слез глазами и распухшим носом будет ехать по этой дороге. Извернулся крюком, подсунул поворот под колеса и потом радостно смотрел вслед белой машине, которая бодро катила по щебенке.

«Зачем я сюда еду? Куда еду?». Мысли вертелись волчком, били по и без того больной голове. Некоторые даже предлагали повернуть обратно. Маша была против.

«Обратно» не существовало. «Обратно» означало назад, туда, где ОН и, скорее всего, уже не один. Теперь ведь ему требуется утешение…

Картинка вокруг задрожала и расплылась. Потекла злыми слезами. Маша смахнула рукой слезы и тут же вернула ее на руль. Рулить здесь нужно было двумя руками, потому что дорога пошла такая, что только держись.

Маша держалась. Белый внедорожник скакал горным козлом, вилял между жуткими колеями, уворачивался от луж, в каждой из которых можно было проводить соревнования если не по прыжкам в воду, то по плаванию, пылил на редких площадках, приминал колесами сорняки на обочинах, кренился, рычал, но продолжал везти свою хозяйку, которая не думала не то, что поворачивать, но даже останавливаться.

Пока не поняла, что устала. Непередаваемо. Дико. Может, даже смертельно, хотя умирать, несмотря на все последние потрясения, девушка не собиралась.

Маша не глядя нащупала телефон, поднесла его к глазам и ужаснулась. Весь экран занимала паутина, только не настоящая – брезгливо смахнуть и ладно – а стеклянная. Экран был разбит. Да так, как будто телефон проскакал по ступенькам не один лестничный пролет. Или вылетел с пятого этажа. Или…

- Где же я так умудрилась? В квартире? На лестнице? – задала себе вопрос девушка и поразилась: голос дрожал – только уже не от возмущения и несправедливости, а от нехорошего предчувствия.

Дрожали и руки. Сначала не очень сильно. Но после того, как телефон не подал признаков жизни – стали просто трястись. Маша бросила совершенно бесполезный гаджет на сиденье, вцепилась что есть силы в руль и осмотрелась.

Поле. За ним еще одно. Рощица. Там овраг или низинка какая-то. Лес синей лентой. И надо всем этим – бескрайнее ярко-голубое небо с редкими белыми облачками.

Места красивые, но совершенно незнакомые.

- Да где же я?

Маша бросила затравленный взгляд на телефон. Может, ожил? Может, выйдет включить навигатор? Позвонить в конце концов?

Чуда не произошло.

Второй взгляд упал на панель приборов, и руки, которые вроде бы перестали дрожать, снова заплясали по рулю.

Бензина почти не было. Маша с ужасом вспомнила, что на заправке она лишь переводила дыхание, а не заливала бак. Просто отдыхала от долгой езды. Говорила еще с каким-то типом…

- Как же так? Как же я так? Как же мне быть? Как?

Впервые в жизни Маша почувствовала себя настолько беззащитной, что захотелось упасть в обморок. Закрыть глаза, отключиться, обмякнуть и лежать вот так на сиденье, пока кто-нибудь не приедет и не спасет. Не выведет ее из этого слабого состояния. Не…

- Нет!

В самую последнюю минуту Маша поняла, что спасать ее тут некому. Куда ни кинь взгляд – пусто. Ни машин, ни людей. Хотя, там, в низинке, то ли виднелось, то ли угадывалось что-то похожее на дома.

«Точно, - девушка прищурилась, пытаясь рассмотреть домишки. - Тот дядька на заправке говорил еще про деревню. С каким-то там названием. Полозково… Полозовское… Наверное, она и есть. И близко. Доеду. А там что-нибудь придумаю. Не может же такого быть, чтобы там ни одной машины не нашлось».

Жить стало немного веселее. Даже окружающий пейзаж показался ярче. И дорога ровнее. По крайней мере, все время, пока Маша рулила к низинке, машину тряхнуло только пару раз, и то исключительно по ее, Машиной вине – хотелось добраться до деревни как можно быстрее, поэтому перед ямками про тормоз как-то не вспоминалось.

- Точно!

При виде первой же избушки Маша улыбнулась. На душе отчего-то стало легко и радостно. Хотя, что тут странного? После всех обид и тревог, после долгой дороги и усталости было приятно думать, что обошлось без серьезных несчастий. Не заблудилась, осталась одна в чистом поле, не попала в аварию. Здесь люди. Можно будет попросить помощи, поговорить, немного передохнуть.

А там, глядишь…

Девушка схватила сумку, хлопнула дверью, окинула взглядом избушку. Старенькая, низкая. Гнется к земле под темной крышей, сутулится набок. Если бы не пара раскидистых яблонь, то совсем бы завалилась. Окошки. Маленькие, мутные. А вот занавески белые, с веселыми цветами. Хозяева постарались.

«Цветы – это хорошо. Значит, и люди такие здесь живут. Хорошие, добрые», - подумала девушка и постучала в ворота.

Тихо.

Маша подождала немного и стукнула еще раз, погромче. Может, за хлопотами ее не слышат?

В ответ ни звука.

И Маша решилась. Крикнула громко:

- Хозяева, здравствуйте! Есть, кто дома?

Ответили только яблони. Зашелестели листвой, закачали ветками.

- Тук-тууук! – почти прокричала девушка.

Она занесла кулак, чтобы изо всей силы стукнуть по доскам, да так и застыла. Перед ней стояла старушка. Низенькая, под стать своей избушке, в темной кофте, длинной юбке и белом платке, из-под которого на гостью пытливо смотрели светлые, совершенно не стариковские глаза.

- Здравствуйте, бабушка, - от этого моложавого взгляда Маша почему-то смутилась. – Прошу прощения, что отвлекаю… Я приехала… Я заблудилась. Совершено случайно в ваших местах, и вот… Бензин почти закончился, а я не знаю, куда мне ехать, и…

- Здравствуй, девонька! Заходи, заходи в дом! Тут не разговаривать надо, а успокаивать. На тебе ж лица нет...

От участливого голоса и простых слов на глаза Маши сами собой навернулись слезы. Им много не надо. Пожалели и вот - задрожали на ресницах. Того и гляди потекут. Чтобы этого не случилось, девушка сделала пару глубоких вдохов и под участливое «Иди, ну, что стоишь-то» зашла - сначала во двор, а потом уже в избу.

Перешагнула порог и замерла. А как иначе если ты в другой мир попала. Всё кругом - стол под выцветшей скатертью, табуреты, полка, шкаф, древний, какой только в музее встретишь и видневшаяся из-за перегородки кровать - оказалось даже не старым. Другим. Виданным разве только в черно-белых фильмах, и то - в детстве, случайно.

- Ты, девонька, садись к столу. А я кипяточку. Чайку попьешь, хоть успокоишься. Он у меня свой, чай-то, на травах. Сейчас, сейчас...

Маша тихонько опустилась на табурет, осторожно поставила локти на стол, вздохнула. Но уже не тяжко, со слезами, а с каким-то облегчением. Пусть еще слабеньким, но и это было хорошо после всего случившегося.

Девушка провела ладонью по скатерке, смахнула пыль и опять поразилась. Пыль пахла травами. Да нет, это и были травы! Маша подняла взгляд верх и увидела десятки пучков сухих растений, развешенных на протянутой под потолком балке.

- Сама готовила! - с гордостью проговорила хозяйка, перехватив взгляд девушки. - Тут все. И зверобой, и мать-и-мачеха, и полынь, и чабрец, и подорожник... И липа есть! Все свое, с лугов... Вы в городах такого чая не видели. На вот, держи.

Старушка поставила перед гостьей тарелку с крупно нарезанным хлебом, миску с маслом и кружку.

От кружки шел пар и аромат. Травяной. Пряный. Одуряющий. Причем настолько, что у Маши закружилась голова.

- Ты пей, пей, девонька. Тебя хоть как зовут-то?

- Ой, простите! Мария. Маша, - поспешно отозвалась гостья.

Старушка кивнула, улыбнулась. Морщины у глаз собрались лучиками.

- Ну, а я - баба Маша. Можешь, так и звать. Меня так вся деревня кличет.

Маша кивнула, поднесла к губам кружку и осторожно сделала маленький - чтобы не обжечься - глоток.

Старушка была права. Такого чая Маша не пробовала ни в одном кафе. Даже самом дорогом. Даже за границей. Поэтому даже задумалась, какой у этого чая вкус.

Чай горчил. Чай был терпким. Густым. И с таким потрясающе богатым послевкусием, что хотелось наслаждаться им как можно дольше. Маша отпила еще один глоток и невольно улыбнулась от ощущения тепла и уюта. Так хорошо ей не было даже в родительском доме. Может в детстве - и то в редкие дни, когда к ним приезжали дальние родственники из древни, и тогда квартира наполнялась людьми и запахами молока, творога, сушеных райских яблок, семечек и домашнего масла.

Маша подтянула к себе хлеб, отломила кусочек и снова блаженно застыла. Это была сказка. Настоящая.

- Ммм....

Маша зажмурилась от удовольствия. И еще затем, чтобы полнее ощутить вкус хлеба. А когда открыла, то застыла немым изваянием.

Хлопотавшей старушки не было. Пропала. Исчезла и низенькая комната. Не было больше ни видавшей виды мебели, ни плитки, ни развешенных под потолком трав.

Маша находилась в просторной избе с белеными потолками, настоящей печью, широкими лавками. Не стало и стола. Того самого, за который она устроилась отдохнуть и выпить травяного чаю. Сейчас ее руки лежали не на той старенькой, хоть и чистой скатерочке, а на белоснежной скатерти, которая закрывала длинный - почти от стены до стены стол. И чего только на этом столе не было!

Маша сама для себя попыталась перечислить все яства, которые красовались перед ней, и не смогла. Всевозможные пироги, блины, запеченная рыба, мясо, птица, каши, крендели, ватрушки, кисели, овощи, свежие и моченые яблоки... К аромату съестного примешивался аромат напитков. Одним только чаем хозяйка не ограничилась.

Да и хозяйка ли?

Той старушки, что пустила в избу, не было. Вместо нее перед девушкой сидел кряжистый дед с густой бородой и кустистыми бровями, из-под которых блестели маленькие, но очень внимательные глазки. Одна рука деда также лежала на столе, а вторая по-хозяйски упиралась в бок, прямо в богато вышитый пояс.

- Здра... здравствуйте, - негромко проговорила девушка.

- И тебе поздорову, - проговорил дед густым низким голосом.

- Простите, а баба Маша... Она где?

Вместо ответа дед не спеша придвинул ближе к Маше блюдо с пирогами. Одуряюще запахло сдобой и яблоками.

Маша потянулась к пирожкам, но больше, чтобы проверить, а точно ли все происходит наяву? Может, от всех переживаний она заснула у доброй бабушки? Успокоилась после травяного чаю, расслабилась и погрузилась в сон. А там чего только не происходит?

Пирожки оказались настоящими. Мягкими. И продолжали сводить с ума нос и желудок.

- Не робей, - пророкотал дед. - Бери, на какой глаз лег, к какому рука потянулась. Своя рука - она барыня.

Маша растерялась еще больше, но под пристальным взглядом отказываться не стала. И не пожалела. Пирожок оказался настолько вкусным, что рука сама потянулась за вторым.

Фигура — это, конечно, хорошо, но от сна еще никто не поправлялся. Во сне - да. После плотного ужина. А вот от происходящего во сне - такого Маша не слышала, поэтому смело окинула взглядом стол и в считанные минуты обставила место вокруг себя тарелками со студнем, рассыпчатой, пересыпанной укропом, вареной картошкой, жареной рыбой, квашеной капустой и блинами, поверх которых матово поблескивала икра.

Полюбовалась немного и удивилась, как же здорово все это выглядело. Пусть даже во сне. «Хотя, если подумать, то чего только во сне не случается», - рассудила девушка, окончательно успокоилась и принялась за угощение.

Сидевшего напротив деда она больше не боялась, потому как теперь знала – бояться кого-то во сне глупо. Какой бы кошмар ни привиделся, ничего он сделать не сможет. А сидевшего перед ней деда даже кошмаром назвать было нельзя. Маша повнимательнее поглядела на него. Да… Дед непростой. Просто щеголь. Вон какая одежда! Один только красный пояс чего стоит! А безрукавка с узором! А рубаха! Прямо персонаж из сказки!

Маша попыталась прикинуть, сколько сидевшему напротив лет и удивилась. Прикинуть возраст на глаз не выходило. По одежде, по важности должно было быть много, но вот густые, совершенно без седины волосы, темные брови и зоркий, как будто и не человек глядит, взгляд говорили обратное.

- Нравлюсь?

- Ой! – от неожиданности девушка выронила свернутый блин, на который только что водрузила шапку сметаны.

Сон оказался странным. Очень странным.

Дед гулко хохотнул, улыбнулся в густые усы.

- Смотришь внимательно. Ну, оно и понятно – видишь-то впервые.

Маша часто-часто заморгала, пытаясь осмыслить услышанное. Да и увиденное заодно тоже.

- Не бойся, не обидим, - прогудел дед, удобнее устраиваясь на широкой лавке. – Чай, не звери какие. Это в городах ваших – что гость, что чужой человек – все едино. А мы обычай знаем. Кто к нам на огонек заглянет – всегда гостюшко дорогой. Хоть зимой, хоть летом. Вот только заглядывают не очень часто. Оно и понятно. Даль. Глушь. Разве только случайно. Жаль, жаль…

Последние слова не прозвучали. Упали тяжелыми камнями на дощатый пол. Гулко, веско. Со смыслом. Таким, что Маша передумала тянуться за вторым блином, чтобы попробовать, а как он на вкус с зернистой икрой, блестевшей на столе не хуже камня-сердолика.

Перемена в настроении была не великой, однако, дед ее заметил, усмехнулся в густую бороду, хмыкнул гулко.

- Ешь, ешь. У нас, знаешь, как говорят? В еде и труде не стесняются.

Девушка кивнула и улыбнулась в ответ. Да и чего бы и нет? Сон был странным, но интересным. Не кошмары какие-нибудь, от которых холодеет спина, а сердце хочет выпрыгнуть из груди.

- Да ты никак думаешь, что тебе все это только видится? – дед развел руками и тут же скрестил их на широкой груди, примял, придавил узоры на широких рукавах.

Сверкнули глаза из-под лохматых бровей.

- А-а… А что, нет? – только и смогла выдавить девушка.

Свет, который щедро лился в окошки, сразу стал тусклым. Воздух, где висели, перемешиваясь ароматы угощения, вдруг загустел холодным киселем, стал липким, тяжелым.

Все стало ясно, хотя что-то внутри продолжало не верить и не признавать.

- А старушка? Бабушка Марья?

- В добром здравии. Наверное, отдыхать пошла. Года-то немалые.

- А вы?

Дед убрал с широкой груди руки, подбоченился, окинул зорким взглядом избу и так же внимательно поглядел на гостью. Маша ахнула. Глаза у деда были зеленые. Как крыжовник. И яркие, словно светились изнутри.

- А вы…

- А я вместо нее. Как и положено. За хозяйством слежу. За порядком. За домом. Он же, дом-то, постоянно пригляда требует. Иначе беда.

Маша не двигалась. В голове крутилось слово-догадка, но страх мешал ей произнести его даже себе, не то, что вслух.

Да и не понадобилось. За нее это сделал дед. Приосанившись, он провел рукой по густой бороде, неспешно поправил и без того ладно висевшие кисти пояса и проговорил:

- Домовой я.

***************************************************************

Телу было мягко и тепло. Щекам щекотно. В носу тоже изрядно щекотало. Словно кто-то теплый, мягкий и шерстяной трогал лапкой, грел, убаюкивал.

Девушка открыла глаза, заморгала часто. Прямо, в полутьме, дощатый потолок. С одной стороны стена. С другой – тот самый стол. Накрытый. Можно было догадаться больше по запаху – уже немного приглушенному. Рассмотреть получше мешал полумрак. Хотя огни горели. Только не на свечах, а на палочках в каких-то подставках. Время от времени сгоревшая часть дерева падала вниз, и тогда раздавалась тихое шипение.

К этому звуку добавлялось еле различимое шуршание где-то в стороне и внизу, под полом. «Мыши», - подумала девушка. Спокойно. Паниковать смысла не было. Мышей Маша не боялась. Если она их и видела в живую, то давным-давно в живом уголке или в зоопарке. Грызуны выглядели милейшими существами, бояться которых было глупо. Еще глупее было падать в обморок от мышей нарисованных.

Мысли о мышах прервал другой звук. Над головой раздался стрекот – тихий, мелодичный. И почти сразу же ему ответил другой - уже дальше, в глубине комнаты.

- Тихо у тебя. Хорошо.

- Так и ты не на ярмарке живешь.

- Не скажи. У меня за окном то неясыть кричит, то волки воют, а то иной раз такой треск стоит, что хоть вон беги.

- Лексей сердится.

- Он. Больше некому.

- С чего только…

- Поди узнай. Еще больше лютовать станет.

- Больше…

Голоса звучали глухо, словно через одеяло. Тот, кто назвал себя Домовым, был не один. Маша тихонько, чтобы не выдать себя, чуть повернула голову, скосила глаза и замерла. Рядом с дедом сидела старуха. Неровный свет выхватывал изрезанное глубокими морщинами лицо и седые космы, которые падали на плечи.

Разговор за столом продолжался.

- …заглядывай чаще, коли любо, - проговорил дед.

- Хлопот летом много. Травы готовить-заговаривать, отвары, запасы делать. Разве зимой.

- Поклон тебе, что хоть сейчас отозвалась. Сам бы то ли справился, то ли нет. Слишком уж она слабой оказалась.

- Да чего уж…

Девушка сморщила нос. Щекотать стало сильнее. Чтобы не чихнуть и не выдать себя, задержала дыхание, насколько хватило воздуха, но в конце концов не выдержала и чихнула. Со всей силы и на всю избу.

И тут же вскочила, испуганно поглядывая на сидевших за столом. Что скажут, что сделают?

Сидеть и тревожно моргать пришлось довольно долго. Или показалось, что долго. Так всегда бывает, когда и ждешь, и боишься того, что должно произойти. Маша успела оглядеться и понять, что еще недавно лежала она на широкой лавке под шкурой – большой, пушистой. Она-то и щекотала лицо, она и заставила выдать себя чихом. Еще увидела, что вместо прежней одежды на ней длинная белая рубаха, шитая по подолу и рукавам частым красным узором.

Такой вышивки ни в одном бутике…

- Здрава будь!

- Спасибо, - растерянно проговорила девушка.

Отмалчиваться было невежливо. Да и просто хотелось понять, что происходит. То, что это не сон, Маша уже поняла. Оставалось разобраться, что же все-таки с ней случилось, где она находится на самом деле и кто эти незнакомцы за столом.

- Может, узвару?

Назвавший себя Домовым повернулся на лавке, смерил девушку пытливым взглядом.

- Можно, - отозвалась с другой стороны гостья, - Только на пользу пойдет. Или чаю. На травах.

- Не надо на травах, - проговорила Маша. - Та бабушка... к которой я постучалась... тоже меня чаем на травах напоила. И вот, что из этого вышло...

Домовой и старуха перекинулись взглядами. Быстро. Как два ножа скрестили. И вдруг принялись хохотать.

Маша не выдержала.

Обида, ненависть, злость, боль, отчаяние, страх, жалость, растерянность, напряжение – все, что пришлось пережить в последнее время свернулось в один соленый комок, подкатило к горлу. Ни вздохнуть, ни слово молвить. Мало того. Тот же самый комок вдруг оказался в глазах, защипал сильно и вдруг прорвался горькими слезами. Да такими, что попробуй останови! Маша и не пыталась. Сидела на лавке. Спина горбиком, руки на коленях, слезы градом. Текут по щекам, падают на белую рубаху, оставляют мокрые темные пятна, не дают услышать, что тихо стало в доме.

Вместо смеха голос прозвучал. Тихий, заботливый, ласковый. Как то самое одеяло, которое только недавно грело.

- Зря ты так. Думала, над тобой смеемся? Нет. С себя. А гостей мы не обижаем.

Маша подняла заплаканно лицо. Перед глазами - он. Дед в богатых одеждах. Домовой. Смотрит заботливо, жалеючи.

Девушка всхлипнула, попыталась смахнуть слезы. Только куда там! Все лицо, словно водой облито. Тут бы платок. Или полотенце.

Не успела Маша подумать, а полотенце уже здесь, на коленях. Тоже вышитое, как и рубаха, только узор другой. Петушки по краю, крестики, ромбы. Не захочешь, а залюбуешься.

Маша залюбовалась. Когда такую красоту еще увидеть придется. Водила ладонью по красной глади, водила пальцами по орнаменту, и не заметила, как слезы ушли.

А вот улыбку Домового увидела. Добрую, ласковую и почему-то грустную. Или только показалось?

- Так-то лучше, - проговорил дед. – А теперь пошли опять за стол. Чего в темном углу сидеть. Да еще в одиночку. А тут светло, угощение, сказки…

- Сказки? – удивленно заморгала девушка. – Но я ведь не маленькая, чтобы мне сказки рассказывать.

- Да что ты говоришь! – проскрежетало в ответ, и Маша не сразу поняла, что это подала голос сидевшая до сих пор молча старуха.

- Так ты что же, думаешь, что сказки только для тех, что под стол пешком ходят? – ухмыльнулся Домовой.

Маша глянула на сердитую старуху и решила промолчать. Дед ей уже почти нравился, а вот про старуху она такого сказать не могла. Худая, сгорбленная, серая кожей и с нечесаным волосом она отталкивала всем своим видом. «Склочная бабка, прямо ведьма какая-то», - решила девушка, но отказываться от приглашения Домового не стала.

Присела послушно на лавку, на другое уже место. Прежнее было занято старухой.

- Нет, - продолжал меж тем Домовой. – сказки как раз для бОльшеньких сказывают. Чтобы задумались.

- О чем? – спросила Маша.

- О чем, о чем! – проскрежетала вдруг бабка. – О жизни своей непутевой хотя бы.

Маша закусила губу. Нахмурилась. Вольготно сидевшая за столом старуха ей не нравилась. И чем дальше, чем больше. Скрипучий голос, резкие черты, лохматые брови над маленькими глазками, длинные сухие пальцы, колтуны вместо волос – все это раздражало. Причем настолько, что хотелось наговорить бабке гадостей, а то и вовсе попросить Домового выпроводить ее за дверь. Вот только что-то внутри подсказывало, что не бывать этому.

Дед, который и был настоящим хозяином, старуху выгонит вряд ли. Скорее на пороге окажется сама девушка. А покидать избу таким вот образом не хотелось.

Маша вдруг подивилась своим внутренним переменам. Еще совсем недавно в голове была одна мысль – выбраться из этого странного дома. Особенно когда дошло, что радушный хозяин и есть Домовой. Настоящий. Совершено не похожий ни на кукол-домовых в сувенирных лавках, ни на болтливого домовенка Кузьку из старого мультика. Тоже, кстати, кукольного.

Такой заполошно по избе бегать не будет. Такой САМ кого хочешь бегать заставит. Даже по потолку.

- Прямо уж непутевой. Бывает куда хуже. Хотя бы Лексея взять, - между тем говорил Домовой.

- Что мне твой Лексей! – фыркнула старуха. - У него еще так! Тьфу! Был бы хитрей, обошел бы старОго еще в самом начале!

Домовой нахмурил брови, качнул головой.

- Ты ему это еще скажи.

- Уже сказала, - не сдавалась бабка.

- Ну?

- Оглобли гну!

Старуха скрестила костлявые руки на своей впалой груди и с вызовом уставилась на хозяина дома. Маша даже испугалась. Показалось, что еще немного – и начнется драка. Если не настоящая, то на словах точно.

Ошиблась.

Домовой только тяжко вздохнул и принялся осматривать так и не прибранное угощение. Нашел глазами моченую клюкву, выудил ягодку, закинул в рот и долго морщился. Словно хотел кислым вкусом перебить услышанное. И видимо, не вышло сразу. Потому что следом последовало еще пяток ягод, и снова хозяин дома кривился, тряс головой и даже тихонько покряхтывал.

«Странно», - мелькнуло в голове у девушки.

И тут же пропало. В один миг стало не до странностей Домового, ни до собственных бед и горестей, которые хоть и отошли куда-то в сторону, но все еще томили душу, не давали забыть, из-за чего девушка оказалась в незнакомой деревне и в странной избе.

Прямо на нее смотрели темные глаза. Маша сначала даже не поняла, что глядела старуха, потому что как-то растаяла в воздухе седая нечесаная кудель, разгладились глубокие морщины, потемнели, стрельнули в стороны тонкие брови над густыми ресницами, впалые щеки округлились, налились румянцем, губы – алым соком. И не бабка уже сидела на лавке. А небывалой красоты женщина с распущенными темными косами до самого пола.

Маша ахнула. Не от красоты бледной кожи. Не от густых, невиданной вживую длины волос. И даже не от чуда, которое только что произошло. Больше всего поразил взгляд красавицы, которая возникла вместо склочной бабки. Темные, напитанные фиалковым цветом глаза вдруг стали двумя колодцами – глубокими, страшными. Но еще страшнее было то, что на самом дне клубился черный, как ночь, туман. Расползался рваными хлопьями, плескался лениво, манил, притягивал.

Словно зачарованная, Маша медленно подняла голову, чтобы было удобнее смотреть напротив, и на полных губах женщины появилась едва заметная ухмылка.

- Не балуй, - рокотнуло рядом.

И все пропало.

- А чего так? – язвительно проскрипела бабка.

- Нехорошо девочку пугать, - степенно произнес Домовой. – Эта самая голова у нее и так кругом идет. Ведь она не просто так сюда приехала. Не на пироги с ягодами.

- Да что ты говоришь! – испуганно ахнула старуха.

Слишком испуганно. Тут уж не только хозяин дома, но и сама девушка поняла, что издевается бабка. Вот только словом отпор дать не вышло – опять заблестели слезами глаза, мелко задрожал подбородок.

В сумрачной избе потемнело еще больше. Маша, которая изо всех сил старалась не разреветься, не увидела – тени в углах сгустились сразу же, как нахмурился Домовой. Сдвинул широкие брови. Посуровел.

Из-под бровей два огня – зеленых, с желтизной, злых. Того и гляди опалят. Но девушка пропустила и это. Зато сразу заметила, как переменилась сидевшая напротив старуха. Разом исчезла злость, опало показное шутовство.

- Не было лиха у твоей гостьи, - негромко и с какой-то затаенной грустью проговорила старуха. - Не хлебнула она его. Это не только мне видно. Всякому. Кто смотреть может.

Маша во все глаза смотрела на бабку, поэтому снова пропустила, что в избе стало немного светлее. Ушли, втянулись в дальние углы тени, весело затрещали лучины и даже умолкнувшие было сверчки подали свой голос. Один далеко, а другой – совсем рядом.

- Так ли говорю?

Темные глаза старухи уставились на Машу. Вонзились стрелами.

Девушка невольно передернула плечами, ответила тихо:

- Не так! Горе у меня! Жених обидел! Почти год вместе прожили, свадьбу почти запланировали, на квартиру копить думали. А он взял и к другой! И еще говорит, что это я во всем виновата…

Старуха прищурилась, ухмыльнулась криво:

- Да разве это горе? Не было его. Не знаешь ты его, девонька. Никогда не видела.

От возмущения Маша даже забыла, что только что собиралась плакать. Заморгала часто, всплеснула руками. Даже вперед подалась, чтобы ответить, как следует, но тут же напоролась на безжалостное «Не было!».

- Горе – это когда теряешь самое дорогое на свете. А ты что потеряла? Когда? Сызмальства только и были, что сытая жизнь да дорогие подарки. На всем готовом жила, что хотела, то и делала. Жених ее обидел!

Старуха криво усмехнулась:

- Не было у тебя жениха, девонька. Был бы – не глянул бы ни на одну девку, не обидел бы ни словом, ни делом. А если и сглупил бы даже в мыслях, то стоял бы перед тобой, перед родителями твоими на коленях да с повинной головой.

Еще один горький комок подкатил к горлу. И ведь что тут скажешь – права противная бабка! Сто раз права. Вот только легче от этого не становилось. Наоборот, внутри все болело еще сильнее. Ведь в душе, где-то там, на самом ее донышке, даже втайне от себя самой, теплилась слабая надежда, что ОН кинется следом! Догонит. Разыщет. Вернет. А она, Маша, конечно, простит. Как не простить. Тем более, что не виноват он. Это все паскуда Ирка подстроила.

Не побежал следом. Не кинулся. И сидит сейчас девушка Маша не в квартире, а в странной избушке с такими же странными незнакомцами и не знает, что ей делать дальше. Хоть плачь.

- Не реви, - проскрипела вдруг старуха.

Словно мысли прочла.

- Не буду, - пообещала Маша. – Честное слово.

- Глупая ты, - хмыкнула бабка, но уже без злости. – Глупая… Хотя, какой еще быть в таком возрасте. Думаешь, я была умнее? И-и…

Темные глаза под седыми космами обвели избу, поморгали на лучину и остановились на Домовом. Какое-то время девушке казалось, что они общаются друг с другом. Без слов. Взглядами. Напряженным, настороженным – старухи и печальным, глубоким – Домового.

- Ну, что ж, - наконец нарушил молчание дед с печальным вздохом. – Рассказывай. Сказки все любят. Может, и тебе, Айга, легче станет.

- Спасибо, что имя вспомнил. Давно уже так не величают. А вот тогда, поздней весной, это имя звенело по всему лесу.

БАБА ЯГА

- Так и сказал, что не будет. Еще сказал, что я сам должен понимать, почему.

Парень нахмурил светлые, выгоревшие на солнце брови и принялся щипать себя за тонкий ус. Рассказывать о недавнем разговоре с отцом было неприятно, все равно что признаваться в слабости.

Но и как не рассказать, если на тебя смотрят пытливые глаза, горят темным огнем, заглядывают в душу – что там? Как там? Еще немного и спросят, что же делать? И это будет еще хуже.

- Так что же делать?

Темный огонь в фиалковых, ни у кого таких в деревне не было, глазах сменился растерянностью. Неужели люди не понимают, что делают? Неужели не видят, что парень и девушка хотя просто пожениться? Создать семью. Честь по чести обойти свадебный костер, поклониться реке, подарить ветру яркие ленты, а земле горсть зерен и сушеных ягод?

- Вот так и знал!

Парень даже не понял, что проговорил эти слова вслух. А девушка на них даже внимания не обратила. Какие слова? Тут не говорить, тут делать надо! Вот только знать бы, что…

- Что же делать?

Дрожащие пальцы вцепились в косу и тут же выпустили. Хотели взлететь птицами, лечь на плечи парня, но сразу же опустились.

- Значит, не согласился отец.

- Говорит, не бывать тому, чтобы пришлых в семью брать. Да еще залесских.

Темные огонь в глазах полыхнул с новой силой, вспыхнул злобно. Сжег бы, если бы не ресницы. Опустились на миг черными стрелами, сбили опасное пламя и вновь поднялись чуть ли не до бровей.

- Пришлые? Так твои говорят? Ну, знать, память короткая, если забыли, что мой покойный батюшка отсюда, из полевских, будет. И что привел он мою мать не силком. Она сама за ним пошла после того, как он ее от смерти спас, из топи вытянул.

Парень только рукой махнул, мол, кто не знает-то? Уж сколько лет никто не дивился ни на иссиня-черные волосы спасенной от верной гибели женщины, ни на ее темные, словно лесное озеро, глаза. Привыкли. Даже то, что держалась опричь, хоть и не сразу, не вдруг, но приняли. А уж дочку, которая тут народилась, вообще за свою считали. Тем более, что лицом она удалась как и все полевские. Разве что глаза от матери перешли.

- Значит, нет…

Девушка невольно сделала пару шагов назад, но тут же, спохватившись, опять метнулась к парню. Тонкие пальцы в рукав вцепились, темные глаза – в лицо заглянули.

- К Камню идти надо!

Теперь уже парень хотел отшатнуться. Помешали ткань, что была в руках у девушки, и стыд, что она подумает. Такие слова белым днем произносить не след, а тут под вечер!

- Да ты в своем уме, Айга! - только и вымолвил.

- В своем! – горячо зашептала девушка. – Ум-то как раз и говорит, что без этого не бывать нам вместе. Ты против отцовской воли не хочешь идти, я за позором и осуждением следовать. Ведь еще немного – и все откроется. Не знаю, как это еще моя мать не догадалась. Но скоро не только она – все знать будут. Что тогда делать будем?

Лицо парня из задумчивого стало растерянным. Что делать… Наделали уже. А все весна. Ударила в голову теплым ветром, закружила до поры, позвала за собой.

Теперь вот мучайся.

- Может, - вдруг выдавил парень негромко, - может, сходить к Выхочихе? В Дальнюю балку? Далеко, конечно, но…

Темные глаза Айги стали почти черными, жесткими, злыми.

- Ты, что же, убить его хочешь?

- Я?

- Или ты, Войта, не знаешь, что Выхочиха делает? Или не слышал, что потом с девушками творится, после ее наговоров и отваров? Или от меня задумал избавиться?

Айга уже не говорила – шептала. Горячо, злобно. Как будто уже видела перед собой низенькую, словно прижатую к земле, тетку с вечно красными, будто распаренными руками и хитрыми глазками на полном, плоском, словно блин, лице.

Жила Выхочиха на отшибе, на людях появлялась редко, ничего дурного напоказ не творила, но всякий знал, что именно она может помочь глупой девке скрыть стыд. Откуда это было известно, оставалось загадкой. Про дела Выхочихи молчали все. Никто никогда не видел, чтобы к ней подходили. Даже на праздниках. Даже здоровались издали - и то через раз. Резко, отрывисто, на ходу, чтобы баба не успела повернуть свое плоское лицо. И при этом - знали.

- Так ты мне К НЕЙ велишь пойти? CАМ отведешь? – шепот становился все тише, а глаза все злее. – Или будешь несколько месяцев уговаривать своих родителей испечь свадебный каравай? Так пока они это сделают, меня туже из деревни прогонят! Ты этого хочешь?

- Меня виноватым ставишь? Как будто сама не шла в лес, не искала встречи. Так получается?

Слова вырвались сами. Сухие, колкие. Хлестнули по девичьим щекам, облили густой краской. На миг Айга даже дышать перестала. Такое услышать! И это после всех слов – красивых, ласковых, какие только можно услышать от любимого.

- Вот заговорил как. Сам додумался или подучил кто?

Парень только рукой махнул, понял уже, что зря озлился. Хотел было виниться, только Айга нахмурилась сурово, головой покачала.

- Хорошо, если не сам. Ладно, Войта. Сейчас не об этом – о другом думать надо. Не к Выхочихе идти надо, к Камню.

- Туда только волхвы идут, и то, если большая надобность! Остальным дорога заказана. Да и где та дорога, тоже лишь волхвы знают, – проговорил парень.

Айга только глаза прищурила.

- А вот моя мать про Падун другое рассказывала.

- Падун?

- Это у вас его просто Камнем кличут. А у дремовичей он Падун. И у их соседей залесских тоже так зовется. Потому, что знают – давно, когда мир еще только зарождался, темная сила отбила часть луны. Хотела совсем разбить, но молодые Боги укрыли ночное светило, окутали тьмой – только один тонкий серпик остался. Вот только полностью волчье солнце спасти не удалось. Часть его упала на землю да так здесь и осталась. Одни говорят, что Боги хотели вернуть осколок обратно, но не нашли. Другие, что намеренно решили хранить его здесь. Но все в одном сходятся. В этом осколке заключается великая сила. Могучая. Дикая.

- Поэтому никто, кроме волхвов к Камню и не ходит, - проговорил Войта, вытирая рукавом выступивший на лице пот – понял уже, к чему клонит Айга, догадался.

- У вас не ходят. Потому что хилые и воле своей слабину давать привыкли, - хмыкнула Айга. – Или потому, что забыли, что тот, кто придет к Падуну и самое заветное свое желание скажет, получит все в тот же миг.

Тут настал черед парня усмехаться:

- Если бы так было, то к Камню давно бы хожая тропа вела. А так попробуй его отыщи!

Девушка скрестила руки на груди, склонила к плечу голову, проговорила негромко:

- Да если бы Падун все желания исполнял и на все вопросы ответ давал, то зачем бы тогда волхвы понадобились?

От услышанного парень только что в сторону не метнулся. Удержало то, что потом ему проходу не будет от Айги. И хорошо, если она про тот случай умолчит и не скажет никому. А ведь может. И раньше была остра на язык, а как дело до ЭТОГО дошло, так совсем дикая стала – того и гляди лесной кошкой обернется, кисточки на ушах вырастут!

Девушка, однако ж, испуг заметила. Вот только на смех поднимать не стала. Вместо этого погрустнела. Затуманились темные глаза. То ли печалью, то ли обидой. Поди пойми в наступающих сумерках.

- Дорогу я знаю. Мать сказывала. Вот только не знаю теперь, что делать…

Слова были негромкие, быстрые. Не слова – ручей, частит по камням, перекатывается. Войта подошел ближе, понял, что сейчас самое важное прозвучит.

- В другой раз я бы тебя попросила пойти, - продолжала девушка. – Никто и хватиться бы не успел. А если бы и просил кто, так можно охотой отговориться. А посте нынешнего разговора даже не знаю. Хоть самой иди.

Пришел через краснеть парню. И куда гуще, чем совсем недавно Айга. Дело ли! Девка его за немощного или негодящего принимает! Несмышленыша глупого, который со страху не может и шагу ступить!

- Ты что говоришь, Айга!

- Говорю, что назад сдать можешь.

- Не бывать такому!

Сторожкие, внимательные глаза девушки чуть смягчились, потеплели. А потом и совсем ласково смотреть стали, когда сильные руки легли на девичьи плечи, притянули к себе, обняли.

- Сам пойду! Попрошу! И чтобы отец упираться перестал, и чтобы жизнь была счастливой, и чтобы…

- Здоровья ЕМУ не забудь, - перебила Айга и, вдруг вскинув голову, поспешно спросила: - Или нам двоим пойти? И идти легче, и просить вернее. Там уж точно все исполнится.

Парень мотнул головой. На эти слова даже «Нет!» говорить не хотелось. Но на всякий случай приготовился объяснять, почему должен идти один. Вот только спорить не пришлось. Айга выглядела довольной и счастливой. Только недавно сердитый голос звучал теперь тихо, мягко:

- Много я всего наговорила. Но это больше со страху. Как узнала про НЕГО, так все вокруг другим стало. Не знала, что так бывает.

- И ты меня прости, - парень еще крепче прижал к себе Айгу, ткнулся в блестящие волосы, вдохнул запах полыни. – Нехороший получился разговор с отцом, вот и продолжилось все так... А к Камню пойду. Завтра же. Скажусь охотой, а дальше – куда укажешь.

Девушка вывернулась из теплых рук, вскинула голову, снова глянула - зорко, внимательно.

- Смотри ж! Идти будешь три дня и все на закат. Потом покажется горелище. За ним топи. Там моя мать погибала, но отец услыхал, хоть и далече был, спас. Так вот. Обходи все это место по кочкам, где рывьян растет. Он всегда выбирает места к твердой земле ближе, поэтому утонуть не бойся. За болотом сворачивай и начинай искать знаки. Камни, зарубки, отметины. Волхвы и ведуны на пути к Падуну их всегда оставляют. Что означают, только им ведомо. Другим это и знать не надо. Ты. главное, иди. Там уже и пролесина начнется, и река зашумит, и Падун покажется.

- Так говоришь, как будто там сама бывала.

Айга пожала плечами:

- Мне мать не раз сказывала. Как будто знала, что пригодится. А, может, о чем-то и догадывалась. Не зря же здесь про залесских говорят, что они с нечистью знаются. Оттого и набрались от них всего. Так ведь толкуют?

Войта фыркнул, вот только не весело. Не все полевские говорят так про залесских, как Айга сказывала. Многие – да хоть и отец Войты - считают, что дремовичи и есть нечисть, похлеще Лесного хозяина или Болотника какого. Про тех хоть молва идет, а эти каким обычаем живут – никто толком не ведает. Может, и вовсе оборотни. Рыщут там у себя за лесом – поди разбери!

- …правда же? Так? Чего молчишь?

Айга нетерпеливо дернула парня за рукав. Тот очнулся, но отвечать не стал. И так все яснее ясного. К Камню, так к Камню. Тут уже не только про его с Айгой речь идет. Кроме их жизней уже третья есть. Появилась вот. В свой час и на свет напросится.

- Не об этом думать надо. Что попросить, чтобы уж точно сбылось? – проговорил Войта.

- Нечего думать, - уверенно произнесла Айга. - Проси, чтобы мы поженились. Чтобы твой отец отступил, чтобы деревня приняла. Чтобы здоровеньким родился – тоже проси.

- Сделаю, - тряхнул кудрями парень.

Хотел что-то еще добавить, но тут в стороне послышался неясный звук. То ли по роще кто-то шел, то ли зверь неосторожно наткнулся на сухую ветку. На всякий случай Айга вывернулась из теплых рук, отстранилась. Не гоже раньше времени кому-то на их счастье смотреть. Так и сглазить можно!

Парень и девушка притихли, прислушались. Тишина. Разве только птица какая перепорхнет наверху, глянет вниз, пискнет удивленно: ка можно так долго стоять на одном месте?

- Ладно, - нарушила тишину Айга, - давай прощаться. Утром не приду. Не хочу, чтобы мать заметила и что-то свое надумала. Дорогу-то запомнил?

- Что там помнить!

- Тогда ладно. Гладкой лентой тебе дорога. Возвращайся только…

Не договорила Айга. Дрогнул голос, запнулся, на глазах слезы выступили. Вздохнула только, прижалась к парню и отступила, чтобы дальше слабину не показывать.

Войта поглядел вслед угрюмо, нахмурился. Гладкое чело изменили три борозды. Это на словах все легко получается. На деле совсем другое выходит. Даже если про это дело раньше думать начал. А про Камень речь только сейчас зашла, да повернула круто. Идти придется. Не куда-нибудь – в заповедное место. И просить. Самому! На будет рядом ни волхвов, ни советчиков.

Парень вспомнил суровое лицо отца, резкий отрывистый голос. Айгу. Тонкую, темноглазую, быструю, ласковую. Втянул шумно воздух и вдруг вскинул решительно голову, ухмыльнулся сумеркам:

- А вот и пойду! И попросить не побоюсь! Поглядим как меня Падун встретит!

Развернулся, пошел другой дорогой в деревню, даже не заметив, как над головой испуганно вспорхнула мелкая птаха да испуганно закачались, залепетали листья на ветках.

Ночь для Айги прошла плохо. Сна не было. Вместо него мысли – тяжкие, смутные. Вместо отдыха – маята одна. До самой зари промучилась на лавке. То ей хотелось увидеть Войту, то пойти с ним – хотя бы до хоженых тропок. А ведь можно и к самому Падуну…

- Что с тобой? – подала голос мать, словно почуяла что-то. – Болит что?

- Не болит, - поспешно отозвалась Айга и затихла: не хватало еще, чтобы мать о чем-то догадалась.

Позже узнала девушка: ушел Войта. Сказался семье, что на охоту, и отправился в лес.

С этого времени наступили для Айги долгие дни. Как только всходило солнце, начиналась пытка. Время тянулось густым медом, застывало смолой на деревьях. Не подогнать, не поторопить. Ночами было чуть легче. Можно было забыться – пусть ненадолго, пусть самую малость.

Пробовала Айга делом заняться – работа валилась из рук. Пыталась не думать – не получалось. Летели мысли вслед за Войтой, на лесные тропы, по болоту, туда, где лежала окаменелая Сила.

Только три дня прошло, а уже истомилась девушка, извела себя думами, извелась вконец. Потускнели глаза, ввалились, слились с темными тенями. Того и гляди скоро сама тенью станет.

Может, так оно и случилось бы, если бы не мать. Приступила к Айге, глянула строго, потребовала ответа. Не хотела девушка признаваться, но как тут не сказать. Ведь не чужой человек. Мать. Знала Айга, что случись что, никто кроме нее на помощь не придет, никто не пожалеет.

- За семью, значит, пошел просить, - проговорила мать. – Всех троих с отцом своим примирить хочет.

- Троих… Так ты и про ЭТО знаешь? – еле слышно произнесла Айга.

Мать провела широкой ладонью по волосам дочери, произнесла задумчиво:

- Что не знать-то? Сама тебя под сердцем носила. Ладно.

Радоваться бы Айге, да только ухнуло сердце при этом «ладно», покрылось холодом. Почуяло – непростыми дальше будут слова. Опустилась на лавку девушка, застыла, смотрит на мать, словно впервые ее видит. А ведь такой точно – впервые. Черные глаза на гладком, с широкими скулами лице, смотрят отрешенно. Всегда гладко зачесанные волосы распущены – змеятся по спине, по узким, но сильным плечам, падают до пояса. Тонкие губы шевелятся, только слов не разобрать.

- То, что решили помощи просить у Падуна, а не у Выхочихи – это хорошо. Только зря мне раньше об этом не сказали. Указала бы, как к нему быстрее добраться. И как просить по-настоящему – тоже научила бы.

Большие глаза Айги стали еще больше.

- Так дорога не через лесное болото идет? До которого надо пройти через горелый лес? Ведь ты сама говорила!

Внутри все похолодело. Вскочила Айга с лавки, хотела вон из избы бежать – догонять, останавливать, возвращать назад, только мать не позволила. Схватила дочь сильной рукой, усадила обратно, а сама на пол села – напротив. Широкие ладони на коленях, глаза с прищуром. Вот только не на дочь смотрят, а словно сквозь нее, и что видят – не понять.

Когда же заговорила мать, Айга и вовсе растерялась. Вроде родной, знакомый голос, а звучит иначе. Словно со стороны слова слышатся. И еще травами запахло. Только не теми, которые на лугу растут и под солнцем греются, а теми, что в лесу к корням деревьев льнут, прижимаются пугливо да к свету тянутся.

- Падун – это не просто камень. Зря его здесь так называют. Это место. Особое. Заповедное. Тайное. И дорога к нему не так легка, как кажется.

- Но ты же сама говорила, как дойти!

- Говорила. И от слов своих не откажусь. Путь верный. Но вот пройти его сможет не каждый. И не потому, что края дикие. Не потому, что с болотом договариваться придется. Не потому, что горелище мороком обернуться может. Это еще ничего…

Айга застыла немым изваянием. Сказала бы, только язык к небу прилип. Да и слова все пропали разом. Только и оставалось, что слушать мать. Да и точно ли мать? Сидела перед девушкой незнакомая женщина – сильная, властная, с гордой осанкой и диким огнем в черных, под нависшими веками, глазах. Если бы не была Айга так напугана, то поняла бы, почему отец Войты противится свадьбе. За семнадцать лет женщина, которую привел местный парень, так и не стала своей. Более того – не старалась стать. Но самое главное – вольно или нет, но передала своей дочери не только кровь дремовичей, но часть своего дикого нрава.

И хорошо, что только часть! Если бы весь перешел, то не сидела Айга в избе, а уже сама бежала к Падуну! Или вообще ушла бы из деревни. Дремовичи – они такие.

- Дорогу к Падуну я тебе верно рассказала. Все так. Но пройти ее до конца можно только тому, кто душой чист и сердцем тверд. Слишком уж много ловушек.

- Болото?

- Болото – это еще ничего! Хотя и оно увести с дороги, погубить может. Если бы не твой отец, то я бы там навеки осталась. И ведь не к Падуну он шел, не счастья искал.

- А что может погубить?

Взгляд матери пригвоздил Айгу к лавке. Не глаза – а две стрелы. Тяжелые, острые.

В избе повисло долгое молчание. Потом мать гулко хлопнула себя ладонью в грудь, туда, где висели, поблескивая медью, обереги.

-Что? – не поняла Айга.

- Совесть, - прозвучало отрывисто. – Сердце. Помыслы. Все, что здесь есть.

Девушка бросила быстрый взгляд на дверь, но мать заметила это, нахмурилась.

- Предупредить хотела? Поздно. И не к чему это. Тому, кто к Падуну решил идти, про то даже наперед говорить нет пользы. Не поверит человек, что не дорога – сам Падун его проверять будет. Не с силой, а с сердцем говорить станет. Про это только волхвы и ведуны знают, но здесь они все больше молчат. Разве что там, У НАС, правду услышать можно.

Пришла пора Айге глаза щурить:

- И верно, не всем, эту правду говорят?

Мать довольно хмыкнула, блеснула мелкими зубами.

- Верно. Если только по праву и по крови, как мне – дочери волхва. Не было у моего отца сыновей – меня хотел ведуньей сделать. Вот только считал, что к моим силам подмога нужна. Поэтому и отправил к Падуну. Рассказал все, как есть. Только…

Мать еле слышно вздохнула. Черный огонь в глазах заволокло сырым туманом.

- Только не смогла я дойти. На полпути выведал Падун, что я хочу не просто хвори лечить, а хочу подчинить себе силы огня, воды, земли и ветра. Как это волхвы делают. Но не для блага людей, а для того, чтобы стать самой сильной на много дней птичьего перелета. Не по мне было, что не проходят женщины посвящения, не пляшут у священного костра, не заглядывают на много дней перелета в прошлое или будущее. Сама хотела волхвом стать.

- Ты???

Мать усмехнулась. Грустной получилась эта усмешка.

- Я. Да я. Если бы тогда в моей голове было больше ума, я бы испугалась даже мыслей о могуществе, - мать склонила голову набок, словно прислушалась к тому, что произошло давным-давно.

- Ума не оказалось. Страха тоже. Я шла к своей цели так, как охотник идет за редким зверем, и не собиралась останавливаться. Меня остановил ОН. Сначала уговаривал. Просил одуматься. А потом убить решил.

- В болото ты попала не сама? – догадалась Айга.

Мать чуть приподняла руки и снова пустила на колени. На указательных пальцах блеснули широкие кольца с черными камнями – знаком особого рода. Рода волхвов.

- Падун забросил меня туда. Потом я удивлялась, как я смогла уйти с верной тропы на топи. Как вообще в том месте появилось болото, которое должно было быть в другой стороне. Почему я сразу оказалась в самом гиблом месте… Потом. Через несколько дней. Может, даже и здесь. Но сначала была топь. Смерть. И кошмар, который тянул меня вниз.

Айга задумчиво потерла ладонью лоб, медленно поднялась с лавки и принялась медленно расхаживать из стороны в сторону. Остановилась у печи, повернулась к матери, которая продолжала сидеть на полу.

- Но ведь не погубил же!

Мать заговорила не сразу. Долго смотрела куда-то в одну точку, кивала головой. То ли рассуждала сама с собой, то ли пыталась подобрать нужные слова. Когда же заговорила, голос ее прозвучал еле слышно и с заметным ДАЛЬНИМ говорком, как будто она только что оказалась в этих местах.

- До сих пор не знаю, что меня спасло. Мои слезы? Мои крики? Или то, что твой отец случайно перепутал тропу и оказался рядом? В любом случае, без Падуна не обошлось.

- Падун услышал твои мысли. Увидел, что там нет места власти. Понял, что ты изменилась, и послал к тебе на выручку человека, - проговорила Айга.

Мать тяжело поднялась на ноги. Не от возраста и хвори. На плечи давило давно пережитое. Внимательно посмотрела на дочь. Усмехнулась еще раз, но уже про себя. Полевская порода дала о себе знать. Нет ни узкого разреза глаз, ни черного блеска волос, ни широких скул. Но не смогла разбавить сильную кровь дремовичей. Да не простых дремовичей, а тех, в чьих семьях искони передавалось ожерелье волхвов. Самым лучшим.

Не силой передавалось. Нет. Ценилось другое.

Мать еще раз окинула дочь взглядом и почему-то испугалась. Впервые за долгое время. Страх, похожий на тот, который накинулся на нее в болоте, холодным кольцом сдавил горло. И совсем уж впервые пришла мысль, что Айга и Падун каким-то образом связаны.

Или это ее кровь дает о себе знать?

Женщина сгребла в горсть все висевшие на груди обереги, зашептала тихие слова над узорами из меди и кости, подула на четыре стороны и только тогда перевела дух. Недавнее наваждение ушло. Как и не было вовсе. Осталась только она и непривычно мрачная Айга.

Еще мрачней стала, когда еще день миновал. Вроде нет причины, а под сердцем начало ныть, особенно к вечеру. Тяжело было и на душе. Айга, как могла, гнала плохие мысли, как умела, занимала себя работой. Помогало плохо.

На исходе последнего дня Айга начала метаться. Хорошо, что не на людях. Там она держалась. А вот дома то бегала из угла в угол, то застывала сторожким зверем, а то начинала бранить себя, что не пошла вместе с Войтой. Правда, иногда и ему перепадали сердитые слова. Ведь знает же, что она беспокоится, что все глаза проглядела на улицу, что уже устала украдкой выходить на взгорье, откуда хорошо виден лес. Мог бы и поспешить!

Или…

Здесь мысли Айги обрывались. Разлетались пугливыми птицами. Думать о плохом не хотелось. Известно же: про беду подумай – она и появится. Но с каждым часом становилось все тяжелее. Не помогали даже слова матери. Да и не слышала их Айга. Что мать? Все, что смогла, она сделала.

Следующий день Айга не помнила.

Память стерла рассвет на взгорье, долгое ожидание, долгую дорогу домой, тревожный взгляд матери. Весь день светило солнце, но перед глазами девушки стелился туман. Рваные клочья медленно ползли друг за другом, закрывали привычную жизнь, хоронили надежду. Закрыли бы и вовсе весь белый свет, но тут очнулась Айга.

Загорелись диким огнем темные глаза, и сразу пропал туман, разлетелся по ветру. Да и как не гореть, если стало понятно, что нужно делать.

Мать без слов поняла, что у дочери на уме. Приказала строго-настрого:

- И думать не смей!

Кивнула Айга, потупилась, скрыла огонь за длинными ресницами. Улыбнулась про себя, когда мать вздохнула с облегчением, убедилась, что та не следит за ней больше, и сбежала. Не просто в лес. Не просто за Войтой. Айга знала, что ее ждет одна дорога. Туда, где находился заветный Падун.

Лес просыпался неохотно. Лес досматривал ночные сны: жуткие, наполненные шорохами зверей, тревожными криками птиц. В снах кто-то постоянно шуршал листвой, бегал по веткам, гнался по земле, забивался в норы, запутывал следы, следил, рвал на части. В снах был свой мир. Он жил отдельной, особенной жизнью, и там не было места ничему, что могло бы изменить его или помешать.

Лес не хотел просыпаться. Если бы не первые лучи солнца, которые высветлили темную макушку, не первые крики птиц, он продолжал бы спать и дальше. А так…

Но все же ему, мрачному, могучему, пришлось подчиниться неведомой силе и начать выбираться из такого приятного, такого привычного сна, стряхивать сонное оцепенение, уговаривать себя радоваться новому дню. Поэтому лес печально вздохнул и приготовился просыпаться - следовать неизменному правилу. Но почти сразу почувствовал, что что-то пошло не так.

Изменилось.

Лес загудел, смахнул с себя остатки сна и удивился. По еле приметной тропе спешила девушка, и по ее шагу, по ее взгляду было понятно, что не за грибами пришла, не ягод ищет.

Да и какие грибы-ягоды в предрассветных сумерках, которые в здесь, под раскидистыми кронами, больше походят на ночь?

И точно. Не за грибами, не за ягодами шла Айга. Торопилась прийти к заветному месту. И не за помощью спешила. Хотела знать, что стряслось с ее Войтой. Почему не вернулся в условленный срок? Где задержался? Или же…

От плохих мыслей продирал мороз. Айга отмахивалась от них, старалась не думать, гнала прочь, но, как назло, они настырно лезли в голову. Одна другой страшнее. В них Войта то тонул в болоте, то, обессиленный, падал перед стаей волков, то умирал от проклятия волхвов за то, что самовольно решил пойти к Камню.

И ведь все по ее вине!

Это она, Айга, придумала идти к Падуну. Она посоветовала просить помощи. Лучше бы…

Девушка резко остановилась. Вздрогнула. А что лучше? Лучше было бы пойти к Выхочихе? Или оставить все, как есть, чтобы всю жизнь ей и ребенку слышать колкие слова?

Растрепанные волосы закрыли лицо. Айга наскоро смахнула их за спину, привычными движениями стянула косу. Так-то лучше. Огляделась, прислушалась – больше к себе, чем к лесу. Лес не пугал. Здесь Айга всегда чувствовала себя хорошо, как в родной избе. Даже в детстве не страшилась заходить дальше, чем разрешали. И всегда больше остальных приносила лесной ягоды.

Вон тропка. Приметная, хожая. Оно и понятно. Люди ей часто пользуются. Это потом она почти пропадет, спрячется, затаится в лесной земле, потому что не хотят там ни охотники-звероловы, ни лакомые до ежевики с голубикой девки. Туда, кроме Айги, наверное, и не заходил никто. А еще дальше даже она не бывала. Слышала только, что места там совсем дремучие.

- Ну, что ж. Тогда слышала, а теперь пришел час самой посмотреть, - проговорила вслух Айга.

Только сказала, как пронесся легкий ветерок, закачалась, закивала листьями разрыв-трава, а высоко над головой мелькнуло что-то темное. Только задумалась Айга, что бы это могло быть, как совсем рядом ухнула неясыть, а из-за векового ствола показался незнакомец. Сделал пару шагов и остановился.

Невысокий, крепкий, кряжистый. Закутан в длинный кафтан. Да какай! Одна половина мехом отделана, другая мхом подбита. Но еще удивительнее были глаза. Смотрели на Айгу два зеленых огня, без слов выпытывали, что ты тут, девица, делаешь, почему зашла так далеко без спроса и без разрешения?

По этим глазам и по чудной одеже поняла Айга – не человек перед ней. Сам Лесной хозяин к ней вышел.

Поклонилась девушка ему низко, заговорила вежливо, как и полагается:

- Уж, прости, хозяин, что самовольно зашла в твои владения. Моя вина. И не спросилась, и подарка не оставила. Вылетело из головы все. Спешу своего любимого искать. Давно уже пошел он к Падуну, давно и вернуться должен был, а до сих пор нету.

Зеленые огни над заросшим темной бородой лице стали меньше, словно прищурился Лесной хозяин, еще внимательнее стал смотреть на девушку. И было в том взгляде – не разобрать. Вот только не собиралась Айга ломать голову над этим, все думала, как бы быстрее дойти до заповедного места. Говорила, как есть, что на сердце было:

- Говорят, показываешься ты неспроста. Или наказывать станешь, или уму-разуму учить. Твоя воля. Наказывай. Только сперва дай мне моего Войту разыскать, узнать, живой ли.

Сказала, вскинула подбородок и застыла. Темные глаза против зеленых огней. Был бы кто рядом, решил бы, что показалось. Стоят друг против друга девушка и Лесной хозяин, смотрят пытливо. Вот только не было никого.

Не один раз успела проскочить по деревьям осторожная белка, не один раз перепорхнули вверху птицы, а девушка и Лесной хозяин все смотрели друг другу в глаза. Словно разговор вели.

И верно думал Лесной хозяин, что не было еще никогда такого, чтобы кто-то из людей вот так запросто говорил с ним. Чтобы смотрел в упор без страха. Чтобы ждал ответа. И ведь не ведун. Не поживший муж. Не охотник. Девка, которой бежать бы с визгом отсюда подальше или поклоны бить. А еще лучше – вовсе не заходить далеко. Но поди ж ты. Не только забрела, но еще и стоит в десяти шагах и даже страха нет на лице.

Диво.

Прав был Лесной хозяин. Хорошо разбирался в людях, хоть и не водился с ними. Выходил к ним редко, и то затем, чтобы кого проучить, кого выручить, над кем пошутить, покуражиться. Не боялась Айга Лесного хозяина. Другой был страх. Посильнее. Боялась она, что не увидит больше Войту, не узнает, что с ним случилось. И не потому, что не сможет дойти, куда задумала. В дрожь бросало другое. Что не даст ответа осколок волчьего солнца. Как ни проси.

За такими мыслями не сразу заметила Айга, что заговорил Лесной хозяин. А когда очнулась, поняла, наконец, увидела, что по-хорошему смотрят на нее зеленые огни, и нет в них ни зла, ни плохого умысла.

- Люди здесь считают, что чужая кровь к беде да худу. Сама, поди, знаешь. А вот то, что здесь, считать забывают, - Лесной хозяин ткнул себя кулаком в грудь, вздохнул протяжно и продолжил: - Вот и выходит у вас, людей, жизнь, как коряга лесная. Кривая, тяжелая. Ни поднять, ни обойти…

Хотел еще что-то сказать, но передумал. Потоптался на месте, поскреб заросшую щеку и вдруг так хлопнул в ладоши, что гул по лесу пошел. Пискнула от испуга вверху любопытная птица, рявкнул от неожиданности в чаще сторожкий зверь. Забегало, заметалось по лесу эхо.

- Ишь ты! – восхищено развел широкими рукавами Лесной хозяин. – Не сдалась. Не отступила. Значит, и Войту своего найти сможешь. Видел я, как он в мой лес заходил, пропустил беспрепятственно. Да и как не пустить, если раньше плохого за ним не водилось.

- А дальше? – перебила Айга.

Лесной хозяин нахмурил черные брови, но сердиться не стал. Понял, почему торопит его девушка.

- Дальше оставил его на тропе. Той, что ты идешь. Больше ничего сказать не могу.

Айга поклонилась низко:

- Спасибо тебе, Лесной хозяин! Не держи зла, что не уважила, без каравая зашла в твои владения. Вернусь – вину заглажу!

Поклонилась еще раз и бросилась вперед чуть ли не бегом. Только мелькнула в воздухе растрепанная коса да темный от росы подол. Даже не оглянулась ни разу. А если бы и глянула назад, то все равно никого бы не обнаружила. Не было уже Лесного хозяина. Как и не появлялся. Только неясыть сидела на ветке дерева, крутила круглой головой. То ли дивилась чему-то, то ли предупредить хотела – не разобрать.

А Айга все спешила. Сначала изо всех сил, но потом одумалась, сбавила шаг. Лес – не дорога, не поле. Напрямик не помчишься. Под ногами ямы, коряги. Того и гляди – поранишься. Над головой ветки. Тянутся, норовят зацепить растрепанные волосы, хлестнуть по лицу. И кругом – куда ни посмотри – деревья. Высокие, темные, мрачные. Лишь изредка мелькнут между огромными стволами молодая поросль, повеселит взгляд и снова спрячется.

Пришлось Айге и останавливаться, давать отдых гудевшим ногам. Есть не хотелось. Из дома девушка прихватила краюху хлеба, но так и не достала ее из дорожной сумы. Хватало ягод, которые попадались на пути. Да и роднички встречались часто. Да так, что даже занятая своими мыслями Айга подчас удивлялась. Только захочется пить, а лесной ручеек тут как тут. Бьет у корней векового лесного жителя, журчит, дразнится.

Как ни вынослива была Айга, но к вечеру стала уставать. И бояться. Не бывало еще такого, чтобы она на ночь в лесу оставалась. Это мальчишки сызмальства при отцах-охотниках в лесу ночевали. А вот девчонок никто не пускал. Не дело это – дрожать им, когда над головой нависают темные кроны и вдалеке слышен волчий вой. От отца как-то слыхала, как нужно себя в лесу вести, но только когда ж это было! Уже и вылетело из головы, что следует делать, чтобы переждать темноту, как уберечься от опасного зверя. Знала только, что костер в лесу зверей отпугивает. Вот только попробуй его разожги, когда у тебя ничего сподручного нет!

За этими мыслями вышла Айга на проплешину. Небольшое такое место, где ничего не хотело расти. Даже козлиная колючка – и та жалась к краю, старалась отодвинуться подальше. Верно, не нравилось ей здесь быть, хоть и солнца на поляне днем хватало – не застилали его высокие деревья. Хоть и неприхотлива была, но не желала жить там, где много лет назад огонь уничтожил часть леса. На всей поляне был только явор. Огромный, могучий. Да и тот не тянулся к небу, а лежал поперек проплешины.

Измученной, усталой от долгой ходьбы и невеселых думок Айге не было дела гадать, что стряслось с огромным деревом. Мало чего в лесу происходит! Лесной хозяин для этого есть. Пусть разбирается. А ей отдохнуть бы только, сил набраться, чтобы дальше идти.

Примостилась Айга на широкую ветку, прикрыла глаза и чуть не свалилась на землю. От явора шло тепло. Но не то, которое бывает после жаркого летнего дня, когда солнце нагревает все кругом, что не успело укрыться от его лучей. Нет. Тепло было живым. Таким, каким оно могло исходить от живого существа.

Девушка осторожно провела рукой по стволу, замерла, прислушалась. Может, все же показалось? От усталости чего только не помстится. Но нет. Явор был теплым, даже горячим, словно под корой, где уже давно перестали течь соки, пульсировала кровь.

Кровь!

От страшной догадки похолодел затылок, а сердце заскакало испуганным зайцем. Того и гляди из груди выпрыгнет.

Как же она сразу не поняла! На поляне, от которой шарахался даже неприхотливый кустарник, лежало не просто поваленное дерево. Явор! Могучий, сильный, стойкий. Айга тихонько обошла дерево. Прищурилась. Не похоже было, чтобы явор пострадал от бури. Такому и ураган нипочем. И жук здесь не успел навредить.

И еще тепло.

Ровное мягкое тепло живого существа.

Сумерки незаметно сгустились, упали стылой кисеей. Айга зябко передернула плечами и невольно шагнула к дереву. Прислушалась. К звукам, к лесу, к себе. И вдруг на одном дыхании сорвала с шеи костяной круг-оберег – еще в детстве мать на шею надела - и изо всей силы чиркнула себя по ладони. Тонкая неглубокая ранка тут же стала темной. Айга подождала еще немного и медленно, боясь проронить хоть одну темную каплю, провела ладонью по стволу. Погладила по теплому боку и застыла.

В сумерках темные пятна сливались с корой. Но только первое время. Через несколько ударов сердца кровь на дереве едва заметно замерцала, но не успела Айга охнуть от неожиданности, как тусклый свет помер. Как и не было ничего.

Черные брови сдвинулись к переносице. Айга задумчиво посмотрела на дерево и решила еще раз окропить явор кровью. Не успела.

Изменилась кора. От основания до макушки стали проступать ломаные и прямые линии, замкнутые и разорванные по сторонам круги, дуги. Непонятные знаки светились, но уже ровным голубоватым светом, словно на поляну вернулся день.

- Так вот оно что…

Айга улыбнулась, потерла ладони и снова прикоснулась к дереву руками. Явор тут же откликнулся. Знаки на коре стали еще ярче. Кора – еще теплее. Еще чуть-чуть и уже не греть станет, а жечь!

- Вот оно что!

Девушка подхватила брошенную суму, достала хлеб, отломила:

- Прими, добрый человек, угощение и прости, что сразу не признала, кто ты есть на самом деле. Усталость сказалась. Да и не ждала я, что встречу потомственного волхва на своем пути.

Айга щедро сыпала пахнущее печью и домом угощение на ветки, на диковинное узорочье, на горячую кору и даже не удивлялась словам, которые сами приходили на ум.

- Угостись, могучий. Жаль, что не знаю твоего имени. Не могу вернуть тебе твой изначальный облик. Не могу сделать так, чтобы ты жил хотя бы явором. Чтобы снова шумела твоя листва. Чтобы ты снова говорил с ветром. Была бы настоящая сила – верно, постаралась бы. Но тут и своей мало.

Кора уже не просто светилась – горела ярким синим огнем. Дерево отзывалось на слова, на угощение, на внимание, но пуще того – на добровольную жертву.

Да и дерево ли?

Если бы вышел кто сейчас из леса, шагнул на поляну, то поразился, увидев, как плавятся очертания дерева, как дрожит кора и как проступают сквозь нее совсем другие очертания. Айга же сразу поняла, что перед ней не просто явор – человек.

Да и тот не простой.

Когда-то давно, много лет назад, кора эта была кожей, крона – головой, сам ствол – телом, а все вместе – великим волхвом. Могучим, способным видеть прошлое и будущее, подчинять свою и чужую волю, переноситься на огромное расстояние и подчинять стихии. Но, верно, нашлись враги сильнее, если смогли одолеть неведомого волхва, лишить его силы. Ведь только оглушенный, лишенный своего могущества волхв обращается в дерево. И не просто в дерево. Становится белым кленом – явором. Высоким, сильным, могучим. И даже поваленное, утратившее жизненную силу, не умирает оно, готовое откликнуться.

Вот только поймет это не каждый.

Айга поняла. Каким-то непонятным, странным чутьем сообразила. Поэтому подарила явору сначала несколько капель крови, а потом и хлеб. И не стала убегать, когда сквозь кору проступили человеческие очертания и показалось лицо – суровое, печальное.

Айга почтительно застыла на месте. Убегать и прятаться она не думала, подходить ближе опасалась. Кто знает, какие силы она стронула, чью волю смогла нарушить или же, наоборот, поддержать? И кто может сказать, чем все это обернется?

Лесной хозяин его знает. Да только где он сейчас?

Девушка невольно оглянулась, как будто и впрямь надеялась увидеть позади себя того, с кем встретилась днем на тропе. Бросила взгляд в темноту, скользнула по высветленным макушкам, а когда опять посмотрела на того, кто только недавно был явором, увидела, что волхв открыл глаза.

Да и глаза ли?

Колодцы. Глубокие, темные. И в каждом клубился, ворочался густой туман. Вот он лениво плеснул по краям и незаметно принялся подниматься – неторопливо, медленно, неотвратимо, и Айга сама не заметила, как впилась взглядом в эти колодцы, как втянулась в туманный водоворот. Не уйти, не оторваться.

Туман продолжал медленно кружить, только теперь его хлопья напоминали грозовые тучи. Седые края подсветились багрянцем, налились грозной синевой и тяжестью. И вот уже не туман, а смерч перед Айгой – медленный, но от этого еще более жуткий.

И опять не отвести взгляд, не шагнуть назад и не спрятаться. Да и как тут отступишь, если ноги стали тряпичными, а сил хватает только на то, чтобы смотреть вперед – на темный водоворот в двух распахнутых безднах. Айга и смотрела. И с каждым ударом сердца, с каждым вздохом перед ней открывалось потаенное.

Вот за темным буруном мелькнула выхваченная солнцем долина. Вот пронеслась над озером стая белоснежных птиц, отразилась в живом зеркале и скрылась из глаз. Вот распахнули свои глаза звезды на темном небе, и нет среди них ни одной, что была бы знакома Айге с детства. Вот горит, рассыпаясь щедрыми искрами костер, дразнит ночное небо рыжим языком, грозит подпалить, оставить свежую рану. Вокруг костра кружит в невиданном танце высокий, одетый в звериные шкуры человек, а на его руках и шее горят синим огнем невиданные знаки – дуги, кресты, линии. И это так красиво, что Айга хочет сама получить такие знаки, готова для этого шагнуть – к костру, в неведомую долину, в сон, в видение, в водоворот.

Вот только не успевает она подумать об этом, как перед глазами проворачивается туман, съедает все, что удалось увидеть до этого. Миг – и ни костра, ни закрытого шкурами человека, ни звездного неба над головой. Остается только голос. Вот только откуда он звучит и чей он, не разобрать.

«Древняя кровь не может исчезнуть. Древняя сила не может пропасть. Древнему слову не суждено сгинуть. Все остается. Так было. Так есть. И так останется, пока есть место звездам над головой».

- Ты будешь жить, могучий?

Айга не поняла, спросила она или только подумала. Но ответ прозвучал, и опять девушка не поняла, откуда слышится неведомый голос.

- Я живу. Но моя жизнь не для этого мира. Я еще не вернулся. Но кровь двоих способна перекроить судьбы. И тогда здесь появится тот, кто сильнее.

- Ты говоришь про волхва, могучий?

Теперь Айга точно знала, что спросила вслух. Уж очень любопытно стало узнать про то, что доступно лишь посвященным. К тому же эти слова... Вдруг речь о том, кто сейчас растет под ее сердцем?

- Кто этот человек, могучий? О ком ты говоришь? Где он сейчас?

Тот, кто только недавно был явором, не ответил. Только распахнулись еще шире темные колодцы, и такая тьма плеснула оттуда на Айгу, что она охнула, отшатнулась в темноту, в беспамятство.

Утро выдалось тихим, сумрачным и холодным. От этого холода Айга и проснулась. Клацнула по-лисьи зубами, вздрогнула от ледяной росы, принялась выбираться из травы, в которой пролежала целую ночь, но вдруг застыла.

Метнула быстрый взгляд на поляну.

Того, кто вчера ожил, больше не было. Поперек проплешины по-прежнему лежал сухой явор, вот только ни знаков него боках, ни следов оставленной крови не было. Айна подошла и тихонько тронула пальцами кору. Нет. Дерево было холодным и безжизненным.

«Неужели приснилось?».

Девушка еще раз окинула взглядом могучий ствол. Нахмурилась, но, тут же, радостно вскрикнула.

На ладони краснел свежий тонкий шрам, и ветер – свежий, не по-летнему стылый, приятно холодил рану. Не показалось, значит!

Наскоро перекусила Айга хлебом, зашагала дальше. Теперь пробираться приходилось с трудом. Сказывались усталость и мрачные мысли, которые гулким роем кружили в голове, и как ни отмахивалась от них Айга, как ни пыталась переключить внимание на что-то другое, исчезать никуда не собирались.

- Дура я, дура, - то и дело корила себя она. – Нет бы мне узнать у волхва про Войту, про то, где он сейчас? Добрался ли к Падуну? Загадал ли то, что собирался. А я что? Что спросила-то?

Голос дрожал. Голос возмущался. Голос перекрывал лесной гомон. А Айга все шла на закат, сверяясь то по редкому в лесу солнцу, то по деревьям, а пуще – по какому-то особенному чутью. Что-то внутри нее подсказывало, когда требовалось свернуть, когда обойти дремучую балку, а когда пуститься кругом. Первое время девушка дивилась такому, а потом перестала.

Разве она не дочь охотника? Разве не ее мать чуть не стала ведуньей? Да и сама не промах! На трудное дело отважилась, не побоялась из дома уйти. И вон, кого на пути встретила! Сам Лесной хозяин навстречу вышел. Сам великий волхв от векового сна очнулся! Сказать кому – не поверят! Подумают, показалось.

- Показалось…

Еще немного – и угодила бы Айга в малинник, расцарапала руки и лицо. А виной всему резной круг на дереве. И две черты под ним. Чуть повыше ее глаз.

Остановилась девушка, приблизилась к отметине. Порадовалась тихо. Это же ее Войты знак. Он оставил. А раз так, то правильно она идет. Не ушла в сторону. Не сбилась. По всем приметам дальше как раз горелище начнется. За ним – болото будет. А там, за топью, уже и выход к заповедному месту.

Улыбнулась Айга впервые за много дней. Словно не знак, самого Войту увидела. И поспешила вперед уже без плохих думок. Но это пока ноги к болоту не вынесли. А как ступила на зыбкую землю, как закачалась под ней великая топь, сразу сердце вниз ушло – того и гляди без хозяйки в болотную жижу опустится.

Окинула взглядом Айга болото – и нехорошо стало. Куда ни глянь, куда ни оборотись – везде раскинулась великая топь. Ни деревьев, ни кустарников. Если какие и росли – давно уже корягами стали, зачахли от влаги и сырости. Под ногами один только мох стелется да редкий камыш проглядывает – унылый, тонкий.

Прищурилась, присмотрелась внимательно – глядь, а по мху, у редких кочек белые ниточки стелются. Рывьян. Мелкая трава, которая хоть и на болотах живет, но над топью расти не любит – за настоящую землю цепляется. Вот только чтобы до тех кочек дойти, и смелось нужна, и сноровка. И палка подлиннее.

Оглянулась Айга, поискала кругом – и как раз набрела на такую палку. Словно кто нарочно оставил. Хотя, кто его знает, может, так и было. Место хоть страшное, но хожее. Волхвы не страшатся здесь бывать, ведь другой дороги к Падуну в этих местах не торено.

Но все же страшно стало, когда исчезла под ногами твердая земля. Жутко – когда закачалась неверная зыбь. А тут еще мысль пришла не к месту: это же здесь, в этих болотах погибала, прощалась с белым светом мать. И если бы не помощь…

Подумала так и сразу же отмахнулась. Негоже так думать, тем более что уже вон, сколько прошла. Подумаешь, болото! Если хорошенько проверять дорогу и не спешить, и его одолеть можно. А куда идти – рывьян покажет.

Ободрилась так Айга, вздохнула и двинулась потихоньку дальше. И сразу же поняла. Рывьян – он, конечно, помощник, да только до него еще дойти нужно. Чай, не ровной тропкой он стелется. Пока к нему выберешься, можно в жидкой грязи оказаться. А там уже все!

Ступала осторожно Айга, помогала себе палкой, проверяла путь и шла – от кочки к кочке. Прошла сколько-то, чувствует – умаялась. Оглянулась – а берег, с которого путь начала, вот он!

Заскрипела зубами Айга, охнула в сердцах и чуть не присела со страху. Точно такой же скрип, такой же вздох со стороны пришел. Словно кто-то таким же неверным путем пробирался. Стала вытягивать Айга шею, стала осматриваться – никого нет. Куда ни глянь – одно болото. Разве хлюпнет где темная жижа да плюхнется в стоячее окошко лягушка.

Вот только чувствует девушка, что не одна она. Есть здесь кто-то. Еще когда совсем малой была и то за лавку, то за мамкин подол хваталась, слышала от родительницы, что опасность не всегда увидеть можно, но вот почувствовать – легко. Зудит, чешется от недоброго взгляда кожа, холодеют руки. А если в спину кто из зависти смотрит, то холодеет затылок. А ноги враз находят кочки на ровной дороге.

Поняла Айга, что смотрят на нее. Только кто и откуда – не разобрать. И как назло – место открытое. Не спрятаться. Не отгородиться. Не уйти за широкий ствол.

Уже думала назад поворотить, как чавкнула прямо у ног жижа, разошлась в стороны, отсекла дорогу обратно. Глянула Айга и не по себе сделалось. Где только что прошла – там болотное окно раскинулось. Не обойти и не перескочить. А если на прямик идти, то только на верную гибель.

Подвинулась девушка ближе к рывьяну и тут как толкнул ее кто. Сама не поняла, зачем, но быстро наклонилась, сорвала несколько травинок и за пазуху себе засунула. Как только так сделала, завозилось что-то вдали, заерзало, а от злого незнакомого взгляда кожу холодом обдало. Словно в зимнюю стужу шагнула.

Прищурилась Айга. Сама следить стала. Вот только как ни всматривалась – опять никого не заметила. Тихо было на болоте. Бросила быстрый взгляд на окошко у ног и чуть не свалилась. Затягивалось оно прямо на глазах. Как будто кто-то прореху на рубахе штопал, спешил, торопился, но сам показываться не желал. И не показался бы вовсе, да только за спорой работой недогляд вышел. Мелькнула в стоячей воде черная рука и что-то темное, длинное шмыгнуло в сторону.

У Айги волосы зашевелились. Наверное, упала бы, только ноги сами в деревяшки превратились – удержали тело. А там уже и падать перехотелось, потому что ЭТО совсем рядом очутиться может. И кто его знает, что у ЭТОГО на уме?

- Что смотришь?

Тут уже не только ноги – вся Айга деревом стала. И ладно бы явором каким, елью раскидистой, а то простой корягой. И как не стать, когда прямо за твоей спиной голос раздался?

И добро бы голос – скрип. Протяжный, недовольный.

Оглянулась девушка, видит – стоит перед ней существо. Серое, тонкое, на худом теле, на тонкой шее большая голова с редкими космами. Маленькие глазки на худом лице горят двумя болотными огнями – тусклыми, злыми. По тем глазам, по всему облику поняла Айга, кто перед ней. Кикиморово племя ни с кем не спутаешь, хоть и видеть их приходится редко. Да то – кто видел, тот уже не скажет. А если и ушел от них, то потом вспоминать не старается. Кошмаров в жизни и так хватает.

- Тонуть будешь, ну?

Смотрели на девушку глазки, да только не так, как неведомый волхв. Там мудрость была, неукротимая сила. А тут злость одна – и та мелкая, склочная. Не по нутру было кикиморе, что кто-то по ее болоту ходит. Не по нраву, что со смекалкой. А еще больше злило то, что тонуть человек не хочет. Не желает принести жертву болоту, порадовать кикимор.

Как только поняла это Айга, враз подобралась, осмелела. Вцепилась на всякий случай в палку – вдруг отбиваться придется, сказала громко:

- Потеху затевать не стану. Мне на ту сторону перебраться надо, а не тонуть.

- Воо-от оно ка-ак…

Прищурила и без того маленькие глазки кикимора. Затряслась от злости. А потом заскрипела, загнусила на все болото. От того крика всколыхнулась топь, ожила. Не успела Айга испугаться, как окружили ее кикиморы. Стоят, сверлят водянистыми глазами, тянутся кривыми руками, скрипят натужно:

- Утопить! Утопи-ить! Не выпусти-и-ить!

Вот только дальше скрипа дело не идет. Видит девушка, что хоть и собралось здесь кикимор, как комаров, но никто ее схватить по-настоящему не решается. Словно мешает что-то. Смекнули это и кикиморы. Заверещали пуще прежнего, стали скакать по болоту, махать руками во все стороны. И вроде легкие телом были, но от тех прыжков вдруг ухнула топь, пошла волнами, заворочалась, как будто пробудилось внутри что-то древнее, спавшее много веков.

Еще сильнее закричали, заголосили кикиморы и разбежались в разные стороны. Освободили место. А там, где только что стояли, вдруг пахнуло вонью, раскрылось болотное окно.

Ухнули еще раз кикиморы и замолчали. Стоят, улыбаются, глядят на черную жижу и того, кто оттуда появился. Айга тоже хотела глянуть, но как только увидела длинное, в черных наростах, тело, скользкую личину в буграх, поняла, что не выдержит. Накатила дурнота, потемнело в глазах. Только и хватило всех сил, чтобы одной рукой в суковатую палку вцепиться, а другой заслониться от чудовища.

Опять раздался крик. Заскрипели, заорали кикиморы. Вот только почудилось Айге, что по-другому они кричать стали. Не было там ни злости, ни радости. Один только ужас.

Отвела Айга руку в сторону. И точно – отступают кикиморы, пятятся от нее и орут, словно не она – они все должны погибнуть. А там, где только что было чудовище, одно пустое место осталось да смрад по топи стелется.

Подивилась Айга, но решила, что стоять на месте – не дело. Время – оно тоже спешит. Не успеешь оглянуться, солнце к закату потянется. А остаться в темноте на болоте, когда кругом одни кикиморы с чудовищами – этого Айга допустить не могла.

Поэтому перехватила свою палку поудобнее и двинулась от кочки к кочке, где рывьян растет. Иногда наклонялась, набирала полные горсти тонкой белесой травы, рассовывала в суму, за пазуху, хотя сама не знала – точно ли в первый раз рывьян помог? Или кикиморы вместе с тем, неведомым, чего другого испугались?

Ближе к вечеру сильно уставать стала Айга. Уже не так бодро шла. Несколько раз так вообще с пути сбивалась, пару раз чуть в топи не оказалась, но все же выбралась. Помогли отчаяние пополам со страхом. Не хотелось достаться тому, кто в этом болоте обитает. Не желала Айга остаться кикиморам на поругание.

И ведь вышла! В час, когда над болотом засветились первые яркие звезды, а по кочкам – тусклые долотные огни, шагнула Айга на твердую землю и тут же повалилась – мокрая, усталая, измученная. Только и хватило всех сил, что откатиться подальше от зыби, чтобы кикиморы не достали, не кинули жидкой грязью.

Не посмотрела даже, что не на простом месте находится. А у кострища, где дрова припасены. Тот, кто шел поперед нее, видно, позаботился – натаскал сухого дерева, коряг мелких, мха сухого. Даже огневик-камень оставил, чтобы костер развести.

Не до того было Айге. Но даже если бы и увидела сразу, что можно огня добыть и согреться, обсушить сырую одежу, и то не стала бы этого делать. Просто заснула бы. Как сейчас. Вот только перед тем, как смежить веки, показалось ей, что над болотом, тем, где она только шла, поднялось что-то черное, мутное, мрачное, сунулось в одну сторону, другую и вдруг завыло страшным голосом. На этот вой – жуткий, горестный – тут же откликнулись кикиморы. Вот только что они кричали, Айга уже не слышала.

Утро принесло сырость и холод. За ночь сырая одежа стала стылой, неуютной – в такой не по лесу идти, а помирать хорошо. Клацали зубы, дрожали руки, колотилось измученное тело, но Айга смогла развести костер и под его треск и тепло про себя и вслух благодарила того, кто не пожалел времени – позаботился о путниках. Верно, хорошо знал, что после болота не будет сил собирать хворост.

- Может, это Войта?

Слова вырвались сами. Вот только ответить на них было некому. Да и не ждала Айга ответа. Впереди был еще один день дороги, наверное, самый трудный. Это стало понятно, когда пришлось сделать первые шаги, и каждый из них отозвался болью.

Идти ноги не желали.

Айга схватилась за первое попавшееся дерево. Не будь его – совсем бы упала. Огляделась затравленно. Внутри все кричало от боли и усталости. Темнело в глазах. Но вместе с этой темнотой Айга видела и другое. Сквозь темную пелену медленно проступали очертания. Значки, круги, линии. Знакомые, как будто девушка уже видела их, и не очень, они переплетались, вились чудным узором, словно кто-то невидимый прямо сейчас плел сложное кружево.

И чудилось Айге, что не просто так возникал перед глазами этот узор. Не зря манил сложным рисунком. Кто-то сильный и невидимый звал, пытался привлечь внимание, манил, обещал…

- Войта? Падун?

Взгляд наткнулся на палку. Ту самую, что помогла пройти через болото. Айга отпустила дерево, доковыляла до оставленной палки, вцепилась в нее обеими руками. Прищурилась.

Узор не пропал. Красивый, невиданный ранее, теперь он сместился на ствол дерева.

- Знаки! – прошептала Айга. – Это же те самые знаки, которые волхвы оставляют. По ним и идти надо.

Сказала и двинулась дальше. Даже костер тушить не пришлось. Пламя, которое только что грело, прогоняло болотную стыль, незаметно уменьшилось, а потом и совсем погасло. Как и не было вовсе.

Хотела было Айга подивиться, но тут же забыла об этом. Другое на уме было. Важное. Шагала она по лесу, тяжко ступала по земле, смотрела во все глаза – где еще знаки появятся. И еще хотела заместить – нет ли каких весточек от Войты? Конечно, случайных. Ведь не думал же он, что она, Айга, следом за ним двинется? Не, конечно. Сам пошел счастья пытать. Сам за всех просить вызвался.

Так шла девушка, смотрела внимательно, искала знаки, о которых мать сказывала да двигалась дальше. Редко только обращала внимание, что места здесь пошли красоты невиданной. Нигде не видала она таких деревьев, никогда не замечала над головой такого синего неба, не слышала ни от кого, чтобы дикие звери сами к ней шли. Осторожно выглядывали пугливые олени, величаво – сильные туры. Почти бесшумно появлялись серые волки, дважды перемахнула с ветки на ветку рысь. А уж мелкому зверью, птицам – так и вовсе счету не было.

Вот только не занимало это Айгу. Волков она не боялась, олени ей были не нужны. Остановилась она только раз – когда впереди показалась приземистая фигура. Сначала Айга на Лесного хозяина подумала, но присмотрелась – ан, нет. Не та была одежа, не тот убор на голове.

В длинных шкурах, в волчьих хвостах, в оберегах стоял перед Айгой волхв, и вопрос светился в его глазах. Знала Айга, что врать волхву – обречь себя на проклятие. Ведь что угодно он сотворить может. Захочет – змеей обратит, пожелает – хворь нашлет или, того хуже, тень человека служить себе заставит. И ведь не станет тогда человека. Уйдет служить за своей тенью, иссохнет, измучится, а там и вовсе пропадет.

Долго стояли девушка и волхв. Долго смотрели друг на друга. И ни один не решался ни спросить, ни подойти. И, наверное, так бы и остались на своих местах, если бы не хлопнуло что-то вверху, не заметалось в кронах.

- Неспроста ты на дикой тропе оказалась. Да и сама непростая, если САМ за тобой следит.

Не сразу поняла Айга, что не зверь это рыкнул, не ветер завыл. Заговорил волхв. Вот только голос его был еще страшнее зверя и урагана. Из-за этого голоса не сообразила она, о чем толк идет.

Хотела переспросить, но волхв опередил. Повел седой головой, тряхнул вплетенными в белесые волосы перьями и травами:

- Чтобы Лесной хозяин человека провожал, хорошо постараться нужно. В душу запасть. А ведь нет у него ни души, ни сердца. Западать некуда. Только у человека. И то не каждый похвастать может.

Айга чуть подняла руку, но тут же снова схватилась за свою палку – испугалась, что упасть может.

- Так это Лесной хозяин шумел? – спросила тихонько.

Ответа не дождалась. Не спешил говорить волхв, просто смотрел на Айгу внимательно, словно сам ответа ждал. Вот только девушка со словами медлила. Глядела она в узкие глаза волхва, вспоминала взгляд того, кто стал явором, представляла бездонные колодцы и скрытые туманом тайны. Не чета тому, сильному, был этот волхв. Не было в нем мудрости земли и стойкости неба. Не мог он лететь по бескрайним мирам и говорить со звездами так, как это умел тот, чье тело покрылось корой.

Но и другое знала Айга. Не становятся волхвами просто так. Была сила и у этого встречного, поэтому поклонилась Айга низко, заговорила с почтением:

- Я два дня к Падуну иду. Жениха искать, счастья просить. Если покажешь легкую дорогу, до смерти благодарить стану.

- Смерть с жизнью кольцом связаны. Вот и иди мимо тех деревьев, где рисунок на кольцо походить будет. Но знай, что здесь уже не знаки, здесь Падун вести станет. Туда, куда только ему ведомо. Вот только дойдешь ли…

Узкие глаза стрельнули вверх, пробежали куницей по веткам и вновь на девушку посмотрели.

- Но раз Лесной хозяин в провожатых…

Качнул головой, взмахнул руками и пропал за деревьями. То ли ушел, то ли растворился. Не стала Айга проверять, куда делся волхв, решила идти дальше. Куда только усталость делась. Знала теперь, по каким заметкам идти надо, знала, какой путь выбирать. Так и шла, помогала себе палкой-посохом, оглядывала широкие стволы, боялась пропустить рисунок-кольцо.

Когда деревья поляной отгородились, не выдержала Айга – заплакала. Всю усталость, всю боль слезами вылила. Поняла, что на верном пути. Еще немного, и к реке выйдет.

Только от страха не смогла избавиться. Крепко засел он внутри. Цепко схватился за душу. Того и гляди, остановиться заставит, а то и совсем назад повернуть. Падун – что стихия. Не договоришься, не попросишь наперед, чтобы помог, сказал то, что услышать хочется.

Остановилась Айга, перевела дух. Заодно прислушалась. И то точно. Шумит в отдалении река. Плещется, скачет по перекатам.

- Недолго, знать, осталось, - проговорила Айга, нахмурилась сурово, вздохнула тяжко и еле слышно произнесла, добавила: - Ну, будь, что будет.

Хотела было остановиться, дать отдых усталым ногам, но в который раз удивилась - откуда только силы взялись? Вот только что не было их даже на то, чтобы шагу ступить. Самое время было наземь свалиться и так лежать, глотая соленые слезы. И вдруг переменилось все разом.

Не валится с ног, не падает в траву. Идет! Шагает в заповедное место, туда, где лежит упавший с небес осколок волчьего солнца. И ведь самое странное, что весь путь легким оказался. Очень уж гладко прошли все три дня. Не пришлось плутать по лесу, убегать от дикого зверя, тонуть в болоте. Словно вел кто и хранил всю дорогу от бед и напастей.

- Что же выходит? Значит, и впрямь Лесной хозяин милость оказывал? – повела плечами Айга.

Улыбнулась было радостно, но вдруг принахмурилась. Поняла, что не так все просто. Не помогал Лесной хозяин одолевать болотную топь. Не было у него воли над болотом. Другая там сила власть имела. Вот только и на нее управа нашлась.

Знать бы только, кто в помощниках оказался…

Размышляла Айга, думала, а сама все путь держала. И ведь вышла. Только-только солнце на ночевку собираться стало, вышла она на каменистый берег. Много здесь было валунов, много больших камней, были и такие, что все силы уйдут, чтобы забраться. Вот только даже самые большие камни казались галькой речной рядом с Падуном.

Лежал Камень тот наособицу. Огромный, он уходил углом вверх, тянулся к облакам, словно наи небо просился. И, верно, было там ему самое место, потому что ни деревья, ни даже самая неприхотливая трава не росли рядом с Камнем. И не потому, что не хотели. Не потому, что боялись зачахнуть в густой тени. Нет. Другая была причина. И понять ее мог всякий, кто оказался рядом.

Падун мешал. От осколка волчьего солнца исходила такая сила, что все живое просто не могло подступиться.

Айга это сама поняла. Захотела приблизиться к каменному боку. Даже несколько шагов сделала. И застыла.

Словно в кисель попала. Густой, тягучий. Как муха. Только та в киселе бы вязнуть стала, тонуть, а Айгу назад вытолкнуло.

Девушка замотала головой, попыталась рассмотреть, что помешало подойти. Не вышло. Не было вокруг ни паутины, ни сети. Обошла каменистое место по кругу. Везде спокойно, тихо. Сделала шаг вперед, к Камню, опять откуда ни возьмись – то ли ловушка, то ли защита. Не пускает. Стягивает по рукам и ногам. Гонит прочь, назад отшвыривает.

Вот, когда стало плохо Айге.

«Это что же? Все зря? Зря пробиралась звериными тропами, зря по болоту шла? Зря Войту за счастьем отправила? Глупая, глупая… Нет его, счастья-то, у меня. Сразу надо было понять – не получится жить так, как у людей. С самого начала все вкривь и вкось пошло.

- Может, проще было…

Не договорила Айга. Запнулась. Слишком страшными были слова. О таком подумать жутко, а уж произнести – и подавно. Бросила Айга свою палку, провела ладонями по животу, сотворила знак защиты – от дурного глаза и черного слова. «Не ты – я виновата. И чтобы ни случилось – я ответ держать стану. А счастье… Если мне его увидеть не получится, то у тебя оно точно будет».

Подумала так и тут же почуяла – изменилось все кругом. Пропала преграда. Словно кто-то невидимый отмел ее в сторону, да еще и рукой непрошенной гостье махнул, мол, проходи, за чем шла, не бойся.

Айга и не думала бояться. Вытерла подступившие к глазам слезы, вскинула подбородок и пошла к Падуну. Поняла – теперь можно. Не станет останавливать ее невидимая сеть, не будет ловить паутина.

Приблизилась к каменному боку, провела ладонью и тут же отдернула. Обожгло кожу ледяным холодом. Снег в морозную ночь - и тот теплее показался бы. Удивилась поначалу Айга тому, что не греет солнце каменную поверхность, не может напитать теплом. Но потом подумала, что так и должно быть. Не обычный валун лежал у реки. Возвышался здесь осколок другого солнца – ночного, волчьего. Со своей силой, своей правдой, своим порядком.

На всякий случай перешла Айга на другую сторону. Опять тронула Камень, и опять небывалый холод схватил за руку. Не отдерни вовремя – до самого сердца бы заморозил. Вот только вместе с холодом ощутила Айга силу. Такую, что застыло и тут же принялось бешено колотиться сердце. Сбилось привычное дыхание. Только и осталось жизни, что внутри, под сердцем. Да и то – малая часть. Вот только как ни мала была эта жизнь, как ни пряталась она от всего мира, поняла Айга – а ведь силы в ней, еще не увидевшей свет, не меньше, чем у Падуна.

И так легко, так свободно стало на душе, что отбросила Айна свой последний страх. Неторопливо сняла с шеи костяной диск. Хотела свежей крови добыть, но глянула на свежий шрам на ладони, качнула головой.

Падун – не волхв. Не кровь ему нужна. Не жертва. А раз так…

- Просить я шла. Свадьбу хотела. Семью хотела. Жить, как все, думала.

Говорила тихо, задумчиво. Слова приходили сами – тихие, душевные. И с каждым из них становилось легче. Айга окинула взглядом каменный бок, перевела дыхание, продолжила:

- Вот только не получилось у меня так. Пропала, когда увидела своего Войту, его глаза веселые, услышала голос ласковый. Как потом все вышло – и не помню. Знаю, что на мне вина. Но это ничего… Зато теперь у меня есть ОН. Растет здесь, живет себе потихонечку.

Айга улыбнулась, провела рукой по пока еще плоскому животу.

- Как большой станет, на свет попросится. К земле, к солнцу, к воде, к людям. Новая жизнь. Новый человек. Хочу, чтобы приняли его. Или ее. Приняли, как и полагается. По правде. По любви. Но без семьи, без обряда сложно ему придется. Вот и решили я да Войта просить тебя о помощи. Ты сильный. Ты знаешь. Вот только…

Стоять на месте стало тяжело. Дала знать усталость. Напомнили о себе сбитые ноги. Айга тяжело опустилась на землю, прислонилась спиной к каменному боку и даже не заметила, что пропал, исчез лютый холод. Теплым стал Падун. Как будто закатное солнце все же сумело дотянуться догорающими лучами и отогреть Камень, прогнать неземную стыль, от которой бежало все живое.

- Вот только пришла сюда и жалко мне тебя стало. Показалось мне… Уж и не знаю, как сказать. Почудилось, что и тебе не сладко. Забросила тебя сюда лихая доля и оставила одного. Ни родных земель, ни защиты. Ничего и никого рядом. Разве что только волхвы сюда ходят да изредка простые люди – просить тебя о помощи. А вот тебе помочь и некому.

Слова оборвались тяжким вздохом. Представила Айга, каково это – оказаться в чужом краю. Даже на своей земле – и то страшно. А здесь – так вообще жуть берет. Понятно, что Камень не человек, но ведь Камень не простой. Раз умеет слышать и помогать просящему, значит, есть в нем живая сила. Неведомая. Опричная. Но разумная. Не зря же мать говорила, что читает Падун, что в сердце человека скрыто.

- Глупая я, - продолжала говорить Айга. – Самое время просить, а не могу. Хоть и хочется знать. И то, что со мной будет, и то, что ждет моего ребенка, и куда Войта пропал. Только… мало мне теперь этого. Засел у меня в голове волхв-явор на горелище. Знаки странные. Услышать бы, что с ним сталось, чем помочь ему можно. Не выходит из головы топь. Страшная там сила живет. Древняя. А откуда она, как оказалась там – никто и не слыхивал. Про Лесного хозяина все знают, но и у того секретов не счесть. Разгадать бы хоть малость. Как зверей от хвори вылечить, человека худого от леса отвадить, куницей по веткам скакать да ветер слушать.

Говорила Айга и удивлялась сама себе. Странные получались слова. Удивительные. Не похожие на то, что хотела сказать. Не с ними спешила сюда, не о том думала. Откуда только взялись. Или это от усталости?

Помотала головой Айга, попыталась прогнать наваждение, избавиться от непонятных мыслей, и чуть не свалилась. Закружилась голова, как будто после долгой болезни.

С трудом поднялась Айга на ноги. Хотела к реке подойти, чтобы напиться, плеснуть холодной водой в лицо, но даже шагу не ступила. Облокотилась о Камень и замерла.

Теплым был Падун. И не просто теплым.

Живым. Пульсировал под рукой каменный бок, как будто жила там рудяная жила, билась, неслась по Камню, согревала.

- Так вот ты какой…

Айга провела по теплому боку ладонями, прислушалась, подождала немного и вдруг прильнула к Камню всем телом, коснулась щекой. Обняла изо всех сил.

- Ты прости меня, неразумную. Надо было раньше понять, вот только не до того мне было. Говорила же мать, что ты мысли читать можешь. В сердце заглядывать умеешь. Ведь это значит, что живой ты. А раз так, то тебе еще горше тут быть.

За словами последовал всхлип:

- Нехорошие мы, люди. Просить ходим, а вот пожалеть… Но раз никто не додумался, то давай я тебя пожалею. Жаль, что ушел в свои миры тот неведомый волхв, что стал явором. Наверное, он бы смог помочь тебе – указал, как подняться на небо, занять свое место, вернуться. Я же… Да что я…

Айга отняла ладони от каменного бока. Падун теперь был не просто теплым – он обжигал, как будто внутри него горел огонь.

- Чего ты, - прошептала девушка, как будто не с Камнем говорила, а кого-то из людей спрашивала.

Ответом была тишина. В один миг пропали все звуки, стерлись, унеслись вместе с ветром. Да и ветра – и того не стало. Не шумела река, не стрекотали жучки-прыгунцы, не перекликались птицы.

- Что ты…

Камень пульсировал.

Айга во все глаза смотрела и не могла поверить. Не Камень. Сердце. Огромное, оно мерно стучало, и на этот стук отзывалось сердце в груди Айги. Страшное, оно горело скрытым огнем, и от жара накалился воздух. Затрещали, закрутились волосы. Того и гляди – вспыхнут.

И ведь не убежать, не отскочить в сторону. Словно кто-то привязал ноги к месту. Айга затравленно оглянулась, попыталась прянуть в сторону. Не вышло. Не пускал Падун, держал рядом.

Не выдержала Айга. От страха, от жара упала на землю. Закрыла глаза. Будь, что будет. Темные глаза окинули закатное небо и закрылись, запечатались ресницами. Жутко смотреть на оживший Камень, но еще страшнее будет увидеть, как распадется он жидким огнем, растечется алой рекой.

Лучше уж так смерть встретить.

Но не шла смерть. Не торопилась забирать Айгу. Верно, далеко была. Обходила стороной эти места. Не спешила подходить к девушке. Вместо нее ранним утром человек появился. Тело в шкуры закутано, на голове когти, пестрые перья, на шее медные да костяные обереги рядами.

Волхв. Тот самый, что на пути сюда встретился. Опустился рядом с Айгой, заглянул ей в лицо и вдруг отшатнулся. Одной рукой глаза прикрыл, другой за волчий хвост схватился, замахал на четыре стороны. А потом запел. Не песня – крик. Хриплый, надрывный. Раскатился по земле, пронесся над рекой, заметался летучей мышью.

От этой песни очнулась Айга. Прищурилась от утреннего солнца, смахнула с ресниц слезу, огляделась, прислушалась. Ни страхов, ни ожившего Камня в красных отсветах. Как и не было ничего.

Спокойно тянулся вверх каменной вершиной Падун, шумела, разговаривала с берегами река. Разве что птиц не стало. Улетели. Да и как оставаться? Как петь, если уже звучит песня? Летит по воздуху низкий голос человека. Да еще и странного. Ну, а как его назвать, если одел он на себя звериные шкуры? Так и перьями себя украсил!

Бегает теперь в тех шкурах и перьях вокруг Камня! Кричит, хрипит, надрывается. Косит узкие глаза на девушку. Словно ждет чего-то.

Но и Айга смотрела на волхва. Как зазвучал хриплый голос, очнулась она, уселась на земле, застыла.

И было отчего!

Пел волхв, кричал на все четыре стороны, вот только не горел перед ним костер. Непростой костер! Особый! Не взлетали к небу искры. Не плясали огненные языки. Без огня пел волхв. И не так, как следовало. Не вздевал руки к светилу, к белым облакам, к душам ушедших от земной жизни предков. Не разгонял широкими рукавами ветер.

Пел волхв, вот только не было слов в этой песне. Другое слышалось. Печаль и надежда звучали там. Обида и счастье. Горе и радость.

Заметил волхв, что Айга смотрит, закрутился волчком, оскалился:

- Про тебя пою! – крикнул.

Вздрогнула Айга, подалась вперед, вот только спросить не успела. Волхв быстрее ответил.

- все в песне есть! Про страх есть, про смелость! Про то, как шла сюда, есть! Как ответ держала!

Рявкнул по-звериному, замахал хвостом на Падун, зазвенел оберегами.

Айга уже и на ноги поднялась.

- Кому ответ держала? Когда?

Перестал волхв приплясывать, подошел ближе. Под шкурами грудь вздымается, по лицу пот течет, блестит каплями в глубоких морщинах. Видно, устал петь, устал кружить по площадке. Говорить – и то с трудом получается.

- Ему. Он тебя слушал!

Ткнул пальцем в сторону Камня. И волчьим хвостом махнул. Для верности. Больше, мол, некому.

Хорошо, что Айга на земле сидела. Иначе свалилась бы снова. От страха, от удивления снова ушли все силы. Ни сказать, ни подняться. Хорошо, что волхв понял. Сбегал к реке, набрал воды в туес – где только достал, наверное, в шкурах своих прятал – напоил Айгу. И опять растянул в улыбке безусый рот, улыбнулся хищно.

- Он тебя слушал! И ответ дал! Будешь теперь ты все ответы давать. И знать будешь!

- Да что знать?!

Не вопрос – крик.

Да и как не кричать, если ничего не понятно. Что было, что есть, что будет. А тут еще и слова эти странные. Вроде ничего страшного не говорит волхв, а почему-то холодно становится внутри. Страшно. На болоте – и то такого не было.

Ответил волхв. Заткнул волчий хвост за пояс, вытер рукавом потный лоб, заговорил негромко:

- Давно Падун здесь. Очень давно. Даже древние деды не скажут, когда он появился в этих краях. Когда упал с неба. Не скажут и кто первым понял - непростой это Камень. Живая у него сила. Особая. Не лечит он раны. Не останавливает кровь. Не правит кости. Больше делает. Видит!

Тихим был голос волхва, а теперь совсем на шепот сошел.

- Видит он, что в сердце творится. Видит, что душа просит. Читает мысли. Непростые – сокровенные.

- Помогает еще, - добавила Айга.

Узкие глаза волхва превратились в щелочки. То ли веселье взяло, то ли злость появилась. Не понять.

- Всем помог! – кивнул волхв, и запрыгали на шее обереги, застучали костью, зазвенели красной медью. – Все желания выполнил! Все, что услышал здесь или в эти краях. Только…

Замолчал волхв, и задрожала Айга. Почувствовала, что не просто так прозвучало это «только». Не просто так цепким взглядом смотрел на нее волхв. Не от солнца щурил глаза. Но все же набралась храбрости, посмотрела сначала на Камень, потом на темное лицо напротив. Повела бровью – молча спросила.

- Только самое сокровенное слышит Падун. То, что в сердце лежит. То, что часто человек даже от себя прячет - закрывает словами, тревогами. А то, что на словах идет – отметает. Часто с тем, кто просил.

Не маленькие глаза у Айги были, но после услышанного еще больше стали. Поняла все. Умом поняла. С сердцем сложнее оказалось. Не желало оно принимать сказанное. Гнало прочь.

- Я же просто счастья хотела. Как у всех. Чтобы семья Войты приняла меня, ребенка нашего. Чтобы не косились соседи. Не звали чужой, как мою мать.

Кому говорила Айга - волхву ли, Камню - сама не поняла. Да и хотела ли их сказать - тоже загадкой осталось.

Молчал волхв. Острый подбородок в шкурах, волосы на щеках, взгляд цепкий, острый. Не взгляд - нож острый. Того и гляди вылетит.

Обошлось. Было, видимо, что-то в Айге, что остановило знающего.

- Это ведь я подучила его... Войту... сюда идти. А потом и сама отправилась. Искать. Просить...

- Исполнил.

И ведь простое слово казал волхв, только для Айги оно страшным показалось. Страшнее самого лютого зверя. Но собралась с силами, посмотрела в смуглое лицо, кивнула легонько, приготовилась слушать дальше.

- Исполнил Падун твою просьбу. Выполнил твое заветное желание. То, что в сердце звучало. Остальные для него без надобности.

Удивилась Айга. Но уже тому, почему не валится она на землю. Ведь от этих слов должна она уже упасть без сил. Но вот поди ж ты! Не падает, не лежит на земле. держится, словно из камня кто высек. Не иначе у Падуна научилась. Или это Падун силы прибавил?

Долго смотрела Айга на Камень. Долго думала. Все пыталась понять, что изменилось. Себя спрашивала. Наконец, решилась, задала вопрос волхву - мудрому, знающему.

- И что теперь? Что будет?

И прянула в сторону. Рассмеялся волхв, затряс широкими рукавами.

- Знать будешь!

Нахмурилась Айга, свела к переносице черные брови. Добро б сразу понятно ответил, а то ж через страх переспрашивать приходится!

- Да что знать-то?

Еще шире развел руки волхв. Не руки – птицы. Того и гляди оторвут человека от земли, унесут выше самых высоких деревьев – к облакам, к солнцу.

- Все! Все вокруг! Как деревья растут! Куда птицы летят! Зачем люди счастья ищут!

- Я же не этого хотела! – закричала раненым зверем Айга.

- Этого! – был ответ. – Ты просила другого, но хотела знать! С этим желанием шла сюда, с этим желанием к Камню обратилась! Волхвы не могут ошибаться, а Падун – и подавно!

Что-то еще говорил волхв, махал широкими рукавами. Только не слышала его Айга. Не видела. Темные колодцы расступились перед глазами, и в тех колодцах, в самой глубине клубились, ворочались черные хлопья. Не смахнуть, не разогнать, не избавиться.

Хотя…

«Здесь же река рядом. Глубокая, быстрая. Скачет по острым камням, говорит громко…».

Не успела Айга так подумать, как ноги сами понесли к реке. И туман перед глазами не помеха. Еще немного – и рухнула бы в холодную воду, да так, чтобы не выбраться больше.

Помешал волхв. Выбросил вперед правую руку, крикнул дико, сжал кулак, рванул к себе. Хлестнула невидимая веревка Айгу по телу, захлестнула плечи, сдавила грудь, врезалась больно в кожу. Разорвать бы, освободиться, только как? Нет на самом деле веревки на теле. Просто давит что-то, тащит за собой назад, туда, где волхв. А невидимая веревка уже не сжимает, душит. Совсем бы лишила дыхания, только вдруг тряхнула Айга головой, закричала изо всех сил.

С тем криком вырвались на волю слова – незнакомые, хриплые. И сразу же ослабла невидимая бечева, отпустила, оставила в покое. Рухнула Айга на землю – хватает ртом воздух. Смотрит темными глазами на волхва – злобно, пристально. Ждет, что он дальше делать станет.

Тот ничего. Скрестил руки на груди, прищурился и завыл, захохотал – так, что и реку на время не слышно стало. А как успокоился, подошел к девушке, помог подняться, кивнул строго, с уважением.

- Думая я, что Падун тебя знаниями наградил, но у тебя еще один дар есть. От кого не скажу. Не видно мне. Не открыто. Такая сила только у древних знающих водилась. И то не у всех. Как она к тебе перешла – не понять. Не бывало еще такого, чтобы женщина такой силой владела.

Долго говорил волхв. Долго звучал хриплый голос. Но не слушала Айга, не до слов ей было. Уловила только, что появилась в здешних краях сильная и ведающая. И не по крови, не по праву – по мыслям. Не быть ей волхвом, не говорить со священным огнем, хоть и прошла она испытание. Другая сила ей послана. Знать. Ведать. Видеть. А уж как распоряжаться этой силой – тут только сердце скажет.

«Это про кого он так? Неужели про меня?».

Не хотела этому верить Айга. До последнего противилась. Вот только вспомнила, как окоротила волхва, как освободилась от его чар, и сникла. Поняла.

Теперь она - ведающая.

На неверных ногах подошла Айга к Падуну, уперлась ладонями в каменный бок, лбом ткнулась. Всхлипнула.

- Спасибо за подарок нечаянный. Не этого я просила. Не за этим шла. Но если ты так решил и повернуть нельзя – принимаю твой дар. Принимаю, как твою помощь. Как заботу твою. Как милость… Все равно не вернуть уже. Как ни проси…

Негромко говорила Айга. Но эти тихие слова услышали все вокруг. Услышали и застыли. Даже ветер – и тот стих, спрятался за камнями, укрылся в ближнем лесу, затаился в высоких травах.

А Падуну – так и слышать надобности не было. Еще до того, как заговорила Айга, прочитал он их в самом сердце. И опять стал теплым каменный бок. Почудилось Айге, как будто кто-то большой, неведомый и добрый тихонько потянулся к ней, коснулся легко, завернул в уютное покрывало, скользнул невидимым перышком по щекам, утешил ласково.

От этой ласки нечаянной разошлось, разбежалось по телу тепло, разлилось по всем жилочкам. И так хорошо стало, что в ответ пошевелилась, дала о себе знать новая жизнь.

- Вот оно что, - прозвучал рядом хриплый голос, - Вот оно...

Не стал договаривать волхв. Бросил на Айгу взгляд - быстрый, цепкий. Разглядел что-то, только одному ему ведомое, и отодвинулся в сторону – тихо, с уважением. А там и вовсе отступил, ушел с глаз.

Но не увидела этого Айга. Стояла она у Падуна неподвижно, словно сама камнем сделалась. Только слезы катились из глаз, бежали по щекам, капали на землю.

Не от боли плакала Айга. Не от усталости. Оплакивала она свою жизнь. Но не ту, что осталась за спиной. А ту, что только предстоит прожить. И ведь не только ей. Вот и платила вперед горькими слезами. Знала – не вернется больше прежняя Айга. Не увидит больше ни дом родной, ни мать, ни соседей. По другой дороге идти придется. Иной. Новой. Вот только куда она выведет, эта дорога, какой она будет – не сможет ответить ни волхв, ни Падун, ни сама Айга.

Никой силы не хватит.

*******************************************************

Тишина пугала. Грозила обрушиться, раздавить без пощады. Тщетно тревожное ухо пыталось уловить хоть какой-то звук, переключиться на что-то живое и понятное, потому что от этой тяжелой, давившей на плечи тишины было так тоскливо, так безнадежно, что хотелось одновременно забиться в дальний угол и нестись отсюда во весь дух.

Щипало глаза. Маша коснулась век дрожащими пальцами, провела по лицу, вздохнула тихонько. Лицо было мокрым.

Сбоку послышался ответный вздох. Густой, тяжелый. Через какой-то время в темноте появились огоньки. Один, другой. Расцвели, растянули в темноте тонкие лучики. Не сразу девушка поняла, что это Домовой зажег, засветил лучины. Позаботился.

На душе стало тепло и стыдно. После услышанного девушке было совестно даже встречаться взглядом со старухой. «Я же ее противной и гадкой считала, а она…». От рассказа, от переживаний мысли шли вразнобой, но одна из них оказалась такой настырной, что сама заскочила на язык.

- А как же он… Войта…

Слова застыли в воздухе. Застыла и Маша. Только глаза – огромные, виноватые – бегали от старухи к Домовому и обратно. Ждали, кто первым нахмурит брови, скажет резкое слово, поругает.

Вот только не прозвучало в ответ ни слов бранных, ни хмыканья. Разве что Домовой ответ глаза в сторону, уткнулся тяжелым взглядом в скатерть. Айга же смотрела прямо. Честно. И ответила так же, без утайки.

- А что Войта. Жизнь прожил, детей вырастил, внуков дождаться успел. Хорошие пошли внучата – толковые, дошлые. Средненький – так тот самого Лесного хозяина одолел, сам хозяином стал. Вот только характер тяжел. Ну, оно и понятно…

- Так вы все-таки встретились!

Радость погасла вместе с сгоревшей лучиной. Потухла, упала вниз, зашипела жалобно.

В избе опять повисла тишина. Тяжелая, горькая. Окутала невидимой паутиной, прилипла, сдавила грудь – точь-в-точь как невидимая веревка, про которую говорилось. Ответила без слов. И так понятно, что Маша боялась даже дышать. Горели щеки, уши, снова щипало в глазах, но девушка не решалась пошевелиться.

Поняла – сморозила глупость.

Хорошо, если старуха ее просто отругает. Вправе просто не заметить, как какую-нибудь вещь. Вот только не успела Маша додумать эту мысль, как напротив послышался вздох. Горестный. И светлый. Так вздыхать может только тот, кто пережил горе – такое сильное, что не смогли помочь ни нужные слова, ни время. Разве что сгладили немного. Присыпали зимним снегом, но так, немного… до первого весеннего ветра, неосторожной неожиданной оттепели. Или слова – такого же случайного.

- Видела я его, - медленно проговорила старуха. – Тогда же, у Падуна, и посмотрела, как он в лес заходил, как тропкой бежал, как по сторонам оглядывался. И как до полудня назад повернул, домой вернулся – тоже видела…

Наступившая тишина горчила. Душила. Скребла по сердцу. Да так, что Машино лицо опять стало мокрым. Домовой – и тот прихмурился, свел широкие брови, крякнул. Хотел слово молвить, видно, но сдержался. Только кулаки сжал.

- А я в лесу осталась. Зашла подальше. От болота топкого с его комарами, от Падуна – в лес, в самую чащу. Брела, пока не наткнулась на избушку – кривую, темную. За Волчьим Яром стояла. Там и поселилась. Там и дочь вырастила.

Маша невольно вздрогнула, заморгала мокрыми ресницами. Удивилась. Голос старухи наполнился такой любовью, таким теплом, что изменился до неузнаваемости. Не осталось в нем ни скрипа, ни боли. Разве что тихая глубинная грусть.

Голова шла кругом, перед глазами все плыло. Маша знала: малейшее движение – и она упадет. Рухнет на пол, такой же неверный, как и все вокруг. Или сойдет с ума. Или то и другое вместе. Поэтому оставалось держаться изо всех сил, хотя их почти не осталось. Даже на слезы.

Девушка перевела взгляд на Домового. Сжала пальцами виски, всхлипнула тихонько. Что-то подсказывало, что вся надежда сейчас – на него. На хозяина. Только ему по силе прогнать печаль, разогнать тоску – серую, щемящую. Иначе...

Второй всхлип получился громче. Безутешнее. Молчал Домовой. Хмурил кустистые брови, сверлил взглядом вышитую скатерть и со словами не торопился. Может, об услышанной судьбе печалился. А может, думал про свое, потаенное.

Долго думал. Долго сидел без движения. Так, что Маша уже бояться стала – не заснул ли? Не приключилось что с ним? Хотела позвать негромко. Не успела. Сверчок опередил. Стрекотнул в углу, тишину нарушил, вернул Домового из тяжелых дум.

- Давно я не слыхал твоей сказки, Айга. Давно. Спасибо тебе.

Маша только руками всплеснула.

- Как?!

Получилось громко.

- Как сказку? – повторила девушка. - Я думала, что это все правда. Переживала, все глаза выплакала! А это только сказка? Не жизнь?

Хотела еще что-то добавить, но старуха не позволила. Зашумела, зафыркала:

- Тьфу ты! Сказать бы тебе, осадить за такое, да при печи, при хлебе стыдно будет! Хотя я бы сказала! И спросила еще - ты дурной родилась или уже потом такой стала?

- Айга... будет, - прогудел Домовой, но старуха только отмахнулась.

- Айга-то будет! – закивала, затрясла кудлатой головой бабка. - И говорить будет! И думать, что говорить! А будут ли другие - еще поглядеть надо!

Старуха цапнула кружку, осушила в три глотка. Злобно посмотрела на Машу и съела блин. Подумала и тут же уничтожила другой. Зажевала пирогом и принялась выбираться из-за стола.

- Благодарствую! Засиделась я тут - домой пора! Ох...

И опустилась на скамью. Ссутулилась. Втянула косматую голову в острые плечи, затаилась. Да и как иначе, если помрачнел Домовой. Поник горестно.

- Северьян! Случилось что?

Маша встрепенулась. Это ж кого бабка Айга так окликнула? Неужто Домового так зовут?

- Случилось, - то ли слово, то ли вздох.

- Чур тебя, чур меня, - зачастила старуха и принялась двигаться уже в обратную сторону – поближе к застывшему, что тот Падун, Домовому.

Тихо звенели медные фигурки, бились о костяные бусы с вырезанными на них узорами. И от этого негромкого, какого-то тревожного звука стало так жутко и холодно, что Маша обхватила себя за плечи. Но даже не это было самым страшным. Не от этого хотелось закрыться, а еще лучше - убежать.

Домовой.

Не было его на за столом. Не сидел он на широкой лавке, как и положено хозяину. Застыл там кто-то незнакомый, мрачный, серый, с потухшими глазами.

И от этого было не просто страшно. Жутко.

- С вами все в порядке?

Тонкий голос дрогнул, сорвался. Но Домовой услышал. Вздохнул. На Айгу посмотрел, кивнул чему-то.

- Не хотела я старое бередить, Северьян, - тут же зачастила та. - Про свой дом говорила. Другого в голове не держала.

- Знаю, Айга, знаю. Просто... Сама же знаешь. Накатит иногда, проснется старинное, напомнит о себе. И пока само не уйдет - ни покоя, ни радости.

- Давай лучше чайку? Горячего.

Домовой повел тяжелыми плечами. То ли соглашался, то ли отказывался. Но Айге до этого было мало дела. Она и без ответа вовсю хлопотала у самовара. Хотела было и Маша помочь, но старуха не позволила. Осадила взглядом. Мол, не надо тебе. Лишнее.

Да Маша и сама понимала. Не стоит ей бросаться со своей помощью к этим двоим. Свое у них. Знакомое. Выстраданное. Родное даже, что ли.

Или это только кажется?

Маша тихонько вздохнула, провела ладонью по лежавшей на лавке шкуре. Мех скользил, рассыпался под пальцами. Сразу видно – настоящий. Зверя вот только жаль.

За печью что-то зашуршало, стихло. И почти сразу же застрекотал, запел сверчок – устал прятаться.

- Ишь, какой…

Айга оторвалась от свой возни, уперла кулаки в бока, тряхнула косматой головой, фыркнула негромко:

- Под такие песни только спать! Так что, гостьюшка, заворачивайся в теплое и на боковую. А мы тут посидим еще.

За своими мыслями Маша пропустила слова мимо ушей. Не до них было. Занимало другое. Девушка смотрела на Бабу Ягу, которую, оказывается, надо называть Айгой. На Домового, у которого оказалось красивое и строгое имя. И чем дольше смотрела, тем отчетливее видела – было у этих двоих общее. Что-то большое, важное и, как ни странно, очень тяжелое. Маша наморщила лоб, пытаясь понять, что именно. Но тут же сдалась.

Не было в двадцать с небольшим еще того ума, чтобы сообразить. Не хватало опыта. И горестей, которые уму-разуму учат, тоже не водилось. Ну, не считать же горем потерю ненадежного человека, который и родным-то не стал. Так… Не жених, не муж. Так. Одно название.

А вот здесь горести были.

- Вкусный чай. Под такой только разговоры вести. Долгие. Душевные. Или сказки рассказывать, - Домовой отхлебнул из чашки, прищурился. - Несколько лет назад заезжал тут один. Сказки хотел услышать. Зимой дело было...

- А-а, - протянула старуха; то ли сама вспомнила, то ли так разговор поддержала.

Маша решила не перебивать.

- Рассказали. И не одну. Нас тут как раз полна изба была. Уважили гостя, выложили, как на духу, все, что есть. Только одна сказка не рассказанная осталась. Моя.

- Северьян.

Не голос - лапка. Мягкая. Ласковая. Тронула осторожно и тут же исчезла. Маша даже шею вытянула посмотреть – точно ли это старуха сказала? Не заскочил ли на огонек еще кто-нибудь?

Домовой потянулся за блюдцем, осторожно перелил туда чай, отхлебнул.

- Горчит. Словно кто полыни добавил.

- Так ты не рассказывай, - тут же откликнулась Айга, - не вороши прошлое. Глядишь, и горчить не станет.

- Сама-то в это веришь?

Ответа не прозвучало. Скорая на язык Айга впервые за все время решила промолчать.

- Не веришь, - ответил за нее Домовой со вздохом. – Не веришь, а советуешь. Нет, Айга. Иногда надо и поворошить. Заглянуть в себя, проверить - все ли в порядке. А то будет как с сеном. Не перевернешь, не подставишь солнцу изнанку – сгниет.

- Мое дело - упредить, - гнула свое Айга.

- Упредила.

- Да и знаю я твою сказку, - не сдавалась старуха.

- Не всю.

- Потом договоришь. Не при ней же! - острый подбородок вскинулся в сторону, туда, где сидела ошарашенная, ничего не понимающая девушка.

- Умеешь ты видеть, Айга, да только иногда дальше, чем нужно. А то, что рядом и внутри – и замечать не хочешь. Забываешь, что у каждого наступает тот самый час, когда высказаться надо. Прошлое проведать. Боль излить.

Старуха скривилась, как от кислой ягоды, всплеснула руками, хотела добавить свое, но вдруг осеклась. Притихла. Только посмотрела на Домового долго, ласково.

Маше очень хотелось увидеть, каким взглядом ответит ей Домовой. Не вышло. Тот, кого Айга назвала Северьяном, сидел отвернувшись от нее. И, скорее всего, от всего мира. Молчал. Долго. Так долго, что девушке стало казаться, что ничего уже он не расскажет. Передумал. Или заснул.

А потом прозвучал голос. Низкий, тихий, грустный.