Поливальщик

Человек, о котором нечего рассказать

Я хотел начать историю со знакомства с ее героем, но на момент начала событий оказалось, что и рассказать толком нечего.Каждый из нас принимает решение, как прожить свою жизнь. Одни превращают ее в приключенческий роман, другие — в мыльную оперу. Третьи же слишком стеснительны для того, чтоб стать главным героем даже в собственной жизни. Таким был и наш Поливальщик.

Человек, о котором пойдет речь, много раз обещал себе не быть серой тенью: в школе, в пионерских лагерях, где проводил каждое лето, в техникуме и в армии. В этот раз точно заявлю о себе. Как почти двухметровый Димка, что играючи доставал до кольца в спортзале, стоило ему слегка подпрыгнуть. Как Леший, который на протяжении пяти смен зажигал на танцполе, крутясь на голове в брейкерской шапке. Как Джама, который со своим разрядом по легкой атлетике и гитарой стал душой призыва в армейке. Переходя к новой главе своей жизни, Поливальщик давал себе новое обещание, хоть и веры в себя с каждым разом оставалось все меньше,. Впрочем, Поливальщиком он стал уже после армии, когда сил обещать что-то почти не осталось.

Недавно наш герой бездарно, по мнению окружающих, разменял очередной десяток. Тот, что обычно даже и не отмечают. Карьера не сложилась — отслужив, он нашел шабашку на первое время в коммунальной службе на поливальной машине. Прижился. Так закрепилось за ним его прозвище “Поливальщик”. Двадцать лет на одной работе. Кто-то скажет: «Стабильность — признак мастерства». Бывшая жена Оленька, уходя, сказала по-другому: «Лентяй. Лучшие годы на тебя потратила».

По ночам он ездил по Москве на большой машине и поливал дороги водой. Работа любимая и, наверное, важная, иначе зачем это кто-то придумал? Он вставал посреди ночи, когда Оленька еще спала, возвращался поздним утром, уже после того, как Оленька уходила на работу. Имея общую прописку, они словно жили в параллельных вселенных. Видимо, только это и позволило их браку продержаться так долго. Расстались буднично. Без сцен. Да и, если честно, не особенно что-то изменилось с ее уходом в жизни Поливальщика.

«Поливальщик, ну когда уже долг по консьержке закроешь?» — спрашивала старшая по подъезду Ирина. А студент, чей папа учился с Поливальщиком в одном классе, звонил рано утром в его выходной: «Поливальщик, подкинь до метро, а то я автобус пропустил. Что тебе, сложно, что ли?» А кто-то вообще не церемонился с ним: «Э-у, как тебя там, займи сотку — трубы горят». Никому не отказывал: подвозил, хоть и спать хотелось, занимал, хоть и знал, что не вернут. «Зачем же о нем тогда рассказывать?» — спросит читатель. Не лучше ли потратить время на кого-то более интересного?

И пусть портрет вырисовывается не шибко героический, не смотря на свою “обычность” Поливальщик таки умудрился попасть в историю.. Нет, не так. Историю с большой буквы. Поливальщик, взрослея и грубея душой от невзгод, так и не разучился удивляться — так, как умеют только дети. А удивлялся он вот чему: как же хорошо просто жить на этом свете! Как же красиво все в мире устроено! Как ловко природа придумала кленовые вертолетики, что кружатся, ловя потоки восходящего воздуха, как удивительно сквозь бетон прорастает упрямая трава или как пахнет мокрый асфальт, по которому только что прошла его машина. И так он бывал счастлив от этих мыслей, что больше ничего ему было не нужно.

«Профессиональный ловец ворон», — пошутила однажды его любимая учительница. И правда, он мог часами размышлять о мелочи, что видел не раз, просто не замечал раньше. Высунув от усердия кончик языка, шевеля рукой, словно подсчитывая что-то на видимых лишь ему счетах. Как же тут выделиться, если тебя считают за рассеянного дурачка? Поливальщик никому никогда не признавался в том, в какой трепет повергали иногда его маленькие открытия и фантазии, — боялся, что засмеют. Засмеивали, правда, за забывчивость — но это другое. Слишком уж часто Поливальщик погружался в свои мысли, вихрь которых уносил его в такие дебри, что иногда собеседнику приходилось водить у него перед лицом руками и громко звать: «Поливальщик! Ау! База-база, прием!» А в ответ — тишина.

Окружающие считали его рассеянным, «без царя в голове» — как говорила не раз Оленька. «Быть рассеянным, конечно, плохо, но лучше, чем ахать, как ребенок, над каждой букашкой», — отвечал всем про себя Поливальщик. Просто юность его пришлась на те времена, когда на то, чтобы удивляться, времени и сил не оставалось.

Поэтому удивлялся он рьяно, но тайно. И всякий раз, словно околдованный, он проявлял потрясающую невнимательность к окружающим. «Тебе на все плевать», — говорили ему, а он и не спорил. Просто, засмотревшись на очередное чудо, он забывал обо всем на свете: о звонках, о встречах, о поздравлениях. Близкие поначалу обижались, а потом привыкали и с каждым разом просто становились все более дальними. Больнее всех было Оленьке, когда в день ее рождения о существовании мужа ей напомнили лишь следы на полу и забытые у холодильника грязные сапоги.

А всему виной была бабочка, неизвестно откуда взявшаяся на кухне. Она села Поливальщику на руку, и он так ею восхитился, что понес показать Оленьке. Но заметил, что натоптал, снял сапоги и пошел босиком в спальню. И, уже приоткрыв дверь, подумал, что Оленька, наверное, еще спит. Оберегая ее чуткий сон, Поливальщик, стараясь не шуметь, прошел в маленькую комнатку, где стоял старый пролежанный диван. «Пусть хотя бы в день рождения выспится!» — подумал с заботой Поливальщик. Бабочку пришлось отпустить. А дальше он просто уснул после ночной смены. И про сапоги он уже и не вспомнил.

И вот однажды, в понедельник, он выбежал впопыхах, проспав начало рабочего дня. Вместо того чтобы лечь спать, накануне он снова подвозил студента, а когда вернулся, увлекся чем-то и забыл, что ночью вставать на работу. А дальше…

Понедельник

Машина заурчала, словно гигантский кот. По правилам требовалось каждый вечер отгонять технику на базу, но ранние выезды, удаленность базы и близость закрепленного района к дому — все это вместе помогало закрывать руководству глаза на нарушение режима эксплуатации. Цистерна была заправлена под завязку — он всегда заправлялся в конце смены, это позволяло урвать лишних полчаса сна.

Поливальщик искренне любил свою Мурчалку, которая фактически была закреплена лично за ним. И хотя сто тридцатых ЗИЛов в автопарке становилось все меньше, менять свою Мурчалку на новый КамАЗ Поливальщик категорически отказывался. Она была ненамного младше самого Поливальщика; более того, само ее наличие в автопарке в теории было делом невозможным. Мурчалка была редкой экспортной моделью с кабиной от прототипа 130Д. Ее отличала уникальная приборная панель, отделанная деревом, и дизельный мотор «Перкинс» английской постройки. До расставания Оленька не раз предлагала уже сдать ее в утиль и пересесть на современный КамАЗ; Поливальщик лишь смеялся — само существование Мурчалки ему казалось невероятным чудом, а обладание такой уникальной техникой казалось ему невероятной удачей.

Доехав до начальной точки своего маршрута, он включает подачу воды. Поглаживает потертый руль и наблюдает за тем, как в такт урчанию мотора игрушечная собачка качает своей головой, Поливальщик не так увлекся, что не замечает человека, что идет по тротуару. Тугая струя воды сбивает пыль и дорожную грязь, бьет в бордюр и взмывает в воздух под углом. Человек, что идет по своим делам в предрассветный час, оказывается в эпицентре грязевого торнадо, облитый с головы до ног. Он кричит вслед Поливальщику, и лишь тогда наш герой замечает, что же он наделал.

Только человек был совсем не обыкновенный, очень даже примечательным оказался облитый Поливальщиком человек. Колдуном оказался. А обычные колдуны — они самые необычные, они и не злые, и не добрые, а, как и все обычные люди, разные и ведут себя по-разному, в зависимости от обстоятельств. В данных обстоятельствах Колдун, как можно догадаться, рассердился и решил проучить Поливальщика. Наказать за невнимательность. И придумал для Поливальщика наказание — заклятие наложить. Щелкнул Колдун пальцами, и Мурчалка словно споткнулась, закашлялась и замерла на месте. И сказал Колдун Поливальщику:

— Теперь на тебе, Поливальщик, заклятье мое лежит. И не будешь ты, Поливальщик, больше жизни радоваться да удивляться, если перед этим не обольешь из своей большой машины другого человека. И так будет каждый день! Да так, чтоб на них, на людях, сухой нитки не осталось. И будет так с тобой каждый день, пока пятеро мокрых, облитых тобой, не простят тебя. И простить люди должны они сами, ничего рассказать ты им не можешь, а если расскажешь, зачем их облил, и получишь прощение, то не будет это прощение тебе засчитано.

Поливальщик растерянно улыбался. Ему, конечно же, было дико неудобно за то, что облил прохожего, но в проклятие Поливальщик не поверил. Не поверил, что облитый им человек — колдун. Да и кто сегодня в колдунов поверит? Уже давно колдунов и магии не осталось, так давно, что уже и не скажет никто, были они или придумали колдунов для пугливых и мечтательных людей. Посмеялся Поливальщик над колдуном, покрутил пальцем у виска и поехал себе дальше.

Не увидел Поливальщик, что Колдун, погрозив Мурчалке вслед кулаком, обернулся птицей черной и улетел. Больше в эту поездку Поливальщик о “своем” не задумывался, на всякий случай. Колдун был человек или не колдун, а все равно его жалко — Поливальщик был добрым и обливать никого не хотел. Просто совпало так. Проехав маршрут, он заправил Мурчалку да отогнал ее в гараж — попросил проверить внимательно: неспроста же она чихнула, споткнулась. “Старая синьора” - как когда-то давно называла ее Оленька требовала уважения, и капризы ее игнорировать Поливальщик не мог. Вернулся домой на автобусе да и лег спать.

Проснулся Поливальщик ближе к вечеру и сразу понял: что-то не так. Он проснулся раздраженным, злым. И думает: чего это я такой злой сегодня? Может, это чувство вины перед тем сумасшедшим? Задумался о «своем», а свое его совсем не радует. То есть не то чтобы нет удивительного ничего и думать не о чем. Есть, конечно. Просто оно вдруг какое-то дурацкое, серое стало. «Ничего, — подумал Поливальщик, — бывают дни, когда не радует даже ничего, все привычное, что нравится, кажется дурацким. Это не страшно, это значит, надо что-то сделать хорошего».

Прошелся по квартире, отмечая забытую на столике чашку, сваленную кучкой на диване чистую одежду, что нужно было разобрать, заваленную раковину. Нужно убрать, нужно разложить. Пообещал себе заняться этим сразу после того, как… А потом махнул рукой — сколько уже можно себе самому обещать? Отвлекся он и забыл об этих делах, потому что опять задумался.

О чем же задумался Поливальщик? Да о собаках, что были лучшими друзьями людей. Не то чтоб он о них часто думал, просто увидел в окно стайку бездомных, всех цветов и размеров собак. Решил Поливальщик пойти и покормить их. Вышел из дому, дошел до рынка — их с каждым годом становилось все меньше.

Бродя между рядов, задумался он о рынках. Люди теперь больше по супермаркетам ходят, а рынки, что остались, — это уже не те рынки, как раньше, а какие-то модные места теперь. Поливальщик вдруг понял, что московские рынки ему напоминают резервации для индейцев в Америке. Вот недавно буквально про них передачу смотрел он. Вроде как задумано все, чтоб оставить в первозданном виде их быт, сохранить, как было раньше, для истории и потомков, но все там какое-то картонное, имитация сплошная. Так и рынки московские — они скорее как казино: ярко, красиво и нарядно, ощущение праздника есть. Нет на них бабушек, что свое с огорода продают, над каждым прилавком табличка висит: «ООО Молочные Товары» или «ИП Каратьян».

Расстроился Поливальщик, вернулся в магазин у дома, купил мясо в лотках пластмассовых. Тут хоть и не рынок, а все лучше: хоть живой человек соседка Нинка хозяйствует. Лучше ей заплатить. Накормил собак, а сам думает: «А чего я столько денег потратил? Собак покормил, а они, собаки, совсем не хорошие, может, даже? Кто же хорошую собаку на улицу выгонит? Да и покусать они могут кого-нибудь. Их бы всех стерилизовать, чтоб не множить страдания».

Расстроился еще больше и пошел Поливальщик домой. «Свое» у него теперь совсем другое: как в мире все на самом деле по-дурацки, как плохо все устроено — воюют без целей и причин, дети голодают и растут без родителей, политики воруют, не стесняясь, уничтожают природу, рассказывая о важности ее сохранения. «Повзрослел наконец», — сказала бы Оленька, если бы они не развелись к этому времени.

Стало Поливальщику совсем грустно. За грустью пришел страх. Понял Поливальщик, что Колдун оказался настоящим, что проклятие сработало, отобрал у него Колдун умение радоваться и удивляться. И вот вечером он решил, что попробует облить пятерых человек.

Вторник

Пришлось ехать в гараж за Мурчалкой. Техников не было, но в кабине лежала записка, написанная неровными прыгающими буквами. Всего два слова: «Все путем!» «Разучились мы писать от руки», — подумал Поливальщик. Заправив цистерну под завязку прямо на базе, Поливальщик поехал в сторону привычного маршрута. На каждой кочке и при каждом переключении передачи Мурчалка вздрагивала, и вода переливалась из цистерны прямо на асфальт. «Ну ничего не могут по-человечески сделать», — как-то прокомментировала этот феномен Оленька. «Датчик перелива. Аналоговый», — про себя тогда ответил Поливальщик. А сейчас вспомнил и улыбнулся своей шутке.

Поливальщик решил включить полив до выхода на маршрут. Если уж и обливать людей, то хоть не у себя на районе. Выбирал такие места, чтоб людей было много и чтоб люди ну никак не могли увернуться. Время все-таки раннее, метро только открывается. Он пропустил несколько отличных возможностей. Один раз словно случайно сбросил обороты, снизив напор. В следующий раз зачем-то посигналил, и люди успели отбежать.

Это была какая-то дурацкая игра с самим собой. Поливальщик вспомнил, как когда-то давно его любимая учительница сказала: «Совесть — это когда меня никто не видит, а я все равно гадость не сделаю». «Да к черту вас», — подумал Поливальщик. Облил пять человек: парочку, стоявшую на дороге, мотоциклиста, что ковырялся в телефоне, замерев на светофоре, парня, что дремал на остановке в ожидании автобуса, и старика, гулявшего с собакой. Собаку было особенно жалко.

Домой Поливальщик вернулся абсолютно разбитый. Он старался не думать о людях, которых облил водой. Конечно, такое с ним случалось раньше, даже до истории с Колдуном: нет-нет да и обольет прохожего, правда, до сегодняшней ночи это происходило случайно. Тогда совесть его не мучила — ведь он же не специально, он вообще тут даже вроде и ни при чем: он свою работу делает, по ночам не спит, о городе заботится, а эти бездельники не смотрят по сторонам. В том, что они бездельники, Поливальщик не сомневался — по ночам все люди деловые спят. Бывало, прикрикнет на них, чтоб внимательнее по улице ночью ходили, а не шатались как попало, и снова в свои мысли уходит. А там, там столько идей, как сделать мир лучше…

Спал урывками, просыпаясь каждые полчаса. Попить, пожевать чего-то, в туалет приспичило. После четвертого пробуждения Поливальщик сдался и решил, что пора вставать. Не обманул колдун Поливальщика. Вывалил на сковороду вчерашний рис, разбил в него пару яиц и задумался о яйцах, которые тысячелетиями спасают человека. Их и варят, и жарят, и в выпечке без яиц никуда, а раньше без них и дом нельзя было построить. Где-то слышал он, что кладка на яйцах до сих пор, спустя сотни или даже тысячи лет, держит лучше, чем то, из чего в Москве дороги делают. Поливальщик улыбнулся пришедшей в голову мысли: «А может, правда яйцами ямы заделывать нужно?»

Так, улыбаясь, он съел свой завтрак, а затем вдруг понял кое-что. Сегодня-то все как раньше. Действительно, проклятье лежит на нем. Что же теперь, каждый день пакостить? Что это вообще за дурацкий Колдун и проклятие? Обычно же как? Надо исправляться, например, чтоб красавица тебя полюбила, а ты ей не сказал, что не чудовище ты, или ну там… А ему досталось проклятие: людей поливать — потом радоваться. Как будто и не проклятие даже, что ему, сложно, что ли?

Но себя не обманешь — сложно. Не такой был человек наш Поливальщик, чтоб за чужой счет жизни радоваться. Совесть ему покоя не даст. Или не радоваться, потому что проклятие, или не радоваться, потому что совесть мучать будет. Стыдно Поливальщику, что людей облил. Да еще и специально. И хоть и может Поливальщик радоваться, но совесть ему не позволяет.

Вспомнил про собак, достал кости из кастрюли с супом. Покормил собак, смотрит на них и ждет, когда же ему хорошо станет. А хорошо ему не становится. А все потому, что вспомнил старика, которого ночью облил. И глаза старика вспомнил обиженные, и собаку, мокрую и дрожащую. Ему тогда собаку больше жалко было. А ведь собаке-то ничего и не сталось, отряхнется и пойдет, а старик, не дай бог, заболеет? Стало Поливальщику совсем тоскливо. Пришел он домой, включил телевизор, а там новости. А в новостях показывают, как много в Москве всякого плохого происходит и что с каждым днем все только хуже становится. «К черту новости!» Он переключил на любимый Discovery, а там про африканских детей передача. Выключил телевизор, хотел пойти на кухню — а на него та самая чашка жалобно со столика смотрит. «И ты туда же», — подумал он, но чашку таки забрал и понес на кухню. Положил на гору посуды, развернулся уйти, да снова замер. Включил воду и выполнил просроченное обещание прибраться. Так до вечера и драил квартиру. Помогло. Он раньше думал, что счастье — оно в великом, а оказалось, что маленькие действия делают тебя счастливее, чем большие мечты.

Решил тогда Поливальщик: раз уж счастливым ему быть не получается, то и о своем нечего думать. И захотелось ему что-нибудь полезное сделать. Важное, чтоб мир лучше стал. Таким, каким Поливальщик представлял себе, когда о своем думал. Пошел гулять.

Поливальщик и сам не заметил, как вновь ушел в свои мысли, как задумался о Своем. Но на этот раз долго ловить ворон ему не дали — шум, крики и собачий лай вырвали Поливальщика из мира его грез. Впереди, недалеко, между гаражами и хоккейной коробкой, катался по земле меховой шар, из которого торчали лапы и хвосты. Собственно, лай доносился оттуда же, а вот кричал человек, скакавший вокруг шерстяной кучи-малы, опираясь на тонкую тросточку. Поливальщик рванул прямо к центру событий, по пути соображая, что человек, шумящий вокруг мехового шара, — пожилой мужчина, а сам меховой шар — это собаки; сколько их было — непонятно, но как минимум одна из них должна была принадлежать этому мужчине.

Поливальщик бежал, кричал и смешно махал кулаком. Когда от него до дерущихся оставалась всего пара шагов, клубок сам по себе распался на пятерку собак, четыре из которых, виляя хвостами, побежали навстречу Поливальщику, а оставшаяся, припадая на левую лапу, пошла к деду. Поливальщик бежал для того, чтоб вступиться за деда, чтоб вступиться за того, ради которого дед бегал вокруг собачьей драки. Он был готов вступить в драку, бить и пинать агрессоров. Но сила не понадобилась. Оказалось, нападавшие собаки — это те бездомные, которых все обижают, а он — кормит. И собаки, узнав Поливальщика, теперь дружно, в четыре пары глаз, смотрели на него. Вся его злость сразу пропала — и даже наоборот, что-то новое, доброе проснулось в нем. Пожилой хозяин собаки подошел к нему, взял за руку и поблагодарил. Только сейчас Поливальщик рассмотрел того, кого спасал: короткая стрижка, седые волосы, лицо…

«Обычное себе такое лицо старика…» — думал Поливальщик. Лоб высокий, даже очень высокий, примечательный, если честно, лоб. Лоб, прорезанный семью вертикальными морщинами. Ни одной горизонтальной морщины не было. Это удивляло — обычно к этому времени привычка морщить лоб проявляется складками на лбу. Линиями, параллельными горизонту. Но их не было, ни одной. Кожа тонкая, сухая, словно натянутая на барабан, упирающаяся в густые аккуратные брови кожа. Брови сведены к переносице, и между бровей складки. «Вот, значит, как. Лоб не морщит, но зато хмурит брови», — подумал Поливальщик. Он, возможно, впервые рассматривал так внимательно лицо другого человека — обычно мазнешь взглядом, и портрет без подробностей сохраняется в памяти. Узнать легко, а вот описать не получится.

Глаз с первого взгляда не видно — так глубоко посажены и снизу оттенены синяками. Крупный нос, но на фоне высокого лба массивность носа теряется, нос перестает быть важной деталью этого лица, становится просто деталью. Скулы острые, выпирают. Острым углом от скул уходят щеки. Щек почти не видать. Люди с возрастом либо круглеют, либо ссыхаются, этот был из вторых. Сжатые в тонкую линию губы. Поливальщик смотрел на лицо старика с удивлением — совершенно обычное лицо оказалось необычным, ярким, примечательным. «А что, если и не бывает лиц обычных? Если обычно просто некогда их рассматривать?» — подумал про себя Поливальщик.

Захотелось рассказать старику все. Вот прямо все-все! И Поливальщик набрал воздуха для того, чтоб рассказать, но старик опередил его: — Спасибо! Меня зовут Савелий, а вас? — Я… зовите меня Поливальщик! — К чему такое прозвище? Вы, может быть, фильмов слишком много смотрите? — спросил Савелий. — Фильмы смотрю, даже, пожалуй, больше, чем надо, смотрю, но только не от фильмов так я назвал себя, — сказал с тоской Поливальщик. — Молодой человек, — старик улыбнулся, — мне кажется, что у вас есть интересная история и вам не терпится историю эту рассказать. Могу я предложить вам поделиться своей историей со мной? Я никуда не тороплюсь, слушаю с удовольствием, да и самому есть что рассказать… — Да! — сказал Поливальщик, и ему стало так жалко себя, что по щеке скатилась слеза.

Поливальщик рассказывал про свою жизнь, про Мурчалку, про Оленьку, а когда дошел до Колдуна и проклятья, молчавший до этого Савелий перебил Поливальщика:

— М-да… От-эдь силища-то у колдуна! Прямо в Москве, что удивительно! Это был не простой колдун, Колдун с большой буквы. Таких мало, а может, и нет уже больше таких! Вот повезло тебе, Поливальщик, — с такой силищей столкнулся! Всю жизнь о чудесах мечтаешь, а получив, и не радуешься? — А чего же мне радоваться, Савелий? Ты лучше-ка объясни мне, почему ты не удивлен? Почему не говоришь, что колдунов не бывает? Не считаешь, что я с ума сошел, что мне нужно таблеточек попить? — Поливальщик был так удивлен спокойным тоном Савелия, что не сразу понял смысл того, что сказал дед. — Подожди! Что значит повезло? Как повезло?

И Савелий рассказал Поливальщику про то, как сам в детстве колдуна встретил да помог ему. Награду получил от колдуна такую, что на всю жизнь хватило. А еще про то, что случайно встретить такого колдуна да облить его нельзя. Колдун, видать, искал Поливальщика по всей Москве, чтоб под его Мурчалку подлезть. И про то, что колдуны не проклинают, а заклинают людей. Может, и проклятье, а может, и благословение. Все теперь от самого Поливальщика и зависит.

— Понимаешь, Поливальщик! — Дед Савелий нахмурил брови, собрав их у переносицы. — Колдуны и магия — они силу имеют тогда, когда в них верят. Если все-все поверят, что ты колдун, тогда ты колдовать сможешь, даже ты или я сможем — вот что Вера делает! Но если в тебя не верят и в магию не верит никто, тогда, будь ты хоть дважды колдун, не будет магия твоя работать.

— То есть он такой сильный, что десять миллионов человек переверил?

— Переверил, да. Хорошее слово. Верим мы в них или нет — они просто творят чудеса. Своей верой в себя… — И что теперь, обливать людей и ждать? — спросил с тоской Поливальщик. — Ну ты уж сам решай, дружище! — А ты, Савелий, расскажи, пожалуйста! — Что рассказать? Я и так тебе рассказал, что знаю! — Старик щурился, но глаза его светились весельем. — Как что! Сам же начал уже! Как ты с колдуном встретился! — Как встретился — не расскажу, — сказал дед сердито, — и что сделал, не расскажу! А вот про подарок колдуна — расскажу! Вот только собаку домой отведу — история долгая, жена скучать одна будет. А ты подожди меня на скамейке.

Дед Савелий зашел в подъезд, Поливальщик сел на скамейку ждать старика, он мельком глянул на звезды — так, проверить, как они там. Небо, как и всегда, было почти пустым: на то, чтоб сосчитать их все, может, и не хватило бы пальцев на руках Поливальщика, но при желании пересчитать было реально.

До начала нового дня оставалось еще пятнадцать минут. Поливальщик задумался о времени и о его происхождении, ушел куда-то очень далеко в свои мысли и, как ему казалось, сам уже не понимал — спит он или просто мечтает, сидя на лавке и ожидая странного деда, который лично встречал колдуна.

Среда

Савелий вышел спустя двадцать минут, сел на лавку рядом со своим спасителем, положил ладонь на его плечо, привлекая внимание задумавшегося о «своем» Поливальщика, и начал свой рассказ: Как и почему это произошло, не скажу — это не моя тайна! А наградой от Колдуна стал друг, о котором я, маленький и одинокий, так мечтал. Кто-то скажет, друзей не дарят, и будет прав. Но настоящим Колдунам неважно, что там говорят. Мне было восемь лет, и когда я понял, что подаренный плюшевый тигр оказался живым, я почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Лунный тигр, слышал о таких? Белый, с черными полосками и голубыми глазищами. Игрушка была классная, таких в те времена вообще ни у кого не было. А потом оказалось, что он настоящий, живой, умеющий дышать, говорить тигр. А еще он совершенно уморительно закатывал глаза, если с чем-то не согласен. Когда он заговорил со мной, я так обрадовался, что забыл удивиться или даже испугаться. А он просто взял и представился. «Привет, — сказал тигр, — меня зовут Теодор, я, кстати, лунный тигр».

Я тут же побежал на кухню — мне не терпелось поделиться новостью со всем миром. Родители вообще-то не были рады, что какой-то посторонний человек на улице подарил мальчику игрушку, тем более что я категорически отказался рассказать им, за что получил такой подарок. Забегаю на кухню и взахлеб, перескакивая с темы на тему, пытаюсь рассказывать о Теодоре. Они не поверили. Когда Тео помахал им лапой, сидя у меня на руках, они решили, что это я сам. Мама сказала: «Конечно, сынок! Он живой, пока для тебя это важно!» Я кивнул, хоть и почувствовал в словах подвох. Папа сказал: «Странно, если этот тигр живой, как он может с тобой разговаривать? Ведь живые тигры не умеют говорить!» Я хотел объяснить папе, что это потому, что Тео — лунный тигр, но тут в разговор вклинилась бабушка, всплеснув руками и шикнув на отца: «Вот еще глупости! Не разговаривают…» В бабушке я не сомневался, она была настоящим другом. Но бабушка продолжила:

— Как ты не понимаешь? У ребенка богатое воображение! — … — очень громко промолчал папа в ответ бабушке. А дядя просто посмеялся и сказал: «Я думал, ты уже взрослый». Дядя был моряк, он уходил в рейсы по полгода, но всегда привозил крутые подарки. Только где тем подаркам до лунного тигра.

А потом я повел тигра в комнату, очень хотелось показать, где я живу. Кивнул родителям, а про себя подумал: не хочу быть таким взрослым, который не может живого тигра от игрушек отличать, не слышит, как он разговаривает. Но, если совсем честно, то взрослым быть очень хотелось. Когда тебе говорят: «Ты уже большой!» или «Ты ведешь себя как взрослый!» — это так приятно. После Тео не раз говорил, что «ты такой взрослый» — это очень сомнительный комплимент. «Говори то, что они хотят от тебя услышать, — вот и весь секрет взросления».

Когда мы вошли в комнату, Теодор соскочил с рук, но, сделав всего пару шагов, замер на месте. Тигр молча переводил взгляд с комнаты на меня и обратно. В его глазах удивление граничило с ужасом, словно он увидел какого-то страшилу. Что-то, что невозможно встретить в комнате восьмилетнего мальчика. — Ты. Здесь. Живешь? — уточнил Теодор. — Да! Пойдем, я тебе покажу игрушки и кровать, там у меня… — Так ты здесь и спишь? — Если бы можно было лопнуть от удивления, я мог бы лишиться друга прямо в этот момент. — А что не так, Тео? — Просто здесь нельзя жить. В этой комнате даже просто находиться невозможно! — Ты прямо как моя мама! — обиделся я. — Ну что вы все ко мне привязались? Подумаешь, не убрано… — Здесь Бардак! — Тео взрыкнул басом, которого никто не ждал от плюшевого тигра размером с хорошо питающуюся кошку. — Такое называется помойка, а «не убрано» — это совсем из другого мультика! Поверь мне! — Ну, может, совсем немного, — ответил я, бросив замыленный взгляд на комнату. И тут же сам раскрыл рот от удивления. Люди ко всему привыкают, но особенно быстро — к бардаку, который сами создают. — Ты, наверное, лет сто не убирался? — Мне всего восемь! — попытался оправдаться я, но было очень стыдно. — Пару раз убирался в комнате даже в этом году.

Стыдно перед Тео и перед мамой. А главное — перед самим собой: как можно довести свою комнату до такого состояния? Как можно было не замечать? Ведь я не был неряхой, просто был занят и не замечал того, что происходит здесь, в моей комнате.

— Послушай, Савелий! Твоя душа и твоя комната… они как сообщающиеся сосуды. Так, стоп, ты такое еще не знаешь. По-другому скажу. Они связаны. Бардак в твоей комнате создает бардак в твоей душе. Порядок в комнате позволяет и в душе все в порядке поддерживать. А если у тебя в душе бардак, то создаешь его во всем, где есть ты! В любое место приходишь со своим бардаком. — А что теперь делать с бардаком в душе, Тео? — Я почему-то сразу поверил тигру и очень испугался бардака в своей душе. — Мой дядя Арчибальд всегда говорил: «Маленькие шаги. Маленькие дела. Каждый день немного лучше, чем вчера!» — Помогло? — неуверенно спросил я. — А ты проверь! Мне помогло, а когда ты попробуешь, то увидишь, что ничего ужасного в уборке нет! Это даже приятно. — Но, Тео! Что может быть приятного в уборке? — недоверчиво спросил я. Он помолчал и ответил: — Самое приятное в уборке — это приводить свои мысли в порядок.

Как настоящие друзья, мы взялись за уборку вместе, — ухмыляясь, продолжил Савелий. — Ну, то есть я убирался, а Тео сидел на кровати с видом генерала, направляющего свои легионы на отряды врага. Он подсказывал мне, что делать, обращал мое внимание на то, что я пропустил. Мысли действительно приходили в порядок. Я взял в тот день на заметку способ с уборкой и пользуюсь им до сих пор. И знаешь, Поливальщик, мне помогает! Убрав комнату, мы пошли спать — потому что время было уже совсем не детское!

Поливальщик задумался о том, что рассказал старик. Захотелось побежать домой и наконец навести порядок у себя в душе.

— Савелий, у меня есть дело срочное, а потом на работу нужно ехать. — Людей обливать? — Савелий улыбался, но в глазах на этот раз не было и намека на шутку… — Нет, дороги мыть. Знаешь, Савелий, друг! А поехали со мной! — Спасибо, Поливальщик! Но не смогу. Пес будет тосковать, жене спать не даст! — Так давай его с собой возьмем? Мы же друзья? — Поливальщик смотрел на деда Савелия очень внимательно. — Друзья! — сказал Савелий и хлопнул Поливальщика по спине. — Через сколько выезжать?

Они договорились встретиться через пару часов и разошлись по домам. Поливальщик твердо решил, что до выезда нужно попытаться навести порядок в своей душе. Придя домой он начал планомерно разгребать хлам, копившийся в его квартире годами, вещи, нашедшие временное пристанище тут и там, где придется, пыль и грязь, на которые он уже давно разучился обращать внимание. Нельзя сказать, что порядок у него получилось навести идеальный — все-таки это навык, который тоже важно тренировать.

Закончив с квартирой, он испытал такую легкость и так светло стало у него на душе, что он решил этой ночью не думать про колдунов, проклятья и прочие гадости. Закончив, он выпил чаю и пошел одеваться на работу. В чистой квартире даже дышалось по-другому. Что-то подсказывало Поливальщику, что день будет замечательным.

Четверг

Поливальщик, Савелий и пес сидели в кабине. Нечасто ему удавалось найти компанию на смену, но очень он любил такие вот ночи. Кабина Мурчалки ночью настраивала на какой-то особенный лад: эти беседы получались невероятно искренними и важными.

— Савелий! — Да? — Старик посмотрел на Поливальщика. — А расскажи мне еще что-нибудь! Про себя, про Теодора! — Знаешь, был один очень важный день, помню как сейчас! — Савелий закинул руки за голову… и начал рассказ. Я сидел на полу, поджав ноги. Сидел и смотрел в окно на огромную желтую сочную луну. Было уже достаточно поздно, и я понимал, что должен спать, но спать не хотелось. Теодор пропал две недели назад, и теперь от этого было совсем грустно. Ведь он был единственным, с кем я мог поделиться своими переживаниями. Из-под кровати слышались странные звуки, они не давали сосредоточиться на моей грусти. Сначала я испугался, а потом понял — это мой Тео! Он вернулся ко мне.

Тут Савелий приобнял своего пса, затащив его лохматую морду из окна обратно в кабину. Пес повернулся мордой к Поливальщику, а Савелий, подергивая его за бороду, уморительно изменил свой голос, изображая Теодора:

— Савелий, стоило тебя ненадолго оставить, как ты… Да ты никак влюбился! — Нет, что я, девчонка, что ли, влюбляться еще! — ответил старик уже своим голосом. — Савва, влюбляются не только девчонки, но и мальчишки, и тигры, и взрослые женщины, и даже, ты можешь мне не верить, взрослые, серьезные, с усами и в котелках мужчины!!!

Поливальщик тут же представил себе эту сцену, но чуть не врезался в столб, представив серьезного мужчину, что влюбился и зачем-то пытается напялить на голову закопченный походный котелок с супом. Савелий продолжал свой рассказ в лицах: — Тео, а скажи, а-а-а тигры тоже влюбляются? — Влюбляются, — ответ никак не вязался с мордой пса, который рвался обратно в окно, — но только если они лунные и с голубыми глазами… — Ладно. А давай уточним: влюбился — это когда что? — Ну, это когда тебе кто-то так нравится, что самому страшно! У всех по-разному, давай рассказывай, что за девчонка? Красивая? — Тут пес наконец вырвался и высунул морду в окно. — Конечно, красивая! Что за глупый вопрос! — Какая еще девочка?! Ты чего? Теодор, а обязательно должно быть страшно? И грустно? — Конечно! Но нет, Сав! Не обязательно. Просто так обычно получается. Никто нас этому не учит, а сам в себе еще пойди разберись — бабочки это в животе или просто есть охота! На самом деле влюбиться — это видеть красоту там, где другие не видят ничего. Видеть правду, потому что искреннее — то всегда красиво.

Савелий рассказал о своей первой любви, а Поливальщик вспоминал, как впервые встретил Оленьку, он решил поделиться этими воспоминаниями с Савелием. Оленька, она была как Елена Прекрасная, Поливальщику папа читал на ночь греческие мифы. В детстве мы не все понимаем в тех историях, но про самую красивую женщину, что затмила богинь, почему-то Поливальщик запомнил. Прекрасная!

Одно из обещаний, что он давал себе - что найдет и обязательно полюбит такую, из-за которой и богам не стыдно будет спорить. Оленька была именно такой. Ее голубые глаза иногда меняли цвет, то ли от освещения, то ли от эмоций и чувств, что она испытывала! Хотелось научиться по этим оттенкам читать и угадывать ее настроение. А потом шли годы и это забылось, поблекло. Поливальщик привык к Оленьке, а потом привык к тому, что она ушла. Савелий лишь молча сжал руку Поливальщика, улыбнулся ему. Поливальщик вынырнул из воспоминаний, придавив в себе чувства, что неожиданно попытались наполнить его душу. Попросил продолжить рассказ.

– Теодора не было пару недель. Родители сказали, что надо просто поискать и вспомнить, куда я его дел, но в комнате был порядок, я знал, что он куда-то ушел. Оказалось, что Тео навещал дядю Арчибальда, у которого был день рождения. А я еще подумал, что, видимо, Тео и Арчибальд — они как мы с дядей-моряком. Видятся редко, но есть какая-то волшебная связь. Месяцами не видишься, а потом сели и молчите — и словно не было этой разлуки в полжизни.

Поливальщик погружался в жизнь Савелия, ему становилось очень уютно, словно это все происходило с ним самим. Ему очень хотелось услышать продолжение истории, но он боялся торопить старика, что делился с ним своими воспоминаниями.

Савелий продолжил рассказ, затянув пса обратно в кабину; тот, словно захмелевший от кислорода, которым надышался в окно, и сам не сопротивлялся, словно был не прочь поучаствовать в рассказе: «А я ходил купаться на речку, и…» — Тут Савелий замолчал, мечтательно вспоминая первую секунду, в которую увидел ее. — «Да! Но только я ничего ей не сказал! Так обидно… Понимаешь, когда я хотел ей что-то сказать, я замирал на месте и… и… и я испугался, не мог сказать ни слова! Представляешь?» — «Да ты и вправду влюбился, друг!» — ответил старику пес голосом Теодора. Поливальщик не выдержал и спросил, признался ли Савелий той девушке в тот раз в своих чувствах. Старик ответил: — Нет. Мне казалось, это бесполезно! Мне всего тринадцать, а она почти школу закончила! Она еще и спортсменка! Выиграла соревнования союзные — торжественно на линейке всей школой ее поздравляли! А я тогда ее увидел впервые, а потом на речке. А еще она такая воздушная! И красивая! Кто она, и кто я? И знаешь, что мне Теодор ответил? Обозвал очень взрослым. Я поблагодарил, а он взъелся на меня. — Спасибо? Спасибо? Может, мне это послышалось? За что ты меня благодаришь? Сав, неужели ты думаешь, что это комплимент? Если тебе двадцать девять лет, и ты ходишь на работу в сюртуке, а также не веришь в говорящих тигров, то да, это, несомненно, комплимент!!! — Тео, а что такое сюртук? — решил уточнить Поливальщик. Нет, он в общих чертах догадывался, но почему-то впервые в жизни захотелось не в общих чертах, а прям наверняка уточнить. — Дело не в сюртуке, а в том, друг мой, что дети — это в первую очередь мечтатели, ну и немного ультраконсерваторы, конечно!

Ультраконсерваторы… Интересно, — подумал Поливальщик, — а какая связь? Ультра — это что-то сильное и жесткое, Поливальщик в молодости такое радио слушал, а смысл слова был примерно понятен, примерно так же, как смысл слова «сюртук». А вот консерваторы — это, наверное, что-то связанное с консервами. «Да, пожалуй, все мы, дети Союза, — консерваторы». Не «ультра», конечно, а так, самые обыкновенные. Уж больно нам сильно отзывается горбуша в банках. Уточнять, кто они, консерваторы, Поливальщик не стал. Не то чтоб хотел показаться ему умнее, чем есть, просто уже понимал, что такие вопросы лишь сбивают старика с толку, а узнать, что было дальше, было совсем невмоготу. Плевать на консерваторов — главное ведь это быть мечтателем, а с этим у Поливальщика было даже слишком хорошо. «Перебор», — как не раз говорила ему Оленька.

Савелий продолжил рассказ: Я просидел на полу полночи: собирался со всем своим мужеством, готовился к субботнему походу на речку. Сам не заметил, как заснул, а проснувшись утром, уже знал, что сегодня произойдет. Умывался долго и тщательно, оттягивая время, с остервенением тер лицо, будто именно тщательно отмытая «морда лица», как говорил Теодор, решит судьбу. Оделся в чистую рубашку и отглаженные штаны, причесался и вышел из дома. «Жених», — умилялась мама, а я чуть не убежал обратно домой. Родители иногда просто шутят, а дети часто не способны понять и оценить юмор — ведь шутка, сказанная в момент выбора между жизнью и смертью, — это ужасно.

На речке Её не оказалось, и я даже обрадовался — можно оттянуть решение ненадолго, пойти домой, а может, она вообще уехала в город, и теперь уже не надо искать Её и признаваться в любви. Но водоворот мыслей прервался, и сердце замерло — я увидел Её недалеко, она почему-то была одна, хотя такие волшебные создания не могут ходить в одиночку. Там, где кончался берег и начинался лес. Легкий сарафан кружился на ветру, а огненные волосы танцевали с ветром. Она, конечно, не видела меня, но дороги назад уже не было. Словно прыжок с обрыва, словно погружение в прорубь — когда еще боишься, но уже не уйти. Сначала быстрыми рывками, потом замедлился, еще и еще, и вот, уже подходя к ней, я практически крался.

— Привет! — сказал я, и голос чуть не сорвался, а сердце забилось так, что пришлось сглотнуть, чтоб не выпрыгнуло. — Привет! — сказала она, улыбнулась и опустила свои хитрые глаза. — Ты меня преследуешь или мы случайно встретились? — Тебя… случайно… искал! — Я совсем смутился и забыл все заготовленные слова. — Да, искал тебя! Я хотел тебе сказать… — И тут что-то снова сжало меня изнутри. — Пойдем погуляем в лесу! — Конечно, пойдем! Лес — это прекрасно! Я часто представляю себя деревом, что растет в лесу. И как гуляю с тобой, тоже… очень-очень… представляю! Мы шли, держались за руки, молчали и бросали друг на друга косые взгляды. Я несколько раз собирался с силами, готовился сказать и даже набирал воздуха, но в последний момент бросал взгляд на нее, и воздух вырывался из легких сам, казалось, будто я грустно вздыхаю о чем-то известном лишь мне. А она просто улыбалась и держала меня за руку.

Я видел, что ей хорошо, что она просто наслаждается, думал, что дело в лесу, и завидовал ей — ведь ей просто хорошо сейчас. А мне… Мне хорошо, но не просто. Не до конца — потому что хотелось громко кричать, признаться ей, признаться, что она самая лучшая. Но было так страшно. Мы шли, и лес играл солнечным светом, дразнил, прыгая сквозь ее локоны, слепил меня, пробиваясь сквозь листву и ветки. Я сжал ее руку, зажмурился и на одном дыхании прошептал: «Я тебя люблю!» Зажмурился еще сильнее — ждал, что сейчас она вырвет свою руку, закричит на меня, засмеется, оттолкнет и просто убежит. Больше всего я мечтал о том, что она просто не услышит этих дурацких слов. Я не разжимал глаз, а она шла рядом, держала меня за руку, словно ничего не случилось. Хотя, казалось, держала даже крепче, чем до этого. Наконец любопытство и страх споткнуться о корягу победили, и я приоткрыл глаза. Сначала совсем чуть-чуть, только для того, чтоб убедиться — мир не кончился, он по-прежнему существует. Так и есть. Открыл глаза немного шире и посмотрел прямо перед собой — голову повернуть страшно.

Мир словно наполнился красками, как будто кто-то невидимой рукой добавил яркости. Я окончательно открыл глаза и, задержав дыхание, повернулся к ней. Она молчала. Улыбалась, слегка опустив голову, я почувствовал, что она смущена. Ее глаза смеялись. Смеялись со мной. «Я люблю тебя!» — сказала она. Именно сказала, не ответила, а сказала! И я понял, что с этого момента моя жизнь изменилась. Моя жизнь началась с того признания, и до самого сегодня я всегда говорю дорогим и близким людям: «Ты дорогой и близкий для меня человек! Я люблю тебя!»

— Послушай, — спросил Поливальщик, — а она? Как же она? Что стало с ней? И с тобой? С вами? — Ничего не стало, все хорошо. Всю жизнь мы прожили вместе. Не всегда было просто, но знаешь, Поливальщик, есть секрет. Отношения меняются, и не всегда тебе это может нравиться. Но покуда вы любите друг друга, всегда можно начать все сначала. У нас много детей и очень много внуков. Что еще могло с нами стать? Мы уже приехали. Ладно, пойду я домой, а то уже вон небо какое звездное! И ты иди, ложись спать, а завтра вечером, в то же время, увидимся! — Пойду, дед Савелий, пойду. Спасибо тебе! Ты хороший друг! — И тебе спасибо! Я благодарен тебе, Поливальщик, ты близкий человек для меня, я тебя люблю! — И я тебе благодарен, дед Савелий!

Поливальщик остался один на один со своими мыслями. Он долго пробовал на разный лад произносить, шептать и напевать слова деда Савелия: «Ты близкий человек для меня! Я тебя люблю!» Эти слова странным, необычным образом ложились на слух. Было непривычно, но очень приятно. Поливальщик решил, что теперь будет говорить эти слова своим близким. Он понимал, что это удивит их, а некоторые из близких будут даже недовольны: «Что это еще за новости, Поливальщик?» — спросят они. И будут спрашивать еще долго, пока не привыкнут, пока не поверят, что они близкие люди и что Поливальщик этого не стесняется. Он даже хотел позвонить Оленьке, но не решился — поздно, да и вообще…

До пятницы оставалось еще три минуты…

Пятница

Поливальщик шел, опустив голову, ночь выдалась темная, и мысли о завтра сгущались тучами в голове Поливальщика. Так часто бывает, когда, прикоснувшись к чужому празднику жизни, ты забываешь о своих проблемах. Но любая сказка рано или поздно кончается, и нам приходится возвращаться в темные уголки своей души, к своим проблемам. А проблема Колдуна и проклятия никуда не делась, поблекла слегка, выцвела на фоне яркой истории Савелия, но все еще давила своей тяжестью, и порядок, наведенный в квартире, теперь казался чем-то детским и смешным.

Поливальщик шел, опустив голову, как вдруг чей-то голос вырвал его из тяжелых мыслей: — Как часто ты смотришь на звезды? — Поливальщик посмотрел по сторонам в поисках обратившегося к нему человека. — Как часто, скажи? Один раз в год? Может, два? — Голос обращался к нему, и он увидел пятно в нескольких метрах от себя. Подошел ближе. — Как это происходит, расскажи! Вот посмотришь на небо, случайно так, не для звезд, а так, просто… когда больше негде зацепиться взгляду. И что ты там видишь? Дым, облака, провода? — … — Поливальщик задумался, что же он видит, когда смотрит на небо, не вспомнил и решил посмотреть. Поднял голову и… ничего не увидел — темнота, черное небо. — Лишь чернота, что сожрала наши звезды, верно? — Поливальщик кивнул. — Присмотрись! Во-о-н там, слева! Яркая, настырная звезда, ей наверняка одиноко сейчас. Смотришь на нее и думаешь: «Чего это она вдруг?» Поливальщик снова всматривался в небо несколько секунд, прежде чем увидел ту звездочку, о которой говорил незнакомец. — А действительно, чего? — спросил Поливальщик, ему стало очень интересно. — Одна на все небо, грустная такая, в горле встает ком — лучше б вообще пусто, а не так… Лучше забыть о них, не вспоминать, не знать даже, что звезды там есть… — Глупая, настырная, одинокая звезда. Ну вот что ей не спится? — Поливальщик поддержал незнакомого собеседника. — В больших городах, где много людей, другое небо, одинокое небо, беззвездное… — ответил голос. — А где хорошее? — спросил Поливальщик, не задумываясь над смыслом вопроса. — Да много где. На самом деле почти везде, где людей мало. Да везде, где есть звезды, а если они близко, так, значит, небо просто замечательное. На Тенерифе шикарное небо. Я там всегда на него смотрю! Есть в этом злая ирония. В большом городе звезд не видно, и люди одинокие. — А я не был на Тенерифе… — вот и все, что пришло в голову Поливальщику. — А где был? — Вопрос окончательно подтвердил, что незнакомый голос общается с ним. — Да вроде много где был, а вроде нигде толком и не был… Когда служил в армейке, в степи звезд было просто немерено. — Поливальщик хотел вспомнить место из тех, где они в отпуске были, но в голову ничего, кроме степного неба, не лезло. — Ну и отлично! Что в степи, что на Тенерифе! Поверь, там я тоже бывал, там небо точно такое же! — Голос затараторил взволнованно. — Я долго думал, что же не так с нашим, городским небом… И знаешь что? Мы свое небо сами за решетку посадили. Небо у нас в сеточку, разлиновано по вертикали троллейбусами и зарешечено по горизонтали трамваями. Небо в городе забито туберкулезным светом фонарей и прокурено выхлопными трубами дорогих иномарок. Неплохое сравнение, так ведь? Но это не является причиной. — Очень образно. А если не в этом дело, то в чем? — Поливальщик удивился: ему казалось, что голос только что ответил, что не так с нашим небом, а теперь вот сказал, что дело не в этом… — Это лишь форма, в которой мы остались без звезд. Для тех, кто живет по законам логики, причин и следствий, это объяснение подойдет, для взрослых, забывших, как мечтать, живущих серыми буднями, — тоже. — Поливальщик тут же вспомнил Теодора, который постоянно ругался на взрослых. — Но для тех, кто ищет настоящих ответов, такого объяснения мало! Вот почему, думал я, на Тенерифе звезды есть, а у нас нет? Чем там лучше? — И как, — спросил Поливальщик, — ты понял причину? — Он удивлялся сам себе: казалось бы, насколько абсурдна тема. Поливальщик наконец подошел ближе и смог рассмотреть своего собеседника. Молодой человек лежал в натянутом между двух тополей гамаке. Он лежал, свесив ногу, согнутую в колене, и смотрел на небо. — Дело в нас самих. Мы все тут так спешим, так заняты своими делами, что нам просто некогда смотреть на небо! Нам ведь не до него! Зачем и когда — работа ради денег, учеба ради работы, ну и так далее. Но самое обидное — круг замкнутый! Знаешь, вот в игрушках компьютерных есть такой жанр. Там нужно развивать навыки персонажа. Это кажется настолько захватывающим… Как жизнь. Но рано или поздно магия заканчивается, и все сводится просто к циферкам на экране: урон, сила… Все это бессмысленно на самом деле. Симуляция, а не жизнь. Вот и тут тоже. Сплошная симуляция. Только графика получше, и сохраняться нельзя. А звезды, они ведь не просто так, не фонарики какие-нибудь, которые надо ночью зажигать!

Мысль Поливальщику очень понравилась. Он хоть и не играл в игрушки — куда ему в сорок-то лет, — но помнил из детства, как это было. Ходил в компы на ночь: пока остальные стреляли друг в друга, он исследовал казавшийся бесконечным мир «Готики». У него не особо тогда получалось. Впрочем, сегодня Поливальщик был честен с собой: в жизни у него тоже не сказать чтоб успешная игра вышла. А молодой человек продолжал, не обращая внимания на то, слушает его собеседник или нет:

— …Звезды — они серьезные, они требуют внимания и уважения! И поэтому, когда Ты в очередной раз бросишь туда блуждающий взгляд, так, просто проверить, на месте небо или нет, — не удивляйся, что звезда одна! Она Там специально одна, потому что больше тебе не надо! Больше тебе и не осилить! — Парень резко вскочил с гамака и двинулся к дому.

Поливальщик посмотрел ему вслед, затем долго рассматривал его гамак. Еще немного постоял, рассматривая небо, о котором они говорили, — там действительно горела всего одна звезда. Поливальщик смотрел, смотрел, и вдруг, неожиданно, рядом со звездой, про которую говорил парень, загорелась еще одна. Если первая была звездой его собеседника, то вторая точно была звезда для Поливальщика… «Звезд ровно столько, сколько тебе нужно», — запоздало согласился с парнем Поливальщик. Домой идти не хотелось, он забрался в гамак и уснул.

Проснулся утром, зашел домой, выпил кофе и, пропустив завтрак, поехал в туристический магазин. Эта идея постучалась еще вчера, прямо перед тем, как он уснул, а с утра она уже захватила его полностью; он решил не сопротивляться, отдался ей, словно течению реки. Пришлось объехать три магазина, прежде чем он нашел именно то, что было нужно. Потратив кучу денег, он поехал домой с огромными пакетами. Глаза Поливальщика горели озорным огоньком, а прохожие, глядя на него, улыбались — настолько заразной оказалась блуждающая улыбка, не сходившая с его лица. Он улыбался им в ответ, не вспоминая даже о своем проклятье и людях, которых нужно было облить, чтоб жизни радоваться.

Приехав домой, он переоделся и пошел на улицу с банкой краски, пакетом гвоздей и деревянными табличками. До самого вечера мастерил, красил, сколачивал, старательно выводил буквы, от напряжения он то и дело покусывал губы, сосредоточенно высовывал кончик языка и удовлетворенно потирал руки. Закончил он уже вечером. Затем снова сходил домой и вышел с пакетами, которые привез из магазина. Соседи, проходившие мимо, не обращали внимания — для того чтоб увидеть необычность происходящего, пришлось бы наблюдать за Поливальщиком минут десять, но все они слишком сосредоточенно спешили по своим делам.

Заметил только дворник — невысокий азиат в оранжевой форме. Он катал по двору свою тележку, подметал, убирал мусор — у него было достаточно времени и желания наблюдать за происходящим. Поначалу Поливальщик его раздражал: Музафару казалось, что придется еще и за этим чудиком потом убирать. Смотрел издалека, неодобрительно качая головой, но не вмешивался. Поливальщик достал из пакета первый сверток, разорвал его и вытащил оттуда гамак. Тут же убрал упаковку обратно в пакет, чем успокоил дворника, хотя сам Поливальщик и не замечал внимания к своей персоне.

Натянул гамак между деревьев, достал первую табличку и воткнул рядом. На табличке было написано: «Ложись в гамак! Посмотри на небо! Твоя звезда ждет тебя!!» За первым гамаком последовал второй, за ним третий… Ему приходилось пройти немалое расстояние, прежде чем он находил место для следующего гамака. Не так много деревьев осталось во дворах. Да и смотреть на звезды, как знал Поливальщик, — дело довольно интимное, соседи тут только помешают. Когда Поливальщик закончил, тридцать три гамака и тридцать три таблички нашли свое место на Матвеевской улице.

Он так увлекся, что и не заметил, как пролетела пятница, и решил поехать в гараж, на работу, не дожидаясь ночи. У Мурчалки были свои потребности, и относился к ним Поливальщик очень серьезно. Он смеялся по дороге к своей машине. Сегодня он снова не стал обливать людей. А под утро, по дороге домой, с удовлетворением увидел, что на небе на тридцать три звезды больше, чем было вчера.

Суббота

Только утром Поливальщик понял, что снова прожил день без влияния проклятия, хоть и не обливал никого. Поливальщик не чувствовал себя несчастным. «Наверное, — подумал он, — проклятие кончилось». Он включил телевизор. Долго смотрел новости по всем каналам. Потом задумался о чем-то… о чем-то своем. Так в мыслях своих пошел на кухню, приготовил себе завтрак. Поел — и снова к телевизору. Чувствует Поливальщик: что-то не так, а что — не понимает. Мучает его что-то. Не дает покоя. И вот уже весь извелся — вспомнил о проклятии и снова загрустил. Не прошла магия колдуна, значит. Видимо, снова придется что-то делать и как-то себя отвлекать от своего несчастья.

Расстроенный Поливальщик пошёл грустить и смотрит: сидит тот самый дворник, что вчера за ним наблюдал. Сидит на табуретке страшненькой, колченогой и улыбается Поливальщику. Подошел к таджику и поздоровался, улыбнулся ему. А тот в ответ улыбается и спрашивает: — Добрый день, уважаемый! А чего? Помогли гамаки? Звезд больше стало? — Да, а что? Ой! — Поливальщик оторопел. — А откуда Ты, то есть Вы… — Ты, все правильно меня называл, Ты! Зови меня так: Ты — меня так дети все тут зовут. Дети не врут, — говорит дворник, — вот и зови меня просто Ты или Эй ты. Не обидно мне, зачем я обижаться буду? Я тебя тоже знаю, вижу твою машину. Красивый аппарат! Во! Я тебе говорю другое. Про звезды. И не только. Ни одна вещь не выглядит так, как она выглядит. Посмотри вот сюда, что ты видишь?

Вопрос показался Поливальщику странным, но он списал это на манеру речи: говорил дворник чисто, почти без акцента, но слова расставлял в каком-то странном порядке, и темп — словно чуждый русскому уху ритм был в его речи. Честно ответил: — Табуретку вижу, а что? Не табуретка разве?.. — ответил Поливальщик и посмотрел на дворника, ожидая продолжения… — Все видят табуретку! Но не все видят что-то кроме табуретки! Ни одна вещь, друг, слышишь? Ни одна вещь не является тем, чем она выглядит! Никогда и ни для кого. При этом каждый по-своему прав. Для тебя — это табуретка… — А для Тебя? — спросил Поливальщик. — А для меня это подарок от деда, которого я видел всего один раз в своей жизни. Он приехал к нам с этой табуреткой, сказал — сделал ее специально для меня. Я тогда на него смотрел такими же глазами, как ты сейчас на меня! Но время было такое. А это он на заводе сделал в свободное время и привез внуку. — Странный подарок! — сказал Поливальщик, глядя на простую старую и потертую табуретку. — О да, мой друг, более чем! — Дворник был таджиком, и это придавало его русской речи непередаваемое обаяние. — Я тоже удивился и спросил, почему табуретка, а дед ответил мне: «Ты еще молодой, дурной, суетной. Меня скоро не станет, я подумал, что тебе ее будет по-настоящему сложно потерять!»

Таджик встал со своей табуретки, улыбнулся. Глядя на Поливальщика, он тихо продолжил: — Знаешь! Он был невероятно прав! Именно таким я его и запомнил. Смеющимся надо мной, мамой и оригинальностью своей идеи. Я вижу его таким каждый раз, садясь на эту табуретку. Он был прав, ее, знаешь ли, оказалось чертовски сложно потерять. Вот с собой даже привез ее.

Поливальщик остался сидеть на улице, утонувший в собственных мыслях и воспоминаниях, вызванных этой историей. Ни одна вещь не выглядит так, как она выглядит. Сам не понимая, как и зачем, — то ли из благодарности, то ли просто потому, что этот странный персонаж точно должен понять его, — Поливальщик рассказал историю из своего детства.

В детстве мой день рождения был отличным поводом собраться для друзей моих родителей. Если у кого-то из них были дети, то взрослые их сопровождали. А у кого не было детей, те приходили просто так. Ну, конечно, мои друзья тоже приходили, но тогда для меня количество людей определяло количество подарков, и это было намного важнее. Для меня и моих друзей сам день рождения был не так важен — мы и так проводили почти каждый день вместе; поводом увидеться с людьми день рождения станет намного позже. Если честно, я больше любил взрослых гостей с настоящими подарками — с друзьями мы обычно дарили друг другу что-то из того, что находили дома, по принципу «не жалко». Лучшим подарком была книга, но этот тезис важно раскрыть до конца. Лучшим подарком книга была не для именинника, а для дарящего. Во-первых, у всех дома были книги, и выбрать одну из тех, что пылились на полке, было просто. Во-вторых… да в общем-то этого было достаточно. Взрослые друзья родителей же дарили настоящие подарки.

У моего друга Славика папа был моряк, поэтому в серванте на стеклянной полочке лежала целая коллекция сокровищ. Папа привозил Славику жвачку, и она хранилась на отдельной полочке. Каждый раз, когда мы приходили к нему, мы выстраивались в очередь, а Славик открывал сервант, словно тот был пещерой Аладдина, наполненной сокровищами. Он аккуратно доставал пожеванные жвачки и выдавал нам их. Иногда случалось чудо, и это было круче, чем выиграть в лотерею: тебе могла достаться та жвачка, у которой еще остался легкий намек на вкус. Там мы учились блефовать, скрывая удачу. Нельзя было выдать себя улыбкой и блеском в глазах. Такие жвачки лежали на отдельной полке — той, что для особых случаев и личного пользования. Попался — будь добр, сдай жвачку, получи обычную. Когда мы уходили, Славик вставал у двери, протягивал ладонь и степенно говорил: «Жвачки на базу». И мы возвращали их хозяину, тот относил свое сокровище обратно в пещеру. И горе тому, кто решил смухлевать, — двери Славкиной квартиры закрывались для разбойника навечно.

И вот на мой день рождения родители подарили мне целый блок жвачки Donald. Импортная, не с какой-то там мятой, а самая сладкая тутти-фрутти, да еще и с вкладышами в виде комиксов. Сто штук, сто жвачек, сто комиксов-вкладышей. Богаче того момента я не был ни разу в жизни. Мне подарили блок, но не разрешили открывать его до вечера, убрали на шкаф. Мама сказала: «Пусть он лежит на шкафу, а то ты сейчас все за раз сжуешь». Весь день был наполнен радостным предвкушением — на шкафу меня ожидала сотня жвачек и сто вкладышей с комиксами. Вкладыши были нашей детской валютой. Я весь день представлял себе, что теперь и у меня будет своя пещера Аладдина, теперь и я буду выдавать жвачки и собирать их «на базу». Вот оно, истинное богатство, и я его счастливый обладатель.

Пришли гости, все сели за стол. Горячее прошло для меня незаметно, да и торт не запомнился. Вот не помню, и все — был и был. Если честно, я ждал, когда все уже закончится, все уйдут и я останусь наедине со своим сокровищем. Я кончиками пальцев ощущал скользкую пленку, представлял, как мой ноготь царапает упаковку, которая нехотя разрывается, расползаясь. С сожалением смотрел на след от ногтя, что содрал краску с упаковки. Из мира грез меня вырвал голос мамы:

— Дети, смотрите, именинник приготовил для вас особый сюрприз! — И они побежали к ней. Я не сразу понял, что происходит. Стая гиен ведет себя милосерднее, разрывая на части беззащитную антилопу. Они смеялись, пихали друг друга локтями, наседали на маму все сильнее, ее руки, державшие мой блок жвачки, опускались все ниже… Минута. Всего минута — и все было кончено. Не поместившееся в детские рты было распихано по карманам. Ведь в приличной семье никто не станет проверять их, не так ли?

Я ушел в свою комнату и проплакал весь вечер, сидя в шкафу под одеждой, что висела на вешалках. Не хотел портить вечер, устраивать сцен, ругаться и требовать вернуть то, что было моим по праву. Родители бы не поняли. Весь вечер ко мне в шкаф по очереди ходили делегации родственников с дипломатическими миссиями. Мама сказала: «Сынок, ну зачем тебе сидеть здесь одному? Пойдем! Ведь это же твой день рождения!» А я ответил: «Да, но ведь и блок жвачки был мой!» Я видел, как маме больно, она, несомненно, винила себя в случившемся, но кто в том возрасте может отвлечься от себя ради чувств других людей? Папа зашел ко мне и сказал: «Ты ведешь себя как маленький ребенок». Не знаю, что он хотел сказать этим. Я просто отвернулся и ждал, пока он уйдет. Последней ситуацию попыталась решить бабушка: — Милый! Пойдем и не волнуйся! Я тебе куплю два блока жвачки! — Нет. И дело не в жвачке! — ответил я, пытаясь объяснить единственной, кто мог бы меня понять, но она перебила меня: — Вот еще глупости! А в чем же тогда? — спросила бабушка и, не дождавшись ответа, ушла обратно в гостиную.

Под вечер мама зашла ко мне в шкаф еще раз: «Сынок! Услышь то, что я хочу тебе сказать! Нет ничего хуже жадности! Я всегда старалась подавать тебе пример своими действиями! Делиться с близкими людьми — это огромная радость! И я очень надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь это!»

Поливальщик уже рассказывал эту историю раньше, но обычно на этом моменте она заканчивалась. В этот раз история не оборвалась с уходом мамы. Сам Поливальщик продолжил:

Ни одна вещь не является тем, чем выглядит для других. Это была совсем не жадность. Жадность — это про нежелание делиться своим. В своих мечтах я большую часть времени представлял, как буду делиться своей жвачкой с друзьями, давать целую жвачку маме или папе, когда им будет грустно. А они будут по дороге на работу надувать пузырь, кивать головой соседу и говорить: «Сын угостил жвачкой».

Поделиться можно лишь тем, что принадлежит тебе. Чем ценнее это, тем приятнее делиться — самым дорогим своим сокровищем. Этим ты показываешь, что те, с кем ты поделился, невероятно важны для тебя. Для того чтоб оценить твой дар, важно, чтоб одариваемый понимал и осознавал всю ценность дара для тебя самого. Богач, давший тысячу нищему, и не заметит. Нищий, отдающий последний кусок своему псу, теряет намного больше, и тем ценнее его дар. Дар — это всегда жертва. Но не всегда жертва — это потеря. Перед тем как поделиться своей радостью с кем-то, важно ощутить ее самому в полной мере. Потому что когда ты делишься от чистого сердца, то делишься не вещью, а чувствами. Своими переживаниями и радостью.

Но дело было совсем не в том, что мама отдала его блок и не захотела забирать у детей жвачку обратно. Все дело было в том, что она повела себя так же, как и все взрослые. Для нее в тот вечер было важно, что другие взрослые подумают о ее сыне. О том, как она воспитывает своего сына. Она даже не попыталась понять, что именно обидело ребенка. Ведь в жизни все иногда немного не так, как может показаться на первый взгляд. Ни одна вещь не является тем, чем она выглядит.

Маленький Поливальщик, конечно, не мог знать всего этого, ему просто было плохо, он страдал, потому что не успел по-настоящему ощутить этот блок своим. Потому что не смог объяснить это родителям. Дворник слушал историю Поливальщика, не перебивая, а затем сказал: «Знаешь, друг, ты же уже не тот мальчик. Но тот мальчик все еще с тобой. Исправь то, что было. Купи ему блок жвачки. Только ему. Не себе. Поверь, ему станет легче».

Поливальщик кивнул. Эту историю он рассказывал не раз. Но в этот раз что-то было по-другому. Поливальщик попрощался с дворником и отправился за жвачкой. Удивительно, но важные вещи часто лежат на поверхности. Так близко, что дотянуться до них получается, только перестав смотреть в глубину. Со жвачкой все оказалось не так просто. Конечно, не так, как в детстве Поливальщика, но купить блок в магазине у него не вышло. Подушечки «Орбит» и «Дирол» — пожалуйста. Блок жвачки, да еще и со вкладышами? Давно не продаются. Ему посоветовали поехать на рынок. Поливальщик отправился домой. Ночью ему не нужно было ехать на работу — Поливальщика ждал выходной.

Воскресенье

Поливальщик проснулся рано. Встал с кровати и оглядел свою квартиру, поджимая губы, и, одевшись, вышел на улицу, надув ноздри. Что-то с самого утра пошло не так. Но вот что именно — было совсем непонятно! Никого вчера не обливал — значит, и совесть не мучила. Также он заметил, что, совершая что-то хорошее и полезное для других, он чувствует себя значительно веселее. Особенно теперь, когда о «своем» мечтать из-за проклятия не выходит. Вчера, вернувшись из магазина, Поливальщик, поддавшись странному импульсу, отправился делать мир немного лучше — он тщательно помыл весь свой подъезд. Но настроение было отвратительным. Причин такого настроения Поливальщик обнаружить не смог; единственное, что пришло ему в голову, — завтра рабочий день, и придется опять решать, обливать людей или нет.

Отправился на рынок за жвачкой, ходил и искал ту самую, но Donald уже давно не купить. Надеялся, что попадется еще что-то, пусть из девяностых: блок «Турбо» или «ЛавИз» вполне мог подойти. Вдруг вынырнул из собственных мыслей вслед за чем-то очень приятным. Легкий фруктовый аромат словно нитью вел Поливальщика меж прилавков, и вот он уже стоял перед развалом с персиками. Пусть не «тутти-фрутти» — неважно. Аромат персиков напомнил забытый вкус жвачки с вкладышами, на которых были изображены гоночные машины. Раздражение боролось с радостью, которую он испытал, почувствовав персики.

— Плохой день, да? — Что, простите? — переспросил Поливальщик. — У вас! Я говорю: у вас плохой день, так? — оказалось, это к нему обратился продавец персиков. — Ну да! Как-то с утра не заладилось! Настроение ни к черту! — Поливальщик сам не понимал, откуда такая откровенность и с чего вообще он решил поддержать разговор. — А у вас персики пахнут жвачкой, как в детстве! — Ага! Вкусно, как «Орбит» оливье! Ха-ха, не обращайте внимания, была такая реклама, а мое чувство юмора… ну, такое оно. Вот, возьмите персик. Вкусный, как жвачка «Турбо». А может, у вас настроение ни к черту потому, что завтра понедельник?

Хозяин лотка выглядел необычно: одетый в недешевую и светлую одежду, он казался чуждым элементом на рынке. Впрочем, речь его также была непонятна: вроде слова все простые, но мысль ускользала от растревоженного сознания Поливальщика. Продавец продолжил, угощая нарезанным на дольки персиком:

— Я никогда не любил воскресенья… Всегда в них было что-то ускользающе противное. То есть вроде бы просто день недели, не хуже и не лучше, чем другие. Но! Я всегда, сколько себя помню, терпеть не мог воскресенья. А если по-честному, то дело даже не в самом воскресенье, а в последнем дне отдыха. Однажды понял: проблема моя была связана именно с «завтра», а не с воскресеньями… Потому что в понедельник мы всегда должны сделать больше, чем в любой другой день! Ведь сил-то много накопилось! Я испортил себе много воскресений! Пока однажды не понял: сам у себя ворую.

Расчеты продавец проводил вслух, сопровождая их щелчками костяшек на счетах, которых Поливальщик не видел уже лет двадцать. Математика выходила занимательной. Предположим, человеку повезет и он проживет сто лет — это тридцать шесть тысяч пятьсот дней. Прибавим еще двадцать пять февральских високосных. Как ни крути, но каждый седьмой из них будет воскресеньем. А значит, в жизни будет минимум пять тысяч двести семнадцать дней. А это только те дни, когда мы грустим без поводов. Без того, что подкинула вселенная. Хотя, будем честны, пять тысяч дней — это очень сложное число, давай упростим, пересчитав в годы. Четырнадцать лет и три месяца грусти и печали. Вот мне двадцать пять всего, а это — как если бы больше половины всех моих дней я был несчастен. Или, еще хуже, полжизни прожил как-то и с тех пор все остальное время страдаю. Поливальщик увлекся и попросил посчитать для своих сорока лет.

Оказалось, что Поливальщик живет уже больше четырнадцати с половиной тысяч дней и из них чуть больше двух тысяч — воскресенья. Триста недель, почти семьдесят месяцев. Поливальщик судорожно пытался перестроить свое сознание под очередное число. Магия чисел захватила Поливальщика: оказалось, что один и тот же срок, записанный в днях, неделях или месяцах, вызывал самые разные эмоции в его душе.

Продавец посмотрел на Поливальщика и задумчиво продолжил:

— Вот тебе сорок, и, дай бог, проживешь еще шестьдесят лет. У тебя впереди еще три тысячи сто тридцать воскресных дней. Восемь лет жизни по воскресеньям, дорогой мой! Задумайся вот о чем: Восемь лет ты будешь несчастным. Восемь лет ты будешь переживать, сам не зная из-за чего! Восемь лет твоей жизни коту под хвост!

Прожить всю жизнь счастливыми не получится — мы же не в сказке. Но одно маленькое обещание дать себе под силу: что бы ни было дальше, воскресенье — день счастья. Сегодня. Сейчас. Ты просто реши для себя, сейчас. Через неделю. Просто каждый раз принимай решение, проснувшись с утра.

Мне помогло. Мне стало очень легко — ведь по воскресеньям я стал жить моментом здесь и сейчас. Остальные шесть дней, которые когда-то казались мне счастливыми по сравнению с тяжкими воскресеньями, теперь же стали даваться мне тяжелее. Я был занят поисками в оставшиеся дни. Тут Поливальщик не выдержал и задал вопрос: «Поисками чего, простите?» — «Счастья, конечно! Мой дед сказал мне, что смысл жизни в том, чтоб жить счастливо. А затем добавил: самое сложное в жизни — это понять, что значит быть счастливым именно для тебя».

Поливальщик шел домой с пакетом персиков, погруженный в свои мысли.

Счастье не может быть где-то. В вещах, которыми хочется обладать, будь то жвачка или новая машина, телефон или что-нибудь еще. Счастья не найти в другом человеке: слишком это хрупко и эгоистично — взвалить эту ответственность на чужие плечи. Негде искать счастья, кроме как в самом себе! Я могу быть счастлив здесь и сейчас. А могу быть здесь и сейчас несчастлив. И только это важно! Только это имеет значение, и неважно, буду ли я счастлив завтра, буду ли я несчастлив сегодня вечером. Я ведь не сегодня вечером, не завтра буду жить. Я живу прямо здесь и сейчас. А как принять решение про здесь и сейчас, Поливальщик учился всю эту неделю.

«Вселенная отправит учителя тогда, когда ученик будет готов», — так Савелию сказал Теодор. Поливальщик замер на месте: Вселенная посылала ему не знаки все это время. И продавец на рынке, и дворник, и тот парень со звездами, и дед Савелий, да даже тот колдун. Поливальщик остановился, пораженный важной мыслью. То, что он считал проклятьем, не являлось таковым. Даже сам Колдун сказал «заклятье». Они появлялись тогда, когда Поливальщик был готов услышать их.

А теперь он знал, что быть счастливым — это выбор. Выбор, который человек делает каждый день, каждое мгновенье жизни. И никто и ничто не может заставить тебя быть счастливым или несчастным — только ты сам. Никакое проклятье и никакие колдуны, проблемы на работе или несправедливость, которую ты видишь, — это все лишь декорации. Каждый делает свой выбор, каждый день, каждую секунду выбирает, быть счастливым или не быть, делать что-то для других или просто мечтать о том, как хорошо жить в мире. И еще Поливальщик знал ответ на вопрос, что именно ему нужно для счастья в этой жизни.

Поливальщик трясущимися руками набрал номер, который знал наизусть, и проговорил скороговоркой, едва с той стороны ответили: «Привет! Хочешь персиков? Вкусные, как жвачка из детства!» — «Приезжай, пойду чайник поставлю», — ответила Оленька.